Банк рефератов содержит более 364 тысяч рефератов, курсовых и дипломных работ, шпаргалок и докладов по различным дисциплинам: истории, психологии, экономике, менеджменту, философии, праву, экологии. А также изложения, сочинения по литературе, отчеты по практике, топики по английскому.
Полнотекстовый поиск
Всего работ:
364141
Теги названий
Разделы
Авиация и космонавтика (304)
Административное право (123)
Арбитражный процесс (23)
Архитектура (113)
Астрология (4)
Астрономия (4814)
Банковское дело (5227)
Безопасность жизнедеятельности (2616)
Биографии (3423)
Биология (4214)
Биология и химия (1518)
Биржевое дело (68)
Ботаника и сельское хоз-во (2836)
Бухгалтерский учет и аудит (8269)
Валютные отношения (50)
Ветеринария (50)
Военная кафедра (762)
ГДЗ (2)
География (5275)
Геодезия (30)
Геология (1222)
Геополитика (43)
Государство и право (20403)
Гражданское право и процесс (465)
Делопроизводство (19)
Деньги и кредит (108)
ЕГЭ (173)
Естествознание (96)
Журналистика (899)
ЗНО (54)
Зоология (34)
Издательское дело и полиграфия (476)
Инвестиции (106)
Иностранный язык (62791)
Информатика (3562)
Информатика, программирование (6444)
Исторические личности (2165)
История (21320)
История техники (766)
Кибернетика (64)
Коммуникации и связь (3145)
Компьютерные науки (60)
Косметология (17)
Краеведение и этнография (588)
Краткое содержание произведений (1000)
Криминалистика (106)
Криминология (48)
Криптология (3)
Кулинария (1167)
Культура и искусство (8485)
Культурология (537)
Литература : зарубежная (2044)
Литература и русский язык (11657)
Логика (532)
Логистика (21)
Маркетинг (7985)
Математика (3721)
Медицина, здоровье (10549)
Медицинские науки (88)
Международное публичное право (58)
Международное частное право (36)
Международные отношения (2257)
Менеджмент (12491)
Металлургия (91)
Москвоведение (797)
Музыка (1338)
Муниципальное право (24)
Налоги, налогообложение (214)
Наука и техника (1141)
Начертательная геометрия (3)
Оккультизм и уфология (8)
Остальные рефераты (21692)
Педагогика (7850)
Политология (3801)
Право (682)
Право, юриспруденция (2881)
Предпринимательство (475)
Прикладные науки (1)
Промышленность, производство (7100)
Психология (8693)
психология, педагогика (4121)
Радиоэлектроника (443)
Реклама (952)
Религия и мифология (2967)
Риторика (23)
Сексология (748)
Социология (4876)
Статистика (95)
Страхование (107)
Строительные науки (7)
Строительство (2004)
Схемотехника (15)
Таможенная система (663)
Теория государства и права (240)
Теория организации (39)
Теплотехника (25)
Технология (624)
Товароведение (16)
Транспорт (2652)
Трудовое право (136)
Туризм (90)
Уголовное право и процесс (406)
Управление (95)
Управленческие науки (24)
Физика (3462)
Физкультура и спорт (4482)
Философия (7216)
Финансовые науки (4592)
Финансы (5386)
Фотография (3)
Химия (2244)
Хозяйственное право (23)
Цифровые устройства (29)
Экологическое право (35)
Экология (4517)
Экономика (20644)
Экономико-математическое моделирование (666)
Экономическая география (119)
Экономическая теория (2573)
Этика (889)
Юриспруденция (288)
Языковедение (148)
Языкознание, филология (1140)

Реферат: Существует два варианта перевода ис­пользованного в оформлении обложки средневекового латинского изречения. Буквальный: сеятель Арепо держит ко­лесо в работе к

Название: Существует два варианта перевода ис­пользованного в оформлении обложки средневекового латинского изречения. Буквальный: сеятель Арепо держит ко­лесо в работе к
Раздел: Остальные рефераты
Тип: реферат Добавлен 13:26:21 20 сентября 2011 Похожие работы
Просмотров: 20 Комментариев: 1 Оценило: 0 человек Средний балл: 0 Оценка: неизвестно     Скачать

SATOR

AREPO

TENET

OPERA

ROTAS

Существует два варианта перевода ис­пользованного в оформлении обложки средневекового латинского изречения. Буквальный: сеятель Арепо держит ко­лесо в работе (крутящимся), и пере­носный: сеятель Арепо умеряет трудом превратности судьбы. Для Веберна эта формульная фраза являлась символом предельной творческой ясности, лако­ничности и наглядности (FaBlichkeit), к которым он стремился и в своих про­изведениях.

ΤΕΟΔΟΡ Β. ΑΔΟΡΗΟ

Философия новой музыки

ΛΟΓΟΣ XXI век

ББК 87.3 УДК316 А 28

Данное издание выпущено в рамках программы Централь­но-Европейского Университета «Translation Project» при поддержке Центра по развитию издательской деятельности

(OSI-Budapest) и института «Открытое общество. Фонд Содействия» (OSIAF-Moscow)

Адорно Т.

А 28 Философия новой музыки. Пер. с нем. / Перевод Б. Скуратова. Вст. ст. - К. Чухрукидзе. М.: Логос, 2001.-352 с.

ISBN 5-8163-0013-Х

© Suhrkamp Verlag, 1969.

© Издательство «Логос». Москва, 2001.

© Б.М. Скуратов, перевод с немецкого.

© К. Чухров, вступительная статья.

© Н. Пирцхалава, художественное оформление, 2001.

СОДЕРЖАНИЕ Кети Чухров. Интродукция . . .7

Предисловие . . . . .37

Введение .' . . . .42

Отбор материала. - Новый конформизм. -Ложное музыкальное сознание. - «Интеллек­туализм». - Радикальная музыка неустраши­ма. - Антиномичность новой музыки. - Обез-различивание. - По поводу метода.

Шёнберг и прогресс . . . .77

Потрясение понятия «произведение искусст­ва». - Тенденция материала. - Шёнберговская критика видимости и игры. - Диалектика одиночества. - Одиночество как стиль. — Экс­прессионизм как объективность. Сплошная организация элементов. — Тоталь­ная разработка тем. - Идея двенадцатитоно­вой техники. - Покорение природы через му­зыку. - Переворот в сторону несвободы. Додекафонический мелос и ритм. - Диффе-ренцированность и погрубение. - Гармония. -Инструментовка. - Двенадцатитоновый кон­трапункт. - Функция контрапункта. — Форма. Композиторы. - Авангард и теория. - Отказ от материала. - Познавательный характер. — Отношение к обществу.

Стравинский и ^реставрация . . . 223

Подлинность. - Отсутствие интенционально­сти и жертва. - Шарманка как прафеномен. -«Весна священная» и негритянская пластика.

- Технические элементы в «Весне священ­ной». - «Ритм». - Идентификация с коллек­тивом.

Архаика, модернизм, инфантилизм. - Перма­нентная регрессия и музыкальные образы. -Психотический аспект. — Ритуал. - Отчужде­ние как объективность. - Фетишизм средств.

- Деперсонализация. - Гебефрения. - Катато-ника. - Музыка о музыке. - Искажение есте­ственного и упрощенчество. - Распад време­ни. - Псевдоморфоз по образцу живописи.

Теория балетной музыки. - Типы слушания. -Надувательство с объективизмом. - Послед­ний фокус. - Неоклассицизм. - Попытки экс­пансии. - Шёнберг и Стравинский.

Список упомянутых музыкальных сочинений . 339 Заметка ..... 342

Кети Чухров ИНТРОДУКЦИЯ

За этой книгой уже несколько лет охотятся музыковеды, композиторы и искусствоведы, и вот она выходит на рус­ском языке, когда ажиотаж несколько поутих. Тем не ме­нее, до сих пор, имена Шёнберга, Берга и Веберна произ­водят эффект заклинания и служат в устах произносящего их гарантом знания о том событии в музыке, которое про­изошло благодаря открытию нововенцев. Адорно, ученик Берга по композиции, уверенно оккупировал территорию их открытия, поместив ее в контекст собственных диалек­тических штудий. Его «Философия новой музыки», наряду с его же «Социологией музыки», приобрела статус про­граммного и канонического сочинения, поставившего в свое время все точки над «i»; однако сейчас, на пороге XXI века, фигурируя рядом с ультрасовременными темами:

модели субъективации в искусстве, глубины и поверхно­сти, социального психоанализа, - данный текст приобрета­ет новое значение, выступая в роли точки отсчета для но­вой полемики в философии искусства. Попытаемся обо­значить основные узлы этой полемики.

В «Философии новой музыки» диалектической крити­ке подвергаются две композиторские школы: нововенская (Шёнберг, Берг и Веберн) и неоклассицистическая в лице Стравинского. И хотя формально Адорно не отдает пред­почтения ни одной из них, он, безусловно, выступает в

7

Кети Чухров

роли апологета австро-немецкой традиции. Личностные причины такой позиции достаточно ясны, но нам постфак­тум интересна не иерархия между этими двумя методами музыкального мышления, а мотивация каждого из них. Обе эти альтернативы наследуют кризис, в котором оказа­лась постромантическая музыка к началу XX века. Глав­ным центром этого кризиса была Вена, потому что именно она полтора века несла на себе бремя музыкальной столи­цы. Здесь метаморфировали и развивались ключевые стили выражения, создавались основные виды музыкальной формы. Именно в австро-немецкой музыкальной традиции сформировалась этика возвышенного, которая к концу XX века, когда достаточно окрепла и французская компози­торская школа, стала терять доминирующие позиции.

Поиск истины в возвышенном оставался главной це­лью музыкального перформанса и для Вагнера. Однако Ницше, показывая ложность поиска, предпринятого Ваг­нером через реформацию театра, порывает с ним, и не­сколько нарочито, но все же склоняется к романскому «по­верхностному» музыкальному письму. С появлением в восточной Европе сильной романтической школы в лице Листа и Шопена, а также школы импрессионистов во Франции начинается настоящий спор о методах письма (прекрасно отображенный в двух романах начала XX века - «Жане-Кристофе» Ромена Роллана и «Докторе Фаустусе» Томаса Манна). Шёнберг застал его в самом разгаре. Ме­тоды развития музыкальной формы, как малой, так и круп­ной, приобретали чрезмерную предсказуемость и последо­вательность. Французская школа импрессионизма доволь-

\\нтродукция

но легко вышла из этого тупика, предложив развивать фак­туру в сторону тембральных нововведений, экспериментов в оркестровке, внедрения новых ладов. Эти эксперименты изменили технику письма и способствовали появлению новой визуальной образности, новых предложений в ис­пользовании инструментальных средств, однако француз­ской музыке по-прежнему не хватало идеологичности, той экстрамузыкальной цели, которая питала немецкую музы­ку. И тем не менее, французские композиторы упорствова­ли в освобождении композиции от этических задач, в ог­раничении смысловых фигур в музыке.

Шёнберг и Стравинский (хотя последний и не был французом) отразили в своем в творчестве полярные фигу­ры музыкальной мысли: исключительную аутентичность, которая, найдя выход в двенадцатитоновой технике, уко­ренилась в этой почти аскетичной скудости, и «музыку о музыке» Стравинского, подвергшей все стили бесконеч­ному размножению.

В немецкой музыке, начиная с Бетховена, произведе­ние строилось по принципу выражения метафизического содержания, иначе говоря, смысл выражаемого - гораздо глубже и больше, чем то, что номинально вмещает в себя звукоинтонационная фигура, которая в то же самое время реализуется как печать субъективной мысли. Это не обяза­тельно предполагает отображение реального переживания автора, скорее - наличие в музыкальной мысли одной главной тематической мотивации, ассоциируемой с фор-мообразующей идеей. Эта идея есть одновременно идея субъекта, ибо ее выражение выстраивает всю интенцио-

Кети Цухров

нальную структуру произведения. В разных жанрах по­добная идея-субъект может работать по-разному. В сонат­ной форме, эта экспозиционная тема (которая является основополагающей и для симфонии) подвергается разра­ботке, сталкивается с побочной темой и подтверждается как «истинный» смысл произведения в репризе. Все темы бетховенских симфоний антропоморфизированы, в том смысле что они реализуют конкретное движение воли. Безусловно, Бетховен очень далек по средствам выражения от атональной музыки, но, как это неустанно повторял Ве-берн, наиболее далеко из нововенцев ушедший от музыки XIX века, бетховенская мотивация письма, глобализация замысла и мистериальность всегда служили им образцом для подражания.

Однако чтобы пояснить, что мы имеем в виду под ау­тентичностью, остановимся на методе двенадцатитонового письма. Веберн очень коротко и ясно объяснил переход от тональной семиступенной композиции к хроматической и атональной двенадцатиступенной:

«.. .Так исчезли эти два лада (мажор и минор), уступив место одному-единственному звукоряду - хроматической гамме. Возникли гармонические комплексы такого рода, что, опора на основной тон стала беспредметной. Это про­изошло в период между Вагнером и Шёнбергом, первые произведения которого были еще тональными. Рухнуло то, что в период от непосредственных предшественников Баха и до наших дней составляло основу музыкального мышле­ния: мажор и минор исчезли. Шёнберг образно выразил это так: из двуполости возник сверхпол!»

10

Интродукция

Тональное письмо, использующее три функции (тони­ку, субдоминанту и доминанту с их обращениями, а также временные модуляции в соседние тональности), циркуляр-но, строится на вечном возвращении в исходную тональ­ность. Двенадцатитоновое атональное письмо - серийно. Серия (ряд) вмещает в себя любое возможное соотношение двенадцати звуков с одним ограничением - в пределах се­рии ни один из тонов не может повториться. Однако сам ряд, в виде обращения, противодвижения или обращения противодвижения может и должен повторяться как можно чаще, ибо именно его повторение обеспечивает ту связь, которая в тональной музыке обеспечивается переменным проведением темы в основной тональности. Кроме того, тематический материал больше не нуждается в мелодиче­ском рисунке, его роль исполняет ряд. Перекочевавшие в двенадцатитоновую композицию период и восьмитактовое предложение, на котором строится музыкальная мысль, становятся неузнаваемыми, а то и вовсе исчезают, хотя Веберн всячески настаивает на их сохранении. Однако по­следствия Новой музыки, сказавшиеся уже у следующего поколения композиторов, унаследовавших письмо сериями (например, у Булеза), прекрасно подтверждают эту пози­цию. Опасность ломки периода, безусловно, является не­отъемлемой частью отмены тональности, и предполагает еще более радикальный уход от традиционной фразировки. Элемент качественный - изменение звуковысотных соот­ношений — повлек за собой модификацию соотношений количественных. Восьмитактовое предложение держится на логике завершения, которое осуществляется через суб-

11

Кети Чухров

доминанту и доминанту к тонике. В двенадцатитоновой композиции фигура подобного завершения аннулируется;

завершение тождественно исчерпанию ряда; это значит, что роль количества становится преобладающей, порой даже мистической. С изменением количественной сущно­сти музыкального высказывания изменяется и длитель­ность произведения. Это происходит не сразу, ибо, хотя Шёнберг и его ученики постепенно шли к разрушению тональности, окончательно метод двенадцатитоновой ком­позиции как таковой сформировался в начале 20-х. Воз­никла опасность полного исчезновения крупных форм, ибо такие масштабные сочинения, как «Песни Гурре» Шёнбер­га, «Воццек», или «Лулу» Берга могли иметь место лишь благодаря тексту или формальному сюжету. Если ряд вме­сте с обращениями исчерпан, то мотивация произведения исчерпана соответствующим образом. Шёнберг и Берг всю жизнь боролись за крупную форму, с малыми формами смирился лишь Веберн. Выяснение того, кто из них был ближе к истине, или какой длительности больше соответ­ствует сериальный метод, вероятно, вопрос будущего. Важно другое: произошла концептуальная интенсифика­ция временения произведения. Причем, это было вовсе не коренное его изменение, но усугубление того, к чему стремилась австро-немецкая музыка на протяжении всей своей истории. А именно: к предельному обобщению смысла, его абстрактности. Это свойство выделяет и Ве­берн, приводя в качестве примера абстрактность связей у позднего Баха, в его в «Искусстве фуги». Это очень пока­зательный пример, ибо у Баха в прелюдиях и фугах про-

12

Интродукция

изошло окончательное формирование темперации. С дру­гой стороны, он все еще близок к эпохе церковных ладов, когда мажор и минор только формировались. В отличие от других барочных композиторов, Бах наиболее активно ис­следовал пределы тональности. Осуществляя ее структу-рацию, он был потенциально близок к отмене тональности. Это хорошо заметно не только в «Искусстве фуги», но и в фугах Хорошо Темперированного Клавира, где принцип движения одного голоса, безусловно, образует гармонию с вертикалью, но допускаемые им хроматизмы до сих пор, по прошествии двух с половиной веков, не теряют неожи­данности. Внутри темы в фуге всегда есть некий произ­вольный бросок, подвергающий тональность мимолетному сомнению.

Итак, возвращаясь к новым средствам временения, можно сказать, что, несмотря на сложнейшие полифониче­ские изыскания, музыка нововенцев достигает предельной вертикальности, сжатия времени (особенно у Веберна), его экономии. Получается это за счет того, что из предложения изымаются все «рамплиссажные», по выражению Р. Щед­рина, элементы, которые раньше заполняли время периода вглубь и вширь. Как только мы подходим к концепту вре­мени, начинаются взаимные оправдания и обвинения. Адорно настаивает на том, что у Стравинского, в отличие от школы Шёнберга, время метаморфирует в пространст­во. Э. Паунд - страстный апологет временных позиций Стравинского в музыке, в своем трактате о гармонии тоже упоминает пространство, однако в ином контексте - это

13

Кети Чухров

уже time-space - время-пространство, которое опять-таки противопоставляется в качестве горизонтальной гармонии «вертикальному месиву» школы Шёнберга. Итак, Адорно настаивает на исчезновении времени из музыки Стравин­ского вообще. Паунд, напротив, утверждает, что именно ритмика Стравинского позволяет ему адекватно «нарезать» временные куски и уместить в них расстояния от одного звука-удара к другому. Поэтому у него и заходит речь о времени-пространстве; промежуток между звуками - это еще и расстояние, как высотное (пространственное), так и временное. Но надо учесть, что разговор о времени идет здесь между Стравинским-Паундом и Адорно-Шёнбергом с разных позиций. Стравинский отказывается от времени «внутреннего состояния субъекта и событий, действующих на его сознание». Его интересуют законы реального онто­логического времени - отсюда и поиск дорефлексивного статуса природы, и пра-коллективности. Свой выбор он объясняет цитатой из Сувчинского: «Один тип музыки развивается параллельно онтологическому времени.. Дру­гая же (Шёнберг подходит под это определение другого типа времени - К. Ч.) опережает и нарушает этот про­цесс. В первом случае важно единообразие, во втором -контраст».

Итак, музыкальная фигура не должна уходить от те­чения времени, то есть подвергаться варьированию (ос­новной принцип развития нововенской школы), поскольку единообразие дает эффект только с течением времени. Та­кое временение относится к музыкальному материалу пре­дельно буквально, то есть оно не метафизирует над хроно-

14

Интродукция

сом, пытаясь оставить восприятие материала тождествен­ным его свершению. В этом случае музыкальная фигура подчиняется законам времени, а не наоборот, как у Шён­берга. И с этой точки зрения Стравинский и Паунд могут считать штудии нововенцев «вневременными». Однако то, что для Стравинского является символом временения, Адорно интерпретирует как «замораживание» времени:

«Музыка Стравинско избегает диалектической полемики с протеканием музыкального времени, составлявшей сущ­ность всей великой музыки, начиная с Баха», - пишет он.

«Диалектическая полемика» - это то бетховенское зерно вариативного развития, которое невозможно без субъекта, причем субъекта пассионарного. Она наиболее ярко явлена у Шёнберга, ибо он, несмотря на новую тех­нику, настаивает на декламационных достижениях немец­кой музыки. Кроме того, что декламация излагает музы­кальное содержание путем наиболее контрастных скачков, предельно самообновляясь при этом, она содержит амби­цию интенсивности выражения, «экспрессивную динами­ку», как ее называет Адорно (в противовес математичности и механичности времени у Стравинского), осуществляю­щего трансфер переживания. Несмотря на то, что в «Лун­ном Пьеро» шёнберговское sprechstimme предельно фор­мализуется, в нем еще сохраняется та специфическая теат­ральность, которая созидала драматургическую ось произ­ведения со времен Баха. То есть эта звукоинтонационная фигура не позволяет венской школе уйти от необходимо­сти выстраивать драму с полным набором составляющих:

конфликтом, напряжением, ослаблением, экспрессивными

15

Кети Чухров

приемами, - как бы насильно включающим слушателя в конфликт интонационных фигур. Несмотря на то, что ис­конно декламационные фигуры имеют итальянское проис­хождение и использовались главным образом в опере, они, укоренившись в немецкой музыке, образовали особое ми-метирование трагедийности в инструментальной музыке. Однако именно оно на пороге XX века перестало воспри­ниматься как фигура возвышенного, превращаясь в ана­хронизм. Это, вероятно, и стало причиной столь внезапно­го включения Вагнера в список регрессивных композито­ров. Безусловно, растворение декламационной фигуры в додекафонной серии отчасти эту фигуру спасает, так как изымает из восприятия элемент прямого чувственного со­участия, но в ней все-таки остается уверенность в неотме-нимости выраженного в фигуре смысла, некое сверхзначе­ние, которое уже в конце 30-х стало восприниматься как ложный пафос, интонационный анахронизм, суррогат «возвышенного». Этой участи избежал лишь Веберн, сжав временную, тематическую фигуру до одного звука. У него уже очень сложно вычленить диалектику, как временную, так и звуковысотную, и, вероятно, поэтому Адорно не­сколько враждебен к его проекту, в котором вся сочность протекания сжалась в строго симметричный кристалл. Произошло это за счет того, что серия полностью лиши­лась линейной цельности, она сохранилась в виде последо­вательности тонов, (то есть сохранила количественные параметры), но абсолютно расслоилась с тембральной точ­ки зрения, подвергнувшись рассыпанию по разным инст­рументальным или голосовым партиям. Позднее эти прие-

16

Инотроф*

мы назвали пуантилизмом. Отказ от динамической®. которая у Шёнберга и Берга все-таки оставалась к* ской, позволяет Веберну стоять несколько особняюи этой причине, вероятно, его апологетом в споре с If гом выступал Булез. Веберн действительно стал пив фигурой в споре за и против открытий нововенй Адорно он слишком техницировал прием и лиши» зицию экстенсивности, математизировал ее (не ποίη Веберн был единственным из нововенцев, кто со»» вал Стравинскому и видел в его «реализме» подл метафизику); для Булеза же - Веберн стоит особня» он единственный замкнул все развитие на первонаг материале, ему удалось не просто воспользоваться как средством построения материала, но вывест(В новые структуры, не опирающиеся на прежнюю,·· ную инфраструктуру.

Булез выделяет следующие структурные пе)·. которых не смог избежать Шёнберг, - это - устоГ мелодии с аккомпанементом, контрапункт главно* бочных голосов, а также смешение темы и серий1 того, Булез проблематизирует сосуществование У· новных признаков двенадцатитоновой композ»-принцип варьирования и контрапунктические ст)? На это противоречие указывал и Стравинский, to важно понять, что признание за композитором но»"· трапунктической стратегии заведомо предполагает емственность, и позицию новатора. Поэтому Я крупный композитор той эпохи пытался узурпирони-трапункт собственным стилем. У Шёнберга кон-У

Кети Чухров

активнее развивается по вертикали, чем по горизонтали, как у Стравинского; то есть ему нужен для выявления всех контрапунктических связей как можно более обширный регистр, другое поле свершения темы; Стравинский же, напротив, воспроизводит уже опробованные контрапунк­тические модели, активизируя качество, стиль движения внутри темы — баховский или добарочный, но суть в том, что даже вне условий контрапунктной структуры в собст­венном смысле слова он воссоздает его мелодический ри­сунок, тот, который присущ лишь контрапункту как фор­ме, и, таким образом, показывает, что если в Бахе Веберну важна потенциальная произвольность, то ему важнее пере­дать сам стиль схоластического звучания мелодической фигуры.

Возвращаясь к выделенному Булезом противоречию, следует сказать, что для Шёнберга и его учеников вариа­тивность вовсе не противоречила контрапункту. Напротив, в каноническом звучании они умели усмотреть методы ускользания, а эпизоды с «анархическими» интервалами, воспринимаемыми на слух как произвольные, подверга­лись четкому математическому отбору. Веберн в своих лекциях отмечает именно этот парадокс, когда описывает методы варьирования внутри ограниченной имитационной структуры контрапункта нидерландской школы. Поэтому можно предположить, что Булеза в этом противоречии волновала не сама несовместимость двух технологий письма, а не скрываемая никакими серийными приемами «анархичность» Шёнберга. То есть по технике - это стро­гий расчет, а по звучанию - аффект.

18

Интродукция

Однако Булез слишком резко отгораживает методоло­гию письма Веберна от шёнбергианской. Безусловно, Ве­берн, сам того не зная, ушел от классических экспрессио­нистских моделей выражения, но оставался приверженным тому истоку появления серии, который установил Шён­берг. Ибо она возникла не только из необходимости фор­мальной перемены средств, но также из произвольных ме­таний, из экспериментов, связанных в первую очередь с поиском новых, более интенсивных форм экспрессивно­сти. Причина, по которой не должен повторяться тон, свя­зана не просто с требованием симметрии формы периода. Избежать намека на тональность, изымая повторный тон, -это вторичная, инструментальная цель. Главное же в том, что отмена повторного тона в серии (ряде) - это интонаци­онное условие перманентного трансцендирования, средст­во придания абстрактной идее чувственности, неопосредо­ванной приемами успокоения. Повторный тон представля­ет именно такую «опасность» комфортной локализации. Кроме того, он в условиях неповторяемого варьирования, образует «паразитарную» временную единицу, то есть ос­танавливает движение. Ряд у Шёнберга несет именно та­кую смысловую нагрузку.

«Е первых моих сочинениях, - пишет Шёнберг, - соз­данных в новом стиле, именно экспрессивные вольности, особенно сильные, привели меня к изысканиям в области формы».

Другое дело, что Шенберг открыл прием, опередив­ший собственные цели, пригодный для использования им даже не предполагаемого.

19

Кети Чухров

Композиторы следующего поколения использовали серийность не только на интервалы, но и на микроинтер­валы, звукокомплексы, длительность, интенсивность и атаку. Эти задачи в какой-то мере удалось решить Вебер-ну. Вот почему Шёнберг, сделав столь радикальное откры­тие, сразу оказался позади своей эпохи — его использовали для других идеологических целей, которые уже были слишком далеки и от глобально-пантеистических проек­тов, как у Веберна, и от проектов гуманистических, как у Шёнберга. Но самое главное то, ради чего создавалась се­рия - умножение смыслов через аффект, было редуциро­вано сериалистами 50-х (Ноно, Пуссер, Булез, Штокхаузен, Лигети) до многоуровневых сериальных конструкций. В этом парадокс сериального метода. В исполнении Шёнбер­га он предельно экспрессивен, но по структурному прин­ципу образования - математичен.

Серия у композиторов нового поколения становится не просто средством (и даже не способом наглядности -FaBlichkeit - музыкальной мысли, проповедуемой Вебер-ном), она целиком и полностью, на всех уровнях музы­кальной формы заполняет сочинение, ибо является основ­ным и единственным порождающим смысловым центром произведения. Кроме того, сам способ выстраивания зву­ков (а также других фактурных элементов) в серию не только не произволен, но предсказуем, здесь исток сери­ального строения - не субъект, допускающий этот произ­вол; звуки сами выстраивают себя. Однако важно помнить, что элемент алеаторики не в самом выстраивании каждой из сериальных структур, а в их сочленении постфактум.

20

Интродукция

Это сочленение в классической композиции называлось гармонией, то есть оставалось подконтрольным. И вот мы подходим к главному парадоксу, который Адорно изо всех сил не желает замечать. Сериальный метод, изобретенный Шёнбергом и еще раз в истории человечества представив­ший классическую немецкую модель «развития духа», был узурпирован французами, чтобы работать на отражение в музыке эпохи технологического прогресса (кстати, именно в этом Адорно упрекает Стравинского, весьма сильно по­влиявшего на П. Булеза). Так, диалектическая модель ста­новящегося времени в сериальном методе в последующей интерпретации работает на опространствливающую мо­дель временения (так называемое «ставшее время»), на отображение машинной антиорганики, истоки которой мы находим у Стравинского.

Что касается многоуровневости серии, то она уже за­дана у Веберна, однако его структуры все еще привязаны к ряду метафизических или «послефизических», как их оп­ределяют Холоповы,* мифов. Главный из них почерпнут из «Метаморфозы растений» Гёте. Суть его состоит в пони­мании разных явлений природы как изоморфных. Веберн воспринял гётевскую парадигму превращений (корень есть не что иное, как лист; лист - стебель, а он, в свою очередь - цветок) в качестве мирового закона, действующего в глобальном масштабе - от растительной клетки до форми­рования звуковой фактуры. Но главное здесь то, что Ве-

См.: В.Н. Холопова, Ю.Н. Холопов. Музыка Веберна. М., «Композитор», 1999.

21

Кети Чухров

бери, несмотря на внешнюю структурную новизну метода своей композиции, явно примыкает к мировоззрению йен-ского романтизма и немецкой поэтике XVIII-XIX веков в целом. Даже в этой современной теории метаморфирую-щего прорастания Веберн исходит не из идеи различия и структурного изменения, но из вечно неизменного смысла. На этом основании он и видит свою теснейшую связь с Изаком, школой нидерландцев, с Бахом и Бетховеном. То есть Веберна в формообразовании интересуют не просто вариации одной и той же мысли, а вычленение и подтвер­ждение единства посредством различий и контрастов. Иначе у Стравинского. Его занимает та минимальная раз­ница, которую он находит в подобии. Контраст, согласно Стравинскому, везде, и не надо боятся, что его не хватит. Поэтому интересно именно расподобление внутри подоб­ного, а не очевидные противоположности. У Стравинского индивидуальный композиционный прием проявляется в едва заметном отклонении от хода времени, от ритмиче­ской фигуры или мелодической линии. Эта стратегия дов­леет у него и в работе с классическими цитатами. У него нет прямых цитат; однако нет ни одного композиторского стиля, не представленного в произведениях Стравинского. Игра состоит во временном присваивании некой фигуры, чтобы впоследствии, путем ее моделирования (или иссле­дования, как сказал бы сам Стравинский), отменить или вытеснить ее смысл собственным. Таким образом, получа­ется, что поле композиции ретроспективно, поэтому и не­исчерпаемо.

22

Интродукция

Хореография Дж. Баланчина превосходным образом совпала с проектом Стравинского. Баланчин, сохранив все неотъемлемые внешние признаки классического балета, сумел подорвать его основы как бы изнутри при помощи неуловимых на первых взгляд «нарушений», которые даже сейчас, спустя несколько десятилетий, сохранили свою авангардность больше, чем хореографические школы, ре­шительно отбросившие принципы соответствия классиче­скому балету.

Нововенцы, полностью отказавшиеся от постороннего музыкального материала, каких бы то ни было прямых формальных ассоциаций, тем не менее, наследовали смыс­лы австро-немецкой традиции, так как, сохраняя огромный к ней пиетет, пытались не просто «оккупировать» их, а развить, довести до той глобальности, которая бы подтвер­дила неотменимый вклад немецкой музыки в мировую

культуру.

В этом и состоит проблема скудости, аутентичности, с которой мы начали. Девиз «всегда нового» у Шёнберга исчерпывает себя не по причине отсутствия музыкальной мысли, а из-за однообразности самого метода при бегстве от статичных образований. Но так устроено время. «Вечно новое», достигаемое одинаковыми средствами теряет но­визну. Веберн это понял, и потому смирился со сжиманием времени.

Единство, в поиске которого находится Веберн, это, безусловно, закон, однако, закон, во-первых, подтвер­ждаемый через субъективность, во-вторых, определяемый через этические параметры, которых никогда не было во

23

Кети Чухров

французской музыке, тем более у сериалистов. И это тем важнее, что такую позицию занимает самый радикальный представитель нововенской школы, наиболее явно ото­шедший от немецких интонационных фигур. Понимание искусства как выражения природы, по-разному, но очень основательно представлено в сочинения всех крупных композиторов (не говоря уже о поэтах: Гёте, Новалисе, Гельдерлине). Нам здесь важны не отдельные мотивации каждого проекта, но статус «природы» в качестве субстан-тива, собирающего весь миропорядок в некую цельность. Однако это не просто понятие, помогающее объяснить структуру миропорядка. Это в первую очередь реальное место — собственный ландшафт. Он есть уже у Моцарта в песнях, у Шуберта в «Лесном царе» и в фантазии «Скита­лец», есть у Бетховена в симфониях, есть у Малера. При­рода как место предоставляет наилучшие условия для рас­крытия духа, оно является местом, где происходит удале­ние от чувственного, и, что самое главное, от необходимо­сти коммуникации. В этом замкнутом обиталище и осуще­ствляется поиск «иного», но ни в коем случае не объекта, а продления субъекта в разных его явлениях. Произведение искусства есть такое разное явление субъекта, так же как разные виды растения представляют один и тот же закон прорастания. Таким образом, миф самоотсваивающегося «Я», прорастающего так же, как и растение, из самого се­бя, сохранился у Веберна в полной мере. Для него искусст­во единственное средство достижения возвышенного, но кроме всего прочего, «наглядная и ясная» музыкальная мысль возможна лишь благодаря правильному этическому

24

Интродукция

выбору ', который выражается у Веберна не прямыми по­стулатами или призывами сочинять так, а не иначе. Этот этический выбор читается между строк его лекций, и он, безусловно, был присущ и Шёнбергу, и Бергу. Композиция посредством двенадцати тонов - это не только новация в технике композиции, но и самообучение особой дисцип­лине выражать музыкальную мысль самыми труднодос­тупными средствами. Это означало отделение от остально­го музыкального мира, дабы сохранить чистоту интонации

возвышенного.

Адорно - безусловно, приверженец подобной нон-конформистской этической позиции. Однако он находит основное противоречие, согласно которому нонконфор­мизм производит музыку-в-себе и теряет ту незаменимую опцию, что позволяла наблюдать диалектику развития об­щества через диалектику развития в музыкальном произ­ведении. Музыке как никакому другому искусству прису­ща наиболее четкая и прозрачная структура, поэтому Адорно занимается выявлением (или даже разоблачением) общественных процессов через анализ музыкальной фор­мы. Для Адорно здесь налицо прямая связь. Музыка для него - это сгустившийся Zeitgeist. Противник теории отра­жения, он, тем не менее, настаивает на том, что история разития музыкальных стилей демонстрирует структурные изменения в обществе. Однако если бы Адорно замыслил в «Философии новой музыки» просто описать принцип со-

В одном из писем Веберн уподобляет обычное тональное тре­звучие германскому элементу в фашизме.

25

Кети Чухров

циальных изменений через эстетические параллели, она вряд ли сохранила бы актуальность до сих пор. Он концен­трируется на переходе одной структурной модели, будь то в обществе или в искусстве, в другую. Произведение ис­кусства, через факты, места и способ его потребления ука­зывает, в каком направлении движется коллективное же­лание эстетической сатисфакции, а значит, делает про­зрачным и обратный процесс, а именно то, каким будет продукт в будущем. Анализ двух полярных стилей письма:

нововенцев и Стравинского - позволяет Адорно показать, что австро-немецкая музыка в лице Шёнберга, Берга и Ве-берна достигает предельной вершины развития и одновре­менно оказывается в сложнейшем кризисе. Герметичность нововенских музыкальных конструкций полностью пере­стает соответствовать каким бы то ни было явлениям в обществе, аналогичным тому сравнению, которое Адорно проводит между соревнованием камерных музыкантов и механизмом конкуренции в буржуазном обществе (хотя теперь уже в этом наложении гораздо интереснее бессоз­нательность этой соразмерности, а не структурное сходст­во). Возможно, это и есть основной конфликт книги. Адорно описывает те композиционные модели, которые тотально негативны в отношении общества и не адекватны ни одному из его коллективных потребностей. Такая му­зыкальная система знает это о себе и намеренно, чем дальше, тем больше изгоняет из музыки все фантазмы комфорта и иллюзорного удовольствия для слушателя. По такому пути и пошли академические композиторские шко­лы. На первый взгляд, Стравинский не укладывается в этот

26

Интродукция

проект. Во-первых, он агитировал за миф сочинительства как чистого ремесла, во-вторых, использовал в своем твор­честве почти все опробованные формы, которые своей уз­наваемостью отменяют чистую негативность. Однако это лишь показная доступность, обманка, за которой стоит еще больший снобизм в отношении общественных процессов. Высказываться через чужие стили и маневрируя в них, побеждать их собственным — такой стратегический или даже скорее экономический подход к композиции вряд ли может быть раскрыт массовым слушателем. (Экономия здесь в том, что, с одной стороны, Стравинский лишь окольным путем дополняет стиль, отчего доля композито­ра становится количественно меньше используемой фигу­ры, но в результате оказывается, что именно эта индивиду­альная манера переработки материала и делает его стиль гораздо более аутентичным, чем, например, нововенские методы письма, которые ограничились лишь собственны­ми средствами создания музыкальных фигур и которые, тем не менее, порой бывает довольно трудно приписать кому-то одному. Это особенно верно в отношении Шён­берга и Берга).

В наши дни доступ к музыкальному тексту ограничи­вается определенным числом профессиональных музыкан­тов: это сами сочинители, исполнители и критики. Одна из главных тому причин, выделяемых Адорно, - исчезнове­ние аматерского музицирования - основного звена в обще­стве, поддерживающего социальный статус композиции и вообще спрос на нее в целом. Существование этого слоя подтверждает не столько массовый спрос на музыку (ведь

27

Кети Чухров

он предполагает главным образом потребление), сколько желание и способность воспроизведения, а значит, некое необходимое знание, которому посвящается несколько лет обучения, подобного обучению чтению или языку. В этом, вероятно, основное условие диалога профессиональной музыки с обществом. Она теряет свои жизненные функ­ции, как только прекращает существовать как общедос­тупный и необходимый для досуга текст.

Однако Адорно далек от того, чтобы идеализировать подобное положение дел. Более того, ему удается выявить еще один парадокс немецкого идеализма. Музыкальные тексты, на которые проецировалась идея возвышенного, вполне соответствовали этическим устремлениям мелкой буржуазии и главным образом ею и потреблялись. Это значит, что возвышенное умещается или скорее даже раз­мещается, если следовать социальной теории самого Адорно, в довольно ограниченных и с экзистенциальной точки зрения весьма сомнительных для развития духа ус­ловиях. Вот для чего нужны средства диалектики - именно для преодоления этого противоречия. Таким образом, диа­лектический метод для Адорно не средство примирения, а средство постоянной распри, негативности как начала фи­лософского письма. Статус профессиональной музыки в лице нововенской школы, и ее антагонизм со Стравинским актуален как переломный момент, подвергнувший сомне­нию достижения немецкого духа с одной стороны, и одно­временно подтвердивший действительную «высоту» этого выбора долгожданным выключением музыки нововенцев из конгломерата эстетических потребностей среднего

28

Интродукция

класса (позиция Стравинского и вообще дальнейшее раз­витие сериальной техники девальвировала эти достижения обвинением в спекуляции интонацией возвышенного, и предложила вместо нее отказ от пассионарности и катар-сичности). Опять таки противоречие никуда не исчезает, а лишь подтверждает для Адорно необходимость диалекти­ческого метода, в тот момент, когда он оказывается под

сомнением.

Дело в том, что, выбирая музыкальную фигуру как наилучшее средство демонстрации диалектических прие­мов, Адорно отказывается видеть в ней (как впрочем, и в социальных проблемах) механизмы выводящие музыкаль­ную форму за рамки диалектики - те .микроэлементы, ко­торые существуют помимо музыкальной структуры и за­конов развития музыкальной формы как некого целого. Иначе говоря, развитие, доводящее форму до цельности, не единственная составляющая музыкальной фигуры. В ней есть имманентные источники, которые не поддаются ин­терпретации через диалектику, и перманентные состав­ляющие развития и изменения. Этот перенос, совершае­мый Адорно из философии в музыку, укладывается в итоге в русло традиционной музыковедческой стратегии, строя­щей анализ на весьма конечной системе составляющих формы, то есть исключительно на параметрах структуры и некоего общечеловеческого значения. Сведение музыки к социальности и глобализация ее смысла оставляют неза­меченным микроэлементы самого композиционного собы­тия, увиденного в процессе становления, — на том этапе, когда и период, и предложение, и сонатная или какая-либо

29

Кети Чухров

другая форма еще не стали интенцией произведения и за-действуются бессознательно. Анализ такого этапа мог бы сместить в пределах текста формальные клише и выявлять сочленения звукосочетаний на другом основании, нежели готовая исторически обусловленная музыкальная фигура, а именно - на основании расщепления музыкальных образо­ваний внутри произведения, отказа от сегментирования по принципу функционального анализа формы, то есть ее грамматики, поиска в каждом композиторском проекте новой знаковости, рассмотрения его с точки зрения идио-синкратичной машины повторов и дифференциации. В этой перспективе произведение может рассматриваться в качестве композиционного события - не как грамматиче­ская система, а как избыток, существующий вопреки ей.

Демонстрацией такой возможности - иного считыва­ния метода композиции в отношении Шёнберга и других нововенцев - является позиция Жиля Делеза. Интересно, как в ней опровергается позиция Адорно, согласно которой Стравинский размножением стилей демонстрирует ши­зофреническую неспособность сказать «я».* На первый взгляд Адорно действительно справедливо вычленяет все

Вот другие предпосылки Адорно; насильный запрет на выраже­ние боли; ритуальность, способствующая изгнанию души; распа­дение органико-эстетического единства, предельная деперсона­лизация, результатом которой является восприятие собственного тела как чужого; «недостаточный либидозный охват объектного мира, не позволяющий развернуться внутреннему»; навязчивые повторения, воспроизводящие кататонические состояния.

30

Интродукция

«шизофренические» элементы в композиции Стравинско­го, с той только разницей, что Стравинский предсказуем во всех видах эпатажа этой шизофренической машины, и опосредуем через все стили, на которые он якобы с такой «алчностью» бросается. Но на самом деле использование стилей и их «деформация» очень четко и прагматично Стравинским выверяются, для него «чужое тело» - депер­сонализация; это - проект, причем направленный на со­хранение собственного «здоровья» , средство оставить за собой все гарантии для эксперимента и методологическая защищенность. Следовательно, все симптомы шизофрении Стравинским скорее миметируются, и имеют место на макроуровне произведения, то есть навязываются структу­ре извне и не порождаются из внутренних микросвязей (Делез назвал бы это различием внутри молекулярной ор­ганики). Кроме того, все инструменты, работающие на ши­зофренический эффект, легко поддаются исчислению и классификации. Не значит ли это, что в случае со Стравин­ским мы имеем дело с изначальной амбивалентной пози­цией, с музыкальным «ничто», которое можно наполнять любым содержанием? Хайдеггеровский вопрос, вынесен­ный в один из эпиграфов его «Диалогов», «почему вообще есть что-то, вместо ничто» - это в некотором роде основ­ная интрига в композиции Стравинского. Совпав с пози­циями модернизма, эта позиция продолжила и впоследст­вии работать в качестве знака современности, ибо пред-Известно, что только духовное начало в искусстве Стравинский считал пороком.

31

Кети Чухров

ставляла абсолютно чистое или даже «пустое» поле для сочинения, на поверхности которого можно было распола­гать любые фигуры, в том числе и шизофренические. Од­нако, вытесняя любую антропоморфность и органичность (что примечает сам Адорно), эти фигуры тем самым пред­полагают предельную чувственную отсвоенность от авто­ра.

Делез, напротив, видит шизофреническое размноже­ние в фигурах Шёнберга. На чем же может быть основан подобный вывод? Известно, что Делез делал акцент на произвольности, спонтанном аспекте музыки Шёнберга. С точки зрения семиотической это совершенно не так'; две­надцатитоновый сериальный метод композиции заведомо невозможен без четкого рационалистического подхода и единой идеи. Что может более противоречить симптомам

шизофрении?

Однако внутри фузийной, вроде бы единородной мас­сы, унаследованной Шёнбергом еще от Малера, существу­ет такое интонационное напряжение, которое возможно лишь благодаря тотальной дифференциации. «Я» остается

* Возьмем для примера еще даже не атональную «Просвет­ленную ночь», почти в точности дублирующую Р. Демеля «Двое», на симметричный сюжет которой она написана (в «Просветленной ночи 3 части, каждая содержит 36 роман­сов, каждый романс содержит 36 строк, причем структура романсов тождественна), однако по стилю микросвязей между звуками мы имеем дело с абсолютно диффузным

образованием.

32

Интродукция

на месте, но его существование на пороге взрыва, и спо­собствующие этому центробежные потоки, предъявляют шизофреническое расщепление «Я» гораздо больше, чем полный инструментальный отказ от него. Шизофрениче­ский эффект здесь в первую очередь навязывается слуша­телю, который, несмотря на математическую выверен-ность текстуры произведения, не может вычленить ни ритмической, ни звуковысотной линии, а воспринимает эффект дифференциации как выведение из равновесия, или выведение скорее за рамки себя. И дело здесь даже не в некомпетентности, не позволяющей сделать анализ по ме­ре прослушивания, а в том, что оно не влечет за собой по­буждения к структурному анализу формы (а всякий анализ мотивирован желанием повторить воздействие). Если у Булеза мы сталкиваемся с чистой диффузностью (уже дис-тилированной молекулярностью), то у Шёнберга Делез отмечает неконтролируемую множественность, которая хоть и предсказуема в методе развития, но непредсказуема в каждом отдельном шаге. Делезовская концепция разли­чия как нельзя лучше применима к фигуре дифференциа­ции у Шёнберга. Стравинский рассматривает разницу в качестве расподобления подобного, то есть в конце кон­цов, его интересует переход небольшого нарушения к прежнему сбалансированному течению. Такие кратковре­менные отклонения лишь утверждают прочность подобия. Дифференция у. Шёнберга, напротив, не может расстаться с инерцией различения. Оно неразрешимо. Здесь тот пре­дельный узел интенсивности, где нововенцам удалось со­брать все интонации трагизма и довести их до той грани,

1086

33

Кети Чухров

когда в трагедию превращается уже сам факт невозможно­сти тождества - раз-личия. Но Делез открывает в этом по­ложении дел очень важную перспективу, которую Шён­берг, вероятно, еще не мог предвидеть. Как было замечено выше, Булез критикует Шёнберга за чрезмерную катар-сичность, но его молекулярная машина была бы невоз­можна без отталкивания от шёнберговских фигур, до неуз­наваемости искромсавших (причем с целью возвеличива­ния) «лицо» субъекта, отпечатав на нем все интонацион­ные вариации страдания, и таким образом показавших об­ратный путь к «анестезии» булезовского толка. Расщепле­ние «лица» достигнуто, звуки больше не соединяются ни линиями, ни скачками, ни по вертикали, ни по горизонта­ли, а центробежно или центростремительно'. Но кульми­национным моментом и мотивацией этого расщепления, безусловно, были метод композиции с помощью двенадца­ти тонов и сериализация музыкального времени и про­странства, что сделало музыкальное произведение, вклю­чая факт его начала и конца, системой различий и повто­ров. Повтор лишился узнаваемости как таковой по причи­не предельной вариативности (у Делеза тоже: «Повтор -одинок»), и хотя он может заранее планироваться компо­зитором, но в произведении подвергается (особенно уже у Веберна) маскировке. Так ломается мнемоническая маши­на, которая раньше работала в двух направлениях: как подвергающаяся запоминанию музыкальная фигура и как передающая Zeitgeist чувственная ретроспекция. Так раз-

См. Marteau sans Maitre, Livre pour Ie Cordes Булеза. 34

Интродукция

мешенный «повтор» становится тем инструментом разли­чения, который должен стать катастрофой для временения. И если у Баха, например, предельная интенсивность разли­чения достигается средствами канонического контрапунк­та, в случае новых венских классиков различие - это бес­конечная возможность отсваивания от свершаемого, его трансгрессия (См. «Моисей и Аарон» Шёнберга, «Воццек» - Берга). Конечно, динамическая структура этой транс­грессии весьма далека от булезовской механики звуковых приливов и отливов, но именно в сериальном методе был отменен интервальный статус сочленения звуков и таким образом, возникли новые основание и мотивация связи звуков: расстояние между звуками - это, с одной стороны, бросок на один из еще незвучавших двенадцати звуков, а с другой - постоянная бдительность непопадания внутри серии в уже прозвучавший звук - то есть оборотная сторо­на повтора, или «анти-повтор», маскировка повтора с по­мощью его смещения. Здесь, пожалуй, и коренится главная функция различия - оно интенсифицируется там, где каж­дый следующий звук в серии делает все, чтобы не стать внезаконным и не образовать тональный интервал, то есть он, смещаясь со своей потенциальной тональной позиции, осуществляет различение-расщепление с самим же собой, и это происходит на каждом шагу серии. В итоге мы полу­чаем удвоенное различие - нетождественность звука с са­мим же собой и его «побег» от предыдущего. Вот, пожа­луй, то, что мы имели в виду под тотальной дифференциа­цией, когда начали говорить о делезовских аналогиях, про­водимых им между методами новых венских классиков и

2*

35

Кети Чухров

когда в трагедию превращается уже сам факт невозможно­сти тождества — раз-личш. Но Делез открывает в этом по­ложении дел очень важную перспективу, которую Шён­берг, вероятно, еще не мог предвидеть. Как было замечено выше, Булез критикует Шёнберга за чрезмерную катар-сичность, но его молекулярная машина была бы невоз­можна без отталкивания от шёнберговских фигур, до неуз­наваемости искромсавших (причем с целью возвеличива­ния) «лицо» субъекта, отпечатав на нем все интонацион­ные вариации страдания, и таким образом показавших об­ратный путь к «анестезии» булезовского толка. Расщепле­ние «лица» достигнуто, звуки больше не соединяются ни линиями, ни скачками, ни по вертикали, ни по горизонта­ли, а центробежно или центростремительно *. Но кульми­национным моментом и мотивацией этого расщепления, безусловно, были метод композиции с помощью двенадца­ти тонов и сериализация музыкального времени и про­странства, что сделало музыкальное произведение, вклю­чая факт его начала и конца, системой различий и повто­ров. Повтор лишился узнаваемости как таковой по причи­не предельной вариативности (у Делеза тоже: «Повтор -одинок»), и хотя он может заранее планироваться компо­зитором, но в произведении подвергается (особенно уже у Веберна) маскировке. Так ломается мнемоническая маши­на, которая раньше работала в двух направлениях: как подвергающаяся запоминанию музыкальная фигура и как передающая Zeitgeist чувственная ретроспекция. Так раз-

* См. Marteau sans Maitre, Livre pour Ie Cordes Булеза.

34

Интродукция

мешенный «повтор» становится тем инструментом разли­чения, который должен стать катастрофой для временения. И если у Баха, например, предельная интенсивность разли­чения достигается средствами канонического контрапунк­та, в случае новых венских классиков различие - это бес­конечная возможность отсваивания от свершаемого, его трансгрессия (См. «Моисей и Аарон» Шёнберга, «Воццек» - Берга). Конечно, динамическая структура этой транс­грессии весьма далека от булезовской механики звуковых приливов и отливов, но именно в сериальном методе был отменен интервальный статус сочленения звуков и таким образом, возникли новые основание и мотивация связи звуков: расстояние между звуками - это, с одной стороны, бросок на один из еще незвучавших двенадцати звуков, а с другой - постоянная бдительность непопадания внутри серии в уже прозвучавший звук — то есть оборотная сторо­на повтора, или «анти-повтор», маскировка повтора с по­мощью его смещения. Здесь, пожалуй, и коренится главная функция различия - оно интенсифицируется там, где каж­дый следующий звук в серии делает все, чтобы не стать внезаконным и не образовать тональный интервал, то есть он, смещаясь со своей потенциальной тональной позиции, осуществляет различение-расщепление с самим же собой, и это происходит на каждом шагу серии. В итоге мы полу­чаем удвоенное различие - нетождественность звука с са­мим же собой и его «побег» от предыдущего. Вот, пожа­луй, то, что мы имели в виду под тотальной дифференциа­цией, когда начали говорить о делезовских аналогиях, про­водимых им между методами новых венских классиков и

35

Кети Чухров

шизоорганизацией. Будем надеяться, что они могут слу­жить - наряду с аналитической концепцией Адорно - еще одной возможностью для апологии Шёнберга и его сорат­ников.

P.S. Итак, Адорно, с одной стороны, обнажает кризис, в котором оказалось «возвышенное», а с другой предъяв­ляет тон письма не способный на избавление от веры в него. Шёнберг - именно тот композитор, в творчестве ко­торого впервые столь явно проступило отмеченное проти­воречие. Сейчас, когда смысл «возвышенного» в искусстве возможно реанимировать лишь в виде фиктивности или ретроспективной ценности, позиция Адорно позволяет пусть и на короткое время, возобновить этот опыт через миметические инструменты - оставляя его как возмож­ность, которая могла бы быть, по крайней мере, исполнена как речь о возвышенном.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящую книгу составили два написанных с семилетним промежутком исследования и введение. Пусть оправдани­ем для построения целого послужат несколько поясни­тельных слов.

В 1938 году в журнале «Zeitschrift fur Sozialforschung» автор опубликовал статью «О характере фетиша в музыке и о регрессии прослушивания». Целью статьи было пока­зать изменение функции музыки в наше время, указать на внутренние перемены, которые претерпевают музыкаль­ные феномены как таковые благодаря их включению в систему массового коммерциализированного производст­ва, и вместе с тем отметить, как воздействие определенных антропологических сдвигов в стандартизованном обществе простирается вплоть до компонентов слушания музыки. Уже тогда автор планировал подвергнуть диалектическому анализу и уровень самого композиторского искусства, все­гда оказывающий решающее влияние на состояние музы­ки. Слишком очевидной представлялась ему власть обще­ственной тотальности даже в таких, казалось бы, произ­водных сферах, как музыка. Он не мог обманываться в том, что воспитавшее его искусство, даже в своем чистом и бескомпромиссном виде не является исключением для

37

Философия новой музыки

всемогущего овеществления, но, напротив, стремясь защи­тить свою незапятнанность, само же и порождает харак­терные явления того рода, каким противостоит. Задачей автора было распознать те объективные антиномии, в ко­торых искусство, подлинно хранящее верность своим при­тязаниям, невзирая на последствия, неизбежно запутывает­ся, попадая в гетерономную действительность, и преодо­леть которые можно не иначе, как доведя их до крайности и отрешившись от иллюзий.

Эти представления легли в основу работы о Шёнбер­ге, завершенной только в 1940-1941 годах. В то время она оставалась неопубликованной, и за пределами чрезвычай­но узкого круга сотрудников Института социальных ис­следований в Нью-Йорке была доступна лишь немногим. Сегодня она издается в первоначальном виде, с некоторы­ми добавлениями, касающимися исключительно поздней­ших сочинений Шёнберга.

Уже после войны, когда автор все же решился на не­мецкую публикацию, ему показалось необходимым доба­вить к разделу о Шёнберге раздел о Стравинском. Если уж книга высказывалась о новой музыке в целом, то даже ее не склонный к обобщениям и классификациям метод дол­жен был выходить за пределы рассмотрения одной отдель­ной школы, даже если это единственная школа, которая находится на уровне современных объективных возможно­стей музыкального материала и бескомпромиссно призна­ет все его трудности. Полярно противоположный метод Стравинского настоятельно требовал истолкования, и не только по причине своей общественной значимости и ком-

38

Предисловие

позиторского уровня - ибо само понятие уровня не может быть выведено из догматических предпосылок и подлежит обсуждению как «вкус», - но, прежде всего, чтобы закрыть удобную лазейку для мнения, будто если уж последова­тельный прогресс музыки натолкнулся на антиномии, то и от реставрации некогда бывшего, от сознательного отхода от музыкального ratio чего-то следует ожидать. Никакая критика прогресса не может быть легитимной - разве что та, что в условиях господствующей несвободы выявляет его реакционный момент и тем самым безжалостно подав­ляет всякие злоупотребления на службе у сохранения су­ществующего. Выясняется, что позитивный возврат рас­павшегося вступает в заговор с деструктивными тенден­циями эпохи гораздо основательнее, нежели то, что за­клеймено как собственно деструктивное. Сам себя провоз­глашающий порядок является только прикрытием хаоса. Поэтому если рассмотрение вдохновлявшегося экспресси­ей, радикального Шёнберга оперирует понятиями на уров­не музыкальной объективности, а анализ антипсихологич­ного Стравинского ставит вопрос об ущербном субъекте, находящемся в центре его oeuvre ', то здесь также действу­ет диалектический мотив.

Провокационные черты своего эссе автор не намерен умерять. Может показаться циничным, что после того, что произошло в Европе, и того, что грозит произойти в даль­нейшем, он растрачивает время и умственную энергию на распутывание эзотерических вопросов современной ком-

Творчество - франц. (Прим. перев.)

39

Философия новой музыки

позиторской техники. Кроме того, настойчивая эстетская полемичность, присутствующая в тексте, довольно часто обнаруживается там, где она непосредственно говорит о той реальности, которая к этой полемике безучастна. Но, возможно, этот эксцентрический почин все же прольет некоторый свет на положение вещей, хорошо знакомые проявления которого годятся лишь на то, чтобы замаски­ровать саму ситуацию, и при котором протест слышится только там, где общественное мнение предполагает лишь оторванность от жизни. А ведь это только музыка; каким же в конечном счете должен быть тот мир, где даже вопро­сы контрапункта свидетельствуют о непримиримых кон­фликтах! Насколько глубоко должны быть поколеблены основания современной жизни, если ее содрогание и оце­пенение все еще подвергаются рефлексии там, куда уже не проникает никакая эмпирическая необходимость, - в об­ласти, о которой люди полагают, будто она предоставит им убежище от гнета ужасающей стандартизации, и которая все же исполняет обещанное людям, но лишь тогда, когда отка­зывается им предоставить то, чего они от нее ожидают.

Во вступлении приводятся суждения, связывающие обе части воедино. Вступление должно подчеркнуть един­ство целого, а различия, тем более - языковые, между ран­ней и поздней частями сглажены не были.

Время, разделяющее моменты возникновения обеих частей, было посвящено растянувшейся на двадцать с лишним лет работе с Максом Хоркхаймером над создани­ем совместной философии. И хотя автор этих строк один несет ответственность за музыкальный материал, принад-

40

Предисловие

лежность тому или иному соавтору конкретных теоретиче­ских положений трудно определить. Эта книга может рас­сматриваться как подвергшийся дальнейшей обработке экскурс к «Диалектике Просвещения». В ней все, что сви­детельствует о стойкости, о вере в приносящую помощь силу определенного отрицания, обязано духовной и чело­веческой солидарности Хоркхаймера.

Лос-Анджелес, Калифорния, ] июля 1948 года

ВВЕДЕНИЕ

Ибо в искусстве мы имеем дело не просто с приятным или полезным механизмом, наи­грывающим мелодию, но... с развертыва­нием истины.

Гегель. Эстетика, III

«Философская история как наука о первоначале является формой, которая из отдаленных крайностей, из мнимых эксцессов развития позволяет выявить конфигурацию идеи как тотальность, характеризующуюся возможностью ос­мысленного соположения таких противоречий». Принцип, каковому, руководствуясь соображениями критики позна­ния, следовал в своем трактате о немецкой трагедии Валь­тер Беньямин, - в философски ориентированном анализе новой музыки, по существу, ограниченном творчеством двух не связанных между собой протагонистов, может быть обоснован самим предметом. Ведь сущность этой музыки находит выражение исключительно в крайностях;

только они позволяют распознать ее истинное содержание. В предисловии к хоровым сатирам Шёнберга сказано:

«Срединный путь - единственный, что не ведет в Рим». Вот почему, а не из-за иллюзии великой личности мы рас-

42

введение

сматриваем только двух авторов. Если бы мы захотели исследовать не хронологически, но по своему качеству новое производство во всем его объеме, включая разнооб­разные переходные случаи и компромиссы, мы все равно неизбежно столкнулись бы с теми же крайностями, если бы решили не довольствоваться описанием или профес­сиональным разбором. Это не обязательно свидетельствует о ценности и даже о репрезентативной весомости проме­жуточных произведений. Лучшие сочинения Белы Барто-ка, который в некоторых отношениях стремился прими­рить Шёнберга и Стравинского ', вероятно, превосходят Стравинского по насыщенности и полноте. Второе же по­коление неоклассицизма, представленное именами Хинде-мита и Мийо, смирилось с общей тенденцией времени с меньшими сомнениями, тем самым, по-видимому, по крайней мере, вернее отразив ее, нежели это делал глубо­кий и потому дошедший до абсурда конформизм главы этой школы. Но интерпретация их творчества неизбежно привела бы к рассмотрению творчества обоих новаторов, не потому, что им принадлежит исторический приоритет, а все остальное является от них производным, но оттого, что только они в силу присущей им бескомпромиссной после­довательности разрабатывали лежащие в основе их сочи­нений импульсы так, что те могли прочитываться как идеи самих произведений. И происходило это при специфиче-

' Rene Leibowitz. Bela Bartok ou la possibilite du compromis dans la musique contemporaine // Les Temps Modemes. 2e annee. Paris, Octobre 1947, p. 705 ff.

43

Философия новой музыки

ских стечениях обстоятельств, в которых оказывался их метод, а не на стадии общей разработки стилей. В то время как стили эти направляются звонкими культурными деви­зами, в своей обобщенности они допускают как раз те ис­кажающие смягчения, которые препятствуют последова­тельности внепрограммной идеи, имманентной только са­мим произведениям. Но именно с такой идеей, а не с поня­тиями стиля, сколь бы тесно оно с ними ни соприкасалось, и имеет дело философское рассмотрение искусства. Прав­да или же ложь у Шёнберга или Стравинского поддаются раскрытию не в пояснении таких категорий, как атональ­ность, двенадцатитоновая техника или неоклассицизм, но единственно в конкретной кристаллизации таких катего­рий в структуре музыки как таковой. Предзаданные стиле­вые категории платят за свою доступность тем, что они даже не выражают всей структуры произведения, но, ни к чему не обязывая, остаются по ею сторону эстетического образа. Напротив, если неоклассицизм обсуждается в связи с вопросом о том, какая необходимость принудила произ­ведения к такому стилю или же как стилевой идеал отно­сится к материалу сочинения и к его конструктивной то­тальности, то потенциально разрешимой становится также и проблема легитимности стиля.

То, что укоренилось между крайностями, сегодня фактически нуждается в пояснительной соотнесенности с ними ровно настолько, что безразличие делает любую спе­куляцию в отношении этого излишней. История нового музыкального движения уже не терпит «разумного сосу­ществования противоположностей». Во всей своей широте

44

введение

она со времен героического десятилетия, лет, обрамляю­щих Первую мировую войну, представляет собой историю упадка, инволюции в сторону традиционного. Отказ мо­дернистской живописи от предметности, характеризую­щий тот же перелом, что в нашем случае атональность, был предопределен защитой от наступления механизиро­ванного художественного товара, прежде всего, фотогра­фии. Не иначе реагировала радикальная в своих истоках музыка и на коммерциализированное вырождение тради­ционного языка. Она была антитезой распространению культурной индустрии за пределы отведенной для нее сфе­ры. Пожалуй, переход к коммерческому производству му­зыки как товара массового потребления потребовал более длительного времени, нежели аналогичный процесс в ли­тературе и изобразительном искусстве. Не выражаемая в понятиях и непредметная музыкальная стихия, которая, начиная с Шопенгауэра, была подхвачена у музыки ирра-ционалистической философией, делала этот вид искусства недоступным для ratio продажности. Лишь с наступлением эры звукового кино, радио и песенного оформления рек­ламных лозунгов музыка во всей своей иррациональности оказалась полностью конфискована деловым рассудком. Однако же, как только индустриальное управление всеми культурными товарами сложилось в некую тотальность, оно приобретает власть и над эстетически нонконформист-ским искусством. В силу подавляющего превосходства механизмов распределения, работающих в интересах китча и культурных товаров, выставляемых на дешевую распро­дажу, равно как и в силу выработанной обществом пред-

45

Философия новой музыки

расположенности слушателей, радикальная музыка в эпоху позднего индустриализма очутилась в полной изоляции. Это становится морально-социальным предлогом для лож­ного перемирия у авторов, желающих выжить. Вырисовы­вается тип композитора, который, бесстрашно притязая на модернизм и серьезность, уподобляет свои сочинения мас­совой культуре, пользуясь ее рассчитанным слабоумием. Поколение Хиндемита привнесло сюда вдобавок талант и ремесленные навыки. Умеренность его представителей проявилась, прежде всего, в духовной уступчивости, кото­рая не связывала себя окончательными решениями, сочи­няла на потребу дня и, выродившись в карикатуру на саму себя в конечном итоге, ликвидировала все музыкально не­уютное. Поколение это кончило добропорядочно-рутинным неоакадемизмом. В последнем, однако, невоз­можно упрекнуть третье поколение. Задрапированное че­ловечностью взаимопонимание со слушателем начинает разлагать технические стандарты, коих достигло прогрес­сивное сочинительское искусство. То, что имело силу до перелома, - построение музыкальных взаимосвязей сред­ствами тональности — безвозвратно отошло в прошлое. Третье поколение не верит в прилежные трезвучия, кото­рые записывает морщась, да и поношенные средства сами по себе не годятся ни на какое звучание, кроме бессодер­жательного. Все же это поколение хотело бы уберечься от последовательности нового языка, вознаграждающего пре­дельное напряжение совести художника полным неуспе-

46

введение

хом на рынке. Но не тут-то было: историческое насилие, «фурия исчезновения»,2 не допускает компромисса с эсте­тической точки зрения подобно тому, как он более невоз­можен и с точки зрения политической. В то время как склонные к компромиссам авторы ищут защиты у искон­ной достоверности и заявляют о своей пресыщенности тем, что язык безрассудства называл экспериментом, они бес­сознательно вверяют себя тому, что кажется им наихуд­шим из зол, - анархии. В поисках утраченного времени дорога домой отыскивается нелегко, причем этот процесс теряет всякую осмысленность; произвольное же сохране­ние традиционного грозит тому, что оно пытается сохра­нить, и с дурной совестью коснеет против нового. Во всех странах общей чертой эпигонов эпигонствующей вражды является разбавленная смесь квалифицированное™ и бес­помощности. Несправедливо наказанный властями своего отечества как культурбольшевик Шостакович, проворные воспитанники педагогической наместницы Стравинского, козыряющий своим убожеством Бенджамин Бриттен — все они отличаются общим вкусом к безвкусице, наивностью от необразованности, незрелостью, мнящей себя зрело­стью, а также недостаточностью технического арсенала. В Германии Имперская палата музыки в конечном итоге ос­тавила после себя лишь груду развалин. Всемирным сти­лем после Второй мировой войны стал эклектизм слом­ленного.

Georg Wilhelm Friedrich Hegel. Phanomenologie des Geistes, hrsg. von Georg Lasson, 2 Aufl. Leipzig, 1921, S. 382.

47

Философия новой музыки

Стравинский также занимает крайнее положение в но­вом музыкальном движении в той мере, в какой капитуля­ция этого движения проявлялась в тех чертах его собст­венной музыки, которые - словно под тяжестью собствен­ного веса - становились все отчетливее от произведения к произведению. Тем не менее, сегодня очевиден один ас­пект, который не может быть поставлен в вину непосред­ственно Стравинскому и лишь латентно намечен в измене­ниях его метода: крушение всех критериев оценки хоро­шей или плохой музыки в том виде, как они утвердились на заре буржуазной эпохи. Впервые дилетантам повсеме­стно покровительствуют как великим композиторам. По­всюду централизованная в экономическом отношении му­зыкальная жизнь заставляет общество с собой считаться. Двадцать лет тому назад раздутая слава Элгара казалась локальной, а слава Сибелиуса - исключительным случаем невежества критиков. Явления такого уровня, порой даже более либеральные в употреблении диссонансов, стали сегодня нормой. Начиная с середины девятнадцатого сто­летия большая музыка вовсе исчезла из обихода. Послед­ствия ее развития вступают в противоречие с манипули-руемыми и одновременно самодовольными потребностями буржуазной публики. Узкий круг знатоков оказался под­менен теми, кто может оплатить свое кресло и хочет дока­зать другим собственную культурность. Общественный вкус и качество сочинений взаимно исключили друг друга. Сочинения пробивали себе путь только благодаря страте­гии автора, которая, впрочем, едва ли касалась качества самих работ, - или благодаря энтузиазму сведущих музы-

48

Введение

кантов и критиков. Радикальная современная музыка уже не могла на это рассчитывать. В то время как о качестве всякого передового произведения можно судить в тех же рамках и с той же - а подчас даже с большей - убедитель­ностью, что и в отношении традиционного произведения, из-за того, что переставший господствовать музыкальный язык освобождает композитора от бремени правильности, - мнимые в своем призвании посредники утратили спо­собность к таким суждениям. С тех пор, как композитор­ский процесс обрел свое единственное мерило в индивиду­альном образе каждого сочинения, а не в молчаливо при­нятых обобщенных требованиях, впредь стало невозмож­ным раз и навсегда «выучить», что является хорошей или плохой музыкой. Желающий судить должен смотреть в упор на неизменные проблемы и антагонизмы индивиду­альной образной структуры, а этого не в состоянии препо­дать никакая общая теория, никакая история музыки. Едва ли кто-либо еще способен к этому в большей мере, чем передовой композитор, которому дискурсивные раздумья, однако, зачастую претят. Он больше не может полагаться на посредников между собой и публикой. Критики судят о музыке буквально согласно высокоинтеллектуальному характеру «Песни» Малера: они выносят оценку в соответ­ствии с тем, что они понимают и чего не понимают; ис­полнители же, и прежде всего дирижеры, сплошь и рядом руководствуются моментами крайне поверхностной эф­фектности и доступности исполняемого. При этом мнение, будто Бетховен понятен, а Шёнберг непонятен, объективно представляет собой надувательство. В то время как внеш-

49

Философия новой музыки

способность притупляется вездесущими шлягерами так, что концентрация ответственного слушания становится невозможной, а память слуха - засоренной следами без­образия; дело еще и в том, что сама священная традицион­ная музыка уподобляется характеру своего исполнения, приспосабливаясь для наслаждения слушателя коммерче­ской массовой продукции, - и нельзя сказать, что это не отражается на ее субстанции. В отношении музыки спра­ведливы слова Клемента Гринберга, говорившего о раско­ле всего искусства на китч и авангард, причем китч, выра­жающий диктат наживы над культурой, давно подчинил себе особую сферу, отведенную культуре обществом. По­этому размышления, предметом которых становится развер­тывание истины в эстетической объективности, относятся единственно к авангарду, исключенному из официальной культуры. Философия музыки сегодня возможна лишь в качестве философии новой музыки. Отторжение новой культуры со стороны старой является попросту охранитель­ным, но оно лишь потакает тому варварству, по поводу ко­торого негодует. Пожалуй, так недолго счесть образованных слушателей наихудшими, поскольку это они реагируют на Шёнберга мгновенным «Не понимаю», выражением, в не­притязательности которого ярость рационализируется как осведомленность.

Среди упреков, которые они упрямо твердят, более всего распространен упрек в интеллектуализме: по их мне­нию, новая музыка взята из головы, а не рождена сердцем или слухом; она якобы совершенно непредставима чувст­венно, а вычислена на бумаге. Убожество таких деклара-

52

Введение

ций очевидно. В качестве аргументов приводятся доводы, будто тональный язык последних трехсот пятидесяти лет дан самой природой, а всякий, кто выходит за жесткие рамки, посягает на природу, - но ведь сама жесткость ра­мок свидетельствует именно об общественном давлении. Вторичная «природность» тональной системы представля­ет собой исторически сложившуюся мнимость. Тем, что она была возведена в ранг замкнутой и исключительной системы, она обязана обществу меновой торговли, собст­венная динамика которого стремится к тотальности; гос­подствующей в этом обществе взаимозаменяемости глубо­чайшим образом соответствует взаимозаменяемость всех тональных элементов. На самом деле новые средства му­зыки сложились благодаря имманентному развитию ста­рых, одновременно размежевавшись с ними вследствие качественного скачка. Поэтому то, что значительные про­изведения новой музыки, в отличие от произведений тра­диционных, являются более «придуманными» и менее чув­ственно представимыми, можно назвать лишь проекцией непонимания. Даже по тембровому благозвучию Шёнберг и Берг всякий раз, как того требовала необходимость, пре­восходили в камерном ансамбле «Лунного Пьеро» и в ор­кестровке «Лулу» празднества импрессионистов. В конеч­ном счете то, что у музыкального антиинтеллектуализма, у дополнения к деловому рассудку называется чувством, -как правило, без сопротивления плывет по потоку текущих событий: абсурдно мнение, что всеми любимый Чайков­ский, изображающий даже отчаяние мелодиями-шлягера-ми, в последних якобы воспроизводит больше чувств, чем

53

Философия новой музыки

сейсмограф Шёнбергова «Ожидания».3 С другой стороны, та объективная последовательность самого музыкального мышления, которая только и сообщает великой музыке ее достоинство, искони требует неусыпного контроля со сто­роны субъективного композиторского сознания. Формиро­вание такой логики последовательности в ущерб пассив-

3 Конечно же, аппетиту потребителя меньше дела до того чувст­ва, за которое произведение отвечает, чем до того, которое оно возбуждает, до наслаждения, которое, как ему кажется, он полу­чает. В пользу такой практической чувственной оценки искусства высказывались начиная с доморощенного Просвещения, и вот Гегель вынес ему и аристотелизму его толка следующий приго­вор: «Задали вопрос... какие ощущения могут пробуждаться ис­кусством; к примеру, страх и сострадание, - но и о том, как по­следние могут быть приятными, а созерцание несчастья способно доставить удовлетворение. Это направление рефлексии получило особое распространение со времени Моисея Мендельсона, и в его трудах можно встретить множество подобных размышлений. Но эти исследования далеко не продвинулись, потому что ощущение - неопределенная, смутная область духа; ощущаемое остается окутанным формой крайне абстрактной единичной субъективно­сти, и потому различия в ощущении совершенно абстрактны, отнюдь не являются различиями самой вещи... Рефлексия над ощущением довольствуется наблюдением субъективной аффек­тации и ее своеобразия вместо того, чтобы погрузиться, углу­биться в вещь, в произведение искусства, и тем самым отказаться от чистой субъективности и ее обстоятельств» (Hegel. Werke, Vollstandige Ausgabe durch einen Verein von Freunden des Verewigten. Bd. 10, Vorlesungen iiber die Asthetik, hrsg. von Н. G. Hotho, 2 Aufl. Berlin 1842/43, 1. Theil, S. 42 f.

54

Введение

ному восприятию слышимого звучания определяет ранг произведения, отличая его от кулинарного удовольствия. Насколько новая музыка в ее чистом формировании заново переосмысливает логику последовательности, настолько она попадает в традицию «Искусства фуги», Бетховена и Брамса. Если бы мы захотели говорить об интеллектуализ­ме, то его следовало бы с гораздо большим основанием вменить в вину тем умеренным модернистам, которые пы­таются смешивать привлекательность и банальность, чем тем, кто следует интегральному закону структуры во всем, от отдельного звука до движения формы, делая это даже тогда и именно тогда, когда это затрудняет автоматическое восприятие отдельных моментов. Все же, вопреки всему, упрек в интеллектуализме повторяется столь настойчиво, что будет полезнее вобрать во всеохватывающее познание то положение дел, на которое этот упрек направлен, неже­ли ограничиться опровержением глупых аргументов более умными. В сомнительнейших с понятийной точки зрения и крайне нечленораздельных порывах всеобщего сознания наряду с ложью скрыты следы той негативности самой вещи, какую не может разгадать характеристика предмета. Искусство в целом, и в особенности - музыка, сегодня проявляет потрясенность тем самым процессом Просвеще­ния, в котором они сами участвуют и с которым совпадает их собственный прогресс. Когда Гегель требует от худож­ника «свободного образования духа, низводящего все суе­верия и верования, ограниченные определенными форма­ми мировоззрения и изображения, до уровня отдельных сторон и моментов, над которыми свободный дух стано-

55

Философия новой музыки

вится господином, когда он не усматривает в них в-себе-и-для-себя-освященных условий своего проявления и спосо­ба оформления»,4 то негодование против мнимого интел­лектуализма духа, освобожденного от само собой разу­меющегося предположения о его объекте, как и от абсо­лютной истины унаследованных форм, вменяется в вину тому, что имеет место объективно и с необходимостью, как напасть или долг. «Но мы должны рассматривать это не в качестве всего лишь случайного бедствия, постигшего искусство извне вследствие нехватки времени, прозаиче­ского духа, недостатка интереса и пр.; это не что иное, как воздействие и прогресс самого искусства, которое, пред­метно обозревая присущий ему материал, благодаря лю­бому продвижению вперед вносит на этом пути свою леп­ту в дело собственного освобождения от фигуративного содержания»5 . Совет, что художникам лучше бы следовало не так много думать - а ведь всякая свобода безусловно приводит их к размышлению, - не более чем адаптирован­ный и выпотрошенный массовой культурой траур по утра­ченной наивности. Сегодня изначальный романтический мотив сводится к пожеланию, избегая рефлексии, прекло­ниться как раз перед тем традиционно предзаданным мате­риалом и теми категориями формы, которые отошли в прошлое. То, на что сетуют, в действительности не являет­ся частичным упадком, каковой можно было бы устранить какими-то мероприятиями, т. е. даже рациональным обра-

Hegel. Asthetik, I. с., 2. Theil, S. 233, f. Hegel. 1. с., S. 231.

56

Введение

зом; это теневая сторона прогресса. Его негативный мо­мент настолько зримо господствует на его современной фазе, что против него призывают искусство, которое, тем не менее, само развивается под аналогичным знаком. Ярость по поводу авангарда безмерна и значительно пре­вышает его роль в позднеиндустриальном обществе; она, без сомнения, несоразмерна его участию в культурном эпатаже потому, что забитое сознание находит в новом искусстве запертыми для себя те ворота, через которые оно надеялось ускользнуть от тотального Просвещения, ибо искусство сегодня, если ему вообще присуща субстанци­альность, бескомпромиссно отражает и доводит до созна­ния все, что хотелось бы забыть. Из подобной уместности затем конструируется неуместность передового искусства, якобы больше ничего не дающего обществу. Компактное большинство извлекает пользу из того, о чем могучее трез-вомыслие Гегеля в исторический час сделало следующий вывод: «То, что мы благодаря искусству или мышлению созерцаем нашим чувственным или духовным взором как предмет в такой полноте, что содержание исчерпывается, что все оказывается явным и не остается более ничего тем­ного и сокровенного, утрачивает для нас абсолютный ин­терес»6 Это и был тот самый абсолютный интерес, кото­рый завладел искусством в девятнадцатом столетии, когда тотальные притязания философских систем отправились в преисподнюю вслед за подобными притязаниями религии:

вагнеровская байрейтская концепция является крайним

' Hegel 1. с.

57

Философия новой музыки

свидетельством такой гордыни (hybris), порожденной ни­щетой. Новое искусство в своих существенных представи­телях избавилось от него, не предаваясь тому темному, сохранения коего так опасался Гегель, в этом беспокойстве - истинный бюргер. Ведь темное, в своих возобновляю­щихся попытках натиска преодолеваемое прогрессом духа, упорно восстанавливало себя в новых обличьях вплоть до сегодняшнего дня из-за давления, которое господствую­щий в обществе дух оказывает на природу внутри и вне человека. Темное не является чистым «в-себе-и-для-себя-бытием», каким оно предстает в гегелевской «Эстетике» на страницах, подобных приведенным. Дело в том, что к ис­кусству следует применить сформулированное в «Феноме­нологии духа» учение, согласно которому любая непо­средственность есть нечто уже опосредованное в себе. Иными словами: сначала произведенное господствующим классом. Если искусство лишилось непосредственной уве­ренности в несомненно воспринимаемых материалах и формах, то это значит, что ему самому остается в «созна­нии бедствий», в постигшем людей беспредельном горе и в следах этого горя в самом субъекте взращивать темное, которое не прерывает завершившегося Просвещения как эпизод, но бросает тень на его начальную фазу и, разуме­ется, из-за присутствующего в нем реального насилия поч­ти исключает наглядное изображение. Чем последователь­нее всемогущая индустрия культуры присваивает себе принцип Просвещения и извращает этот принцип в трак-

Hegel. Asthetik. 1. с., 1. Theil, S. 37. 58

Оведение

товке человека, стремясь к сохранению темного, тем больше искусство вступает в противоречие с ложной ясно­стью, противопоставляя вседержительному стилю неоно­вого света конфигурации все той же вытесненной тьмы, только этим и способствуя прояснению, состоящему в осознанном переводе ясности мира на темный язык искус­ства.8 Искусство может умереть только у самоуспокоенного человечества: его смерть в наши дни, нависшая действи­тельной угрозой, свидетельствовала бы лишь о триумфе чистого наличного бытия над взглядом сознания, не сумев­шего этому бытию противостоять.

Но такая угроза нависла даже над теми немногочис­ленными бескомпромиссными произведениями искусства, которые еще все-таки создаются. Осуществляя в себе то­тальное Просвещение, невзирая на наглую наивность куль­турного производства, они во имя своей истины не только становятся шокирующей антитезой тотальному контролю, на который держит курс производство, но одновременно и уподобляются характерной для него структуре, которой противостоят, тем самым вступая в противоречие с собст­венной предрасположенностью. Утрата «абсолютного ин­тереса» не просто затрагивает их судьбу с внешней сторо­ны в обществе, которое, в конце концов, может и не рас­трачивать внимание на возмущение и, пожимая плечами, предоставить новой музыке быть сумасбродством. Дело еще и в том, что новая музыка разделяет участь политиче-

8 Ср. Max Horkheimer. Neue Kunst und Massenkultur // Die Umschau, 3 (1948), S. 459 f. (Heft 4).

59

Философия новой музыки

ских сект, каковые даже в том случае, когда они придер­живаются теорий, выглядящих как нельзя более прогрес­сивно, вследствие их разногласий с любой существующей властью принуждаются ко лжи и служению наличному. Бытие-в-себе произведений даже после достижения неог­раниченной автономии и отказа от развлекательности не безразлично к рецепции. Социальная изоляция, которая не может быть преодолена искусством изнутри, становится смертельной опасностью для его успешности. Гегель, воз­можно, именно в силу своей дистанцированности от абсо­лютной музыки, чьи значительнейшие продукты всегда оставались эзотерическими, - вследствие своего отверже-ния кантовской эстетики, осторожно высказал то, из-за чего музыка, в конечном счете, может поплатиться жиз­нью. Основные его аргументы, не свободные от забавной наивности, обрисовывают всё же нечто определяющее в том предоставлении музыки на волю собственной чистой имманентности, к которой она принуждается законом ее собственного развития и утратой общественного резонан­са. В главе, рассматривающей музыку в системе отдельных видов искусства, говорится, что композитор может «не заботиться о таком содержании, придавая значение чисто музыкальной структуре своей работы и остроумию музы­кальной архитектоники. Но в этом аспекте создание музы­ки легко может стать чем-то весьма бессмысленным и бес­чувственным, к тому же, не требующим обыкновенно не­обходимой глубокой осознанности построения и настрое­ния. Мы видим, как вследствие пустоты материала не только уже в самом раннем возрасте часто развивается

60

Введение

сочинительский дар, но и талантливые композиторы зачас­тую всю свою жизнь остаются в высшей степени неосмыс­ленными, пустейшими людьми. Большую глубину поэтому следует видеть в том, чтобы композитор в равной мере уделял внимание обеим сторонам: как выражению содер­жания, хотя и не слишком определенного, так и музыкаль­ной структуре - в том числе и в инструментальной музыке - притом, что ему опять же дозволено отдавать предпочте­ние то мелодической, то гармонической глубине и сложно­сти, то характеристическому началу, либо сочетать эти элементы между собой».9 Однако же то, что осуждаемые «бессмысленность и бесчувственность» не как угодно пре­одолеваются тактом и субстанциальной полнотой, а исто­рически поднимаются на уровень выхолащивания самой музыки, происходит в силу объективного распада идеи выражения. Правота Гегеля как будто направлена против него самого: историческая необходимость идет дальше того, что хотела бы высказать его эстетика. На современ­ном этапе художник располагает несравненно меньшей свободой, чем мог помыслить Гегель на заре либеральной эпохи. Распад всяческой предзаданности не привел к воз­можности располагать всем материалом и техникой по усмотрению композитора - об этом грезит только немощ­ный синкретизм, и даже столь величественная концепция, как явленная в Восьмой симфонии Малера, потерпела крах от иллюзорности подобной возможности - художник по­просту стал исполнителем собственных намерений, сде-

9 Hegel. Asthetik. 1. с., 3. Theil, S. 213 f.

61

Философия новой музыки

лавшихся ему чуждыми и воспротивившихся ему как не­умолимые требования со стороны структур, над которыми он работает.10 Тот род приписываемой композитору Геге­лем свободы, предельным выражением которого было творчество Бетховена, оставшееся незамеченным в геге­левских трудах, как всегда, с необходимостью зависит также и от предзаданного, в рамках которого открывается множество возможностей. То, что, напротив, является ве­щью из себя и для себя, не может быть ничем иным, кроме того, что оно есть, и исключает примирительные акты, хо­тя Гегель и надеялся на их целительность для инструмен­тальной музыки. Исключение всего предзаданного, сведе­ние музыки как бы к абсолютной монаде поражает музыку оцепенением и заражает ее глубинное содержание. В каче­стве самоуправляющейся области она признает правоту за разделением общества на отрасли, за тупым господством частного интереса, которое все же чувствуется за беспри­страстным оглашением монады звуками.

'" Самым неожиданным образом с этим обстоятельством столк­нулся в одной из своих поздних работ Фрейд, который обычно акцентирует только субъективно-психологическое содержание произведений искусства: «Творческая сила автора, к сожалению, не всегда следует его воле; произведение выходит, как получится, и зачастую противостоит своему автору как самостоятельное и даже как отчужденное» (Sigmfund} Freud. Gesammelte Werke. Bd. 16. London 1950, S. 211 {«Der Mann Moses und die monotheistische Religion»}.)

62

введение

To, что музыка вообще, а тем более полифония, необ­ходимое средство новой музыки, произошли из коллектив­ной практики культа и танца, оказалось не просто «от­правным пунктом» и было не без труда преодолено благо­даря ее совершенствованию, ведущему к свободе. На са­мом деле исторические истоки продолжают подразуме­ваться ее смыслом, даже если она уже давно и покончила со всякой коллективной практикой. Полифоническая му­зыка говорит «мы», даже если и живет исключительно в представлении композитора и никому из живых больше не известна. Идеальная коллективность, все еще присущая ей как осколок коллективности эмпирической, вступает тем не менее в противоречие с ее неизбежной общественной изоляцией и с обусловленным этой изоляцией характером выразительности. Быть воспринятой массой людей - осно­ва самой музыкальной объективации, и там, где такое вос­приятие исключено, эта объективация необходимо низво­дится чуть ли не до фикции, до высокомерия эстетического субъекта, говорящего «Мы», в то время как налицо только «Я»; эстетического субъекта, который вообще не способен ничего сказать без добавления «Мы». Неуместность со­липсического сочинения для большого оркестра не только заключается в несоразмерности числа исполнителей на эстраде с пустыми местами в зале, перед которым сочине­ние исполняется, - она еще свидетельствует о том, что форма как таковая необходимо выходит за пределы «Я», с точки зрения которого она пробуется, тогда как, с другой стороны, музыка, возникающая в этой точке зрения и ее представляющая, не может выйти за пределы этого «Я»

63

Философия новой музыки

позитивно. Эта антиномия подтачивает силы новой музы­ки. Ее оцепенение - страх образной структуры перед соб­ственной отчаянной неправдой. Судорожно она пытается бежать этой неправды, укрываясь под защитой собствен­ного закона, однако тот в то же время последовательно множит неправду. Несомненно, что великая абсолютная музыка сегодня - музыка школы Шёнберга - представляет собой полную противоположность «бессмысленности и бесчувственности», коих страшился Гегель, пожалуй, бро­савший косые, исполненные опасения взгляды на инстру­ментальное виртуозничанье, впервые широко распростра­нившееся в его эпоху. Но зато о себе заявляет род пустоты более высокого порядка, напоминающий гегелевское «не­счастное самосознание»: «Но эта самость освободила сво­ей пустотой содержание»." Превращение выразительных элементов музыки в материал, которое, согласно Шёнбер­гу, неустанно происходит на протяжении всей истории музыки, обрело сегодня настолько радикальный характер, что ставит под вопрос саму возможность выражения. По­следовательность собственной логики постоянно и все в большей мере приводит к окаменению музыкального фе­номена, превращая его осмысленность в непрозрачное для самого себя наличное бытие. Никакая музыка сегодня не смогла бы заговорить в кадансе «Тебе хвала». И не просто вместе с идеей «лучших миров» иссякла та власть над людьми самого человеческого мира, которой живет бетхо-венский образ. Дело в том, что строгость структуры, бла-

Hegel. Phanomenologie des Geistes. 1. с., S. 482. 64

Введение

годаря которой музыка только и самоутверждается, проти­вопоставляя себя вездесущности индустрии, так ожесточи­ла музыку-в-себе, что все для нее постороннее ее больше не досягает, в том числе и действительность, поставлявшая ей некогда содержание, благодаря которому абсолютная музыка стала воистину абсолютной. Грубые попытки от­воевать для нее такое содержание - так как музыкальная структура как таковая к ним глуха, - прибегают к помощи большей частью лишь самой внешней, ни к чему не обязы­вающей актуальности материала; только в поздних сочи­нениях Шёнберга, конструирующих типы выражения и строящих образные ряды по их образцу, снова субстанци­ально ставится вопрос о «содержании», однако же, без претензии на достижение его органического единства с чисто музыкальными процессами. Передовой музыке ни­чего более не остается, как настаивать на своем очерстве-нии, без уступок той человечности, которая там, где она все еще продолжает манить ее существо, проглядывает маской бесчеловечности. Представляется, что истина пе­редовой музыки возвышается, скорее, благодаря тому, что организованной пустотой смысла она опровергает смысл организованного общества, о котором ничего не желает знать, нежели благодаря тому, что она сама по себе владе­ет позитивным смыслом. В современных условиях она вы­сказывает определенное отрицание.

С музыки, как со всякого выражения объективного духа, сегодня взыскивается стародавний долг, состоящий в отделении духа от physis, а умственного труда - от труда физического: вина привилегии. Гегелевская диалектика

3 — 1086

65

Философия новой музыки

господина и раба в итоге распространяется и на верховно­го господина, - на господствующий над природой дух. Чем дальше тот продвигается к своей автономии, тем более удаляется он от конкретных отношений со всем, что ему подвластно, будь то люди или виды материи. Как только он окончательно покоряет в своем ближайшем окружении - в кругу свободного художественного производства - по­следние признаки гетерономии, материальности, он стано­вится пленником собственного вращения по кругу, ибо дух отделен от сопротивляющегося ему, в преодолении чего он обрел бы свой единственный смысл. Завершенное освобо­ждение духа совпадает с утратой им мужского начала. Фе­тишистский характер духа, его гипостазирование в качест­ве всего лишь одной из форм рефлексии становятся оче­видными, когда он избавляется от последней зависимости от того, что само духом не является, но, как имплицитно подразумеваемое всеми духовными формами, одно только и наделяет их субстанциальностью. Нонконформистская музыка не защищена от подобного обезразличивания духа, от обезразличивания средства при отсутствии цели. Пожа­луй, она и сохраняет свою общественную правду в силу собственной антитезы обществу, в силу изоляции, но изо­ляция эта, в свою очередь, ведет к ее увяданию. Это вы­глядит так, будто у нее отняли стимул к производству, и даже сам raison d'etre . Ведь и рожденное в глубочайшем одиночестве высказывание художника живет парадоксаль­ностью обращенности к людям именно по причине своей

Смысл существования -франц. (Прим. перев.) 66

Оведение

изоляции, отказа от сглаженной коммуникации. В иных случаях в производство музыки проникает парализующее, разрушительное начало, каким бы мужественным ни был сам по себе настрой художника. Среди симптомов этого паралича, пожалуй, самым своеобразным является то, что передовая музыка, оттолкнувшая от себя вследствие своей автономии именно ту широкую демократическую публику, какую некогда завоевала благодаря той самой автономии, теперь вспоминает об институте заказного сочинения, су­ществовавшем еще в эпоху до буржуазной революции и своим существом автономию исключающем. Возникнове­ние нового обычая восходит к «Пьеро» Шёнберга, и все написанное Стравинским для Дягилева относится сюда же. Почти все представляемые сочинения, которые вообще еще производятся, не продаются на рынке, но оплачивают­ся меценатами или фондами.12 Конфликт между заказом и автономией проявляется как отвращение к производству,

Эта тенденция никоим образом не ограничивается передовой музыкой, но действует во всем, что получает эзотерическое клеймо при господстве массовой культуры. В Америке ни один струнный квартет не смог бы продержаться, не получая денеж­ную помощь от какого-нибудь университета или от состоятель­ного заинтересованного лица. Общее направление развития обна­руживается и в превращении художника, база которого как сво­бодного предпринимателя непрочна, в наемного служащего. И так дело обстоит не только в музыке, но и во всех областях объ­ективного духа, и прежде всего в литературной. Действительной причиной тому является растущая экономическая концентрация и отмирание свободной конкуренции.

з*

67

Философия новой музыки

как стопор производства. Ведь меценат и художник, чьи отношения всегда были непрочными, чужды сегодня друг другу в гораздо большей степени, чем в эпоху абсолютиз­ма. Меценат не имеет никакого отношения к произведе­нию, но заказывает его в качестве особого случая того «обязательства перед культурой», которое само свидетель­ствует лишь о нейтрализации культуры; художнику же определенных сроков и ловли случая уже достаточно для того, чтобы вытравить неумышленность, в которой нужда­лась эмансипированная способность к выражению. Гос­подствует исторически предустановленная гармония меж­ду материальным понуждением к заказному сочинению, вызванным непродаваемостью произведений, и ослаблени­ем внутреннего напряжения, которое хотя и наделяет ком­позитора способностью выполнять гетерономные задачи с помощью техники автономного произведения, достигаю­щейся ценой неописуемых затрат, но зато отвлекает от самого автономного произведения. Само напряжение, раз­решающееся в сочинении, является напряжением между субъектом и объектом, между внутренним и внешним ми­ром. Сегодня, когда под давлением сплошной экономиче­ской организации оба интегрируются в ложное тождество, в соглашение масс с господствующим аппаратом, вместе с ослабевающим напряжением слабеет и продуктивный на­тиск композитора, равно как и весомость произведения, некогда причитавшаяся сочинителю, которого отныне ис­торическая тенденция не поддерживает. Благодаря завер­шившемуся Просвещению очищенное от «идеи», прояв­ляющейся только как идеологическое добавление к музы-

68

введение

кальным фактам, как частное мировоззрение композитора, произведение именно в силу своей абсолютной одухотво­ренности обрекается на слепое существование, вопиющим образом противоречащее неизбежному определению вся­кого произведения искусства как духа. То, что ценой ге­роических усилий всего лишь наличествует, с равным ус­пехом могло бы и не наличествовать. Обоснованным явля­ется подозрение, высказанное некогда Штойерманом, что понятие великой музыки, перенесенное сегодня на ради­кальную музыку, само принадлежит лишь мгновению ис­тории; что в эпоху повсеместного распространения радио­приемников и граммофонных автоматов человечество во­все забывает опыт музыки. Облагороженная до превраще­ния в самоцель, музыка заражается бесцельностью не меньше, чем потребительский товар - обилием целей. Об­щественное разделение труда13 обнаруживается там, где

Гегель в своей эстетике музыки противопоставлял дилетантов знатокам, причем первые совершенно расходятся в понимании абсолютной музыки со вторыми (См:. Hegel. Asthetik, 1. с., 3. Theil, S. 213). При этом он подвергал слух любителя критике -столь же настойчивой, сколь и актуальной - и безоговорочно признавал правоту за знатоком. Насколько поразительно здесь отклонение от по-буржуазному здравого человеческого рассудка, на который он обычно в вопросах такого рода столь охотно пола­гался, настолько все же сильна его недооценка необходимости разногласий между этими типами, восходящих именно к разделе­нию труда. Искусство стало наследником высокоспециализиро­ванных ремесленных процессов, тогда как само ремесло было полностью изжито массовым производством. Но тем самым зна-

69

Философия новой музыки

речь идет не об общественно полезном труде, но о наи­лучшем - о вызове, который бросается полезности; таковы следы сомнительной иррациональности. Последняя пред­ставляет собой прямое следствие отделения музыки не просто от восприятия, но и ото всякой внутренней комму­никации с идеями - видимо, даже можно сказать: от фило­софии. Подобная иррациональность становится несомнен­ной именно тогда, когда новая музыка сочетается с духом, с философскими и социальными сюжетами, не только вы-

ток, чье созерцательное отношение к искусству всегда включало и нечто от сомнительного понятия вкуса, в котором столь основа­тельно разобралась гегелевская «Эстетика», и сам развился в сторону неправды, дополняющей неправду дилетанта, только и ожидающего от музыки, чтобы она журчала возле его рабочего места. Он превратился в эксперта, а его знание, единственное знание, способное проникнуть в вещь, стало еще и рутинным специальным знанием, убивающим вещь. Он объединяет в себе цеховую нетерпимость с ограниченной наивностью во всем, что выходит за пределы техники как самоцели. Способный проверить любой контрапункт, он уже давно упускает назначение и качест­во целого: его специализированная близость к вещи оборачивает­ся слепотой, осведомленность - чем-то вроде административного отчетного доклада. В начетническом энтузиазме, связанном с апологией культурных ценностей, музыковед сближается с куль­турным слушателем. Его позиция реакционна: он монополизиру­ет прогресс. Итак, чем заметнее сочинительство выделяет компо­зиторов как группу профессионалов, тем больше во внутреннюю структуру музыки проникает то, что привносит специалист как агент группы, идентифицирующей себя как привилегированная.

70

введение

казывая себя при этом беспомощной и дезориентирован­ной, но еще и опровергая идеологией присущие ей проти­воборствующие устремления. Литературные достоинства вагнеровского «Кольца» сомнительны, как грубо сколо­ченная аллегория Шопенгауэрова отрицания воли к жизни. Однако то, что либретто «Кольца», чья музыка признава­лась даже эзотерической, затрагивает центральные вопро­сы уже проглядывающего упадка буржуазии, столь же не­сомненно, как и плодотворнейшая связь между музыкаль­ным образом и природой идей, объективно этот образ оп­ределяющих. Музыкальная субстанция у Шёнберга, веро­ятно, когда-нибудь обнаружит свое превосходство над вагнеровской, но характер его текстов не только кажется частным и случайным по сравнению с текстами Вагнера, имеющими в виду целое как в хорошем, так и в плохом, -но еще и по стилю отклоняется от музыки, провозглашая, будь то даже из упрямства, лозунги, чистосердечность ка­ковых отрицается каждой музыкальной фразой, например, триумф любви над модой. Никогда качество музыки нель­зя было брать безотносительно к качеству ее сюжетов: та­кие произведения, как «Так поступают все женщины» и «Эврианта», бьются над своими либретто, в том числе и музыкальными средствами, но самих произведений не спа­сти никакой литературной или сценической хирургией. И нельзя ожидать, что сценические произведения, в которых противоречие между высшей степенью музыкальной оду­хотворенности и грубостью предмета доходит до несораз­мерного - и только благодаря этому примиряющего, если вообще примиряющего, - могут состояться успешнее, не-

71

Философия новой музыки

жели «Так поступают все женщины». Даже лучшая музыка современности может погибнуть без необходимой полной легитимации, состоящей в подобном абсолютном отрече­нии от дурного успеха.

Напрашивается вывод, объясняющий все это непо­средственно общественными причинами: упадком буржуа­зии, в крайней степени присвоившей себе музыку в качест­ве художественного средства. Но привычка, бросая слиш­ком поспешный взгляд на тотальность, недооценивать и обесценивать частный момент, присущий тотальности, тотальностью порожденный, а с другой стороны, ею же снятый, компрометирует такой метод. Он сочетается со склонностью к улавливанию части целого, значительной тенденции, и к пренебрежению тем, что не соответствует последней по размерам. При этом искусство превращается всего лишь в показатель состояния общества, а не в фер­мент его изменения, тем самым одобряя то развитие имен­но буржуазного сознания, которое низводит все духовные структуры до уровня простой функции, до существующего лишь для другого, наконец, до предмета потребления. Де­дукция произведения искусства из общества, отрицаемого имманентной логикой этого произведения, имеет в виду преодоление фетишизма общества и идеологии бытия-в-себе такого общества - и в известной мере его преодолева­ет, но зато она молчаливо принимает овеществление всего духовного в товарном обществе и, вообще, мерку потреби­тельского товара для права на существование искусства, которая оказывается критической по отношению к обще­ственной истине. Так эта дедукция, сама того не замечая,

72

Введение

работает на конформизм и выворачивает смысл теории, предостерегающей от применения этого метода как родо­вого к видовому. В буржуазном обществе, доведенном до тотальности и заорганизованности, духовный потенциал чего-то иного распознается лишь в том, что на общество не походит. Ведь сведение передовой музыки к ее общест­венным истокам и к ее общественной функции едва ли выходит за рамки того враждебно безразличного опреде­ления, которое называет ее то буржуазной, то декадент­ской, то предметом роскоши. Это язык невежественного административного подавления. Чем более властно оно пригвождает музыкальные образы к отведенным для них местам, тем беспомощнее отскакивают его нападки от их стен. Диалектический метод, и притом поставленный с головы на ноги, не может состоять как в рассмотрении от­дельных феноменов в качестве иллюстраций или примеров установленного, так и в том, чтобы благодаря движению понятия освобождаться от самого понятия; в таком случае диалектика выродилась бы в государственную религию. Кроме того, диалектический метод требует преобразования силы общего понятия в саморазвитие конкретного предме­та и разрешения загадки его социального образа силами его собственной индивидуации. При этом конечной целью является не оправдание перед обществом, но общественная теория, сформулированная благодаря истолкованию внут-рипредметной эстетической правоты и неправоты. Понятие должно погрузиться в монаду так, чтобы проявилась обще­ственная сущность ее собственной динамики; оно не должно классифицировать ее как особый случай макро-

73

Философия новой музыки

косма или, по выражению Гуссерля, освобождать ее «свер­ху». Философский анализ крайностей новой музыки, при­нимающий во внимание как ее историческую ситуацию, так и ее химический состав, расходится по своим намере­ниям с социологическими характеристиками таким же ко­ренным образом, как и с откровенно внешней и разрабо­танной из заранее упорядоченных философских взаимо­связей эстетикой. Среди обязательств продвинутого диа­лектического метода не самое последнее - действовать так, чтобы «мы не нуждались в привнесении своих мерок и в применении в исследовании наших идей и мыслей; путем отказа от них мы достигнем способности созерцать вещь, каковою она является в себе и для себя^.Однако же, этот метод одновременно размежевывается и с теми видами деятельности, за которыми «вещь, каковою она является в себе и для себя», традиционно зарезервирована. Таковы описательный технический анализ, апологетический ком­ментарий и критика. Технический анализ предполагается повсеместно и зачастую обладает доказательностью, но нуждается в добавлении истолкования мельчайших дета­лей, в которых должно быть выражено отношение произ­ведения к истине, если упомянутые детали выходят за пре­делы инвентарного списка, составленного на языке гума­нитарной науки. Апологетика служит антитезой производ­ству с большей, чем когда-либо, уместностью, но сама себя стесняет позитивным. Наконец, критика видит свое пред­назначение только в решении вопроса о позитивной или

' Hegel. Phanomenologie des Geistes. 1. с. S. 60. 74

введение

негативной ценности произведений. Ее изыскания лишь случайно заходят в философские рассуждения, считая их средством теоретического движения сквозь негативность, сквозь понятую в своей необходимости эстетическую не­удачу. С философской точки зрения идею сочинений и их взаимосвязи необходимо сконструировать, даже если сама она подчас и выходит за рамки того, что осуществлено в произведении искусства. Этот метод вскрывает имплика­ции творческого метода и самих сочинений по их элемен­там15 . Таким образом, он стремится определить и просле­дить идею этих двух групп музыкальных феноменов, пока собственная последовательность объектов не обернется их критикой. Этому методу присущ имманентный характер:

гармоничность феномена в смысле, развертывающемся исключительно из самого феномена, становится порукой его истинности и закваской его ложности. Ведущая кате­гория противоречия сама отличается двойственной сущно­стью: то, что произведения придают форму противоречию,

Исчерпывающая полнота материала не предполагается фило­софской интенцией или какой-либо эстетической теорией позна­ния, надеющейся посредством упорного анализа извлечь из от­дельного объекта больше, чем из одинаковых признаков множе­ства сопоставленных объектов. Выбор останавливался на том, что плодотворнее всего проявляло себя для выстраивания идеи. Не рассматривались, помимо многого другого, произведения перио­да чрезвычайно плодотворной юности Шёнберга. Многое отсут­ствует также и в разделе о Стравинском, от широко известной «Жар-птицы» до Первой инструментальной симфонии.

75

Философия новой музыки

а с другой стороны, при таком оформлении обнаруживают противоречие в приметах собственного несовершенства, является мерой их успеха, тогда как одновременно сила противоречия глумится над оформленностью и разрушает произведения. Разумеется, имманентный метод такого ро­да повсеместно предполагает в качестве своего противопо­ложного полюса трансцендентное предмету философское знание. В отличие от метода Гегеля, он не может полагать­ся на «чистое рассмотрение», обещающее истинность ис­ключительно потому, что концепция тождества субъекта и объекта лежит в основе целого, так что созерцающее соз­нание тем более уверено в себе, чем полнее погружается в предмет. В исторический час, когда примирение субъекта и объекта обернулось сатанинской пародией, ликвидацией субъекта объективным порядком-орднунгом, примирению служит лишь та философия, которая игнорирует мошенни­ческий характер такого примирения и против всеобъем­лющего самоотчуждения выдвигает безнадежно отчуж­денное, от имени которого уже едва ли выскажется какая-нибудь «вещь в себе». Это предел имманентного метода, столь же мало способного, как некогда и гегельянский, догматически опираться на позитивную трансценденцию. Подобно своему предмету, познание остается прикован­ным к определенному противоречию.

ШЁНБЕРГ И ПРОГРЕСС

Но чистое познание, прежде всего, пред­стает без содержания и, более того, без чистого исчезания последнего; однако же, благодаря негативному движению против того, что ему негативно, оно реализуется и задает содержание.

Гегель. Феноменология духа

Изменения, постигшие музыку за последние тридцать лет, до сих пор почти не рассматривались во всей их важности. Речь идет не о пресловутом кризисе, т. е. не о хаотическом состоянии брожения, конец которого можно предвидеть, ибо после беспорядка восстанавливается порядок. Мысль о грядущем обновлении, будь то в великих и законченных произведениях искусства или же в блаженном согласии между музыкой и обществом, попросту отрицает случив­шееся и то, что можно заглушить, но невозможно сделать непроисходившим. Под давлением собственных реальных последствий музыка критически разрешила идею закон­ченного произведения и пресекла влияние коллективных связей. Пожалуй, никакой кризис, - ни экономический, ни культурный, с представлением о которых сочетается адми-

77

Философия новой музыки

нистративное восстановление, - не в состоянии подорвать официальную музыкальную жизнь. Как и везде, в музыке остается монополия специалистов. Однако же, по сравне­нию с изредка доносящимися звуками, избегающими сети организованной культуры и ее потребителей, такая куль­тура, очевидно, представляет собой надувательство. Про­изводство подавляет иное в зародыше, но сложившуюся ситуацию объясняет нехваткой «достижений». Аутсайде­рами являются следопыты, первопроходцы и, прежде все­го, трагические фигуры. У тех, кто пойдет за ними, дела сложатся лучше, а если они приспособятся к господ­ствующей идеологии (schalten sie gleich), то время от вре­мени их будут допускать в официальную культуру. Но те, кто находятся на ее задворках, - вовсе не пионеры гряду­щих музыкальных произведений. Ведь они бросают вызов самим понятиям «достижение» и «произведение». Аполо­гет собственно радикальной музыки, который пожелал бы сослаться на неоспоримое для произведений школы Шён­берга, уже опроверг бы то, что он стремится отстаивать. Единственные произведения, идущие сегодня в счет, больше нельзя называть произведениями. Это можно дока­зать через отношение успешных результатов этой школы к свидетельствам из ее ранней эпохи. Из монодрамы «Ожи­дание», развертывавшей вечность секунды на протяжении четырехсот тактов, из вращающихся картинок «Счастли­вой руки», отказывавшихся от собственной жизни до тех пор, пока они не нашли пристанище во времени, - из всего этого получилась великая опера Берга «Воццек». Ничего не поделаешь, великая опера. Она не хуже «Ожидания» как

78

Шёнберг и прогресс

в деталях, так и по концепции, будучи изображением стра­ха, и не хуже «Счастливой руки» по ненасытности взаимо­наложения гармонических комплексов, представляющего собой аллегорию многослойности психологического субъ­екта. Но Бергу, пожалуй, и в голову не приходило, что он завершил то, что было представлено в экспрессионистских пьесах Шёнберга в виде чистой возможности. Положенной на музыку трагедии пришлось заплатить определенную цену за свою исчерпывающую полноту и созерцательную мудрость архитектоники. Непосредственные наброски Шёнберга периода экспрессионизма были переработаны ради новых картин аффектов. Надежность формы проявля­ется как средство абсорбции шока. Страдания немощного солдата, столкнувшегося с машиной несправедливости, утихают, образуя стиль. И стиль этот всеобъемлющий и умиротворенный. Разражающийся страх оказывается при­годным для музыкальной драмы, а музыка, его отражаю­щая, находит «дорогу домой», к схеме компромиссно-покорного просветления'. «Воццек» представляет собой

' Умиротворяющий элемент сполна проявился в опере о Лулу. И не только Альва благодаря кадансу превратился в мечтательного немецкого юнца, правда, тем самым открыв возможность трога­тельнейшего примирения романтических истоков творчества Берга с его же зрелыми намерениями. Дело еще и в том, что сам текст идеалистически деформирован: Лулу подана упрощенно, как «естественная женщина», над которой измывается цивилиза­ция. Такой оборот дела вызвал бы сардоническую реакцию Ведекинда. Гуманизм Берга печется о проститутке и в то же вре-

79

Философия новой музыки

шедевр, и притом произведение традиционного искусства. Тот вспугнутый мотив в одну тридцать вторую, что так сильно напоминает об «Ожидании», становится здесь лейтмотивом, повторяемым и повторяющимся. При этом чем более явно лейтмотив смиряется с ходом событий, тем с большей готовностью он отрекается от собственного бу­квального восприятия: он седиментируется как носитель выразительности, но повторение обламывает ему острие. Те, кто прославляет «Войцека» как одно из первых непре­ходящих достижений новой музыки, не ведают, насколько их похвалы компрометируют сочинение, для которого уравновешенность - оскорбление. С экспериментаторской дерзостью Берг раньше всех остальных на протяжении длительных периодов времени испытывал новые средства. Вариативное богатство музыкальных особенностей неис­черпаемо, и с ним может тягаться размах строительных планов. В безжестовой сострадательности тона не дремлет отважное пораженчество. И все же «Воццек» отступает на собственные исходные позиции как раз в те моменты, ко­гда пытается их развивать. Импульсы сочинения, живущие

мя удаляет занозу, в качестве которой проститутка раздражает буржуазное общество. Принцип ее спасения сам оказывается буржуазным, это принцип ложной сублимации секса. В ящике Пандоры звучат заключительные фразы затихающей болтовни:

«Лулу! - Ангел мой! - Дай еще раз взглянуть на тебя! - Я рядом! - Остаюсь подле тебя - в вечности!.. О проклятый! — (Она умирает). Решающие последние слова «о проклятый» зачеркнуты Бергом. Болтовня умирает смертью от любви.

80

Шёнберг и прогресс

в его музыкальных атомах, восстают против произведения, выходящего за их пределы. Эти импульсы несовместимы с какими бы то ни было результатами. Мечте о непреходя­щем художественном достоянии препятствует не только внешний фактор, т. е. опасное состояние общества; ей от­казывается служить и историческая тенденция развития самих средств. Новый музыкальный метод ставит под со­мнение то, чего ожидают от музыки многие прогрессисты:

успокоившуюся в самой себе структуру, которую можно созерцать в застывшем виде в оперных и концертных му­зеях.

Допущение исторической тенденции развития музы­кальных средств противоречит традиционной концепции музыкального материала. Этот материал определялся с физической точки зрения или, во всяком случае, с точки зрения психологии звука как совокупность созвучий, кои­ми всякий раз располагает композитор. Но ведь компози­торский материал настолько же отличается от этого, на­сколько язык - от запаса своих звуков. И не только в ходе истории он то сужается, то расширяется. Дело еще и в том, что все его специфические черты суть приметы историче­ского процесса. Чем менее непосредственно они прочиты­ваются как исторические особенности, тем отчетливее они ведут за собой историческую необходимость. В тот мо­мент, когда в каком-нибудь аккорде уже не слышна его историческая выразительность, он настоятельно требует, чтобы в его исторических импликациях учитывалось то, что его окружает. Эти импликации слились с его структ\ рой. Смысл музыкальных средств открывается не в их ι с

81

Философия новой музыки

незисе, и все же он от этого генезиса неотделим. Музыка не ведает естественного права, и поэтому столь сомни­тельна любая музыкальная психология. Такая психология исходит из стремления свести музыку всех времен к инва­риантному «пониманию» и потому предполагает постоян­ство музыкального субъекта. С этой гипотезой постоянст­во естественного материала связано теснее, чем хотелось бы притязающей на первенство психологической диффе­ренциации. То, что последняя описывает с недостаточной полнотой и как нечто необязательное, необходимо отыски­вать в познании законов движения материала. Они гласят, что не все возможно в каждую из эпох. И пожалуй, звуко­вому материалу, ни самому по себе, ни даже отфильтро­ванному системой темперирования, ни в коем случае нель­зя приписывать собственного онтологического права, - что идет вразрез с аргументацией тех, кто из отношений обер­тонов или из физиологии слуха пытается вывести, будто трезвучия являются обязательным и общепринятым усло­вием возможного восприятия музыки и потому любая му­зыка якобы должна их к себе «пристегивать». Такая аргу­ментация, которой пользовался даже Хиндемит, - не что иное, как надстройка над реакционными композиторскими тенденциями. Ее уличит во лжи наблюдение, согласно ко­торому развитой слух в равной степени может гармониче­ски и точно воспринимать и сложнейшие, и простые связи обертонов и при этом не ощущается ни малейшего влече­ния к «разрешению» мнимых диссонансов, а скорее, на­оборот, спонтанный протест против такого разрешения как возвращения к примитивным способам слушания, подобно

82

Шёнберг и прогресс

тому как в эпоху генерал-баса превышение квинты «кара­лось» за своего рода архаическую регрессию. Требования двигаться от материала к субъекту, скорее, проистекают из того, что сам «материал» представляет собой седименти-ровавшийся дух, нечто насквозь преформированное чело­веческим сознанием, преформированное социально. Такой объективный дух материала, как сама собой забытая неко­гда существовавшая субъективность, имеет собственные законы движения. Того же происхождения, что и общест­венный процесс, то, что кажется чистым самодвижением материала; оно протекает, постоянно запечатлевая на себе следы этого процесса и устремляясь в том же направлении, что и реальное общество, даже если оба друг о друге уже не знают и друг с другом враждуют. Поэтому столкнове­ние композитора с материалом представляет собой его стычку с обществом ровно в той степени, в какой послед­нее иммигрирует в произведение, а не просто противосто­ит производству как нечто внешнее, гетерономное, как потребитель или оппонент производства. В имманентном взаимодействии формируются правила, которые подчиня­ют материал, имеющийся у композитора, и которые он видоизменяет, следуя им. Разумеется, в ранние эпохи му­зыкальной техники позднее состояние последней преду­смотреть невозможно или можно лишь бессистемно (rhap-sodisch). Но верно и противоположное. Сегодня в распо­ряжении у композитора находятся отнюдь не все когда-либо применявшиеся комбинации звуков. Убожество и изношенность уменьшенного септаккорда или определен­ных хроматических проходящих нот в салонной музыке

83

Философия новой музыки

девятнадцатого века заметны даже не слишком изощрен­ному слуху. Для сведущих в технике это смутное беспо­койство превращается в канон запретного. Если здесь нет обмана, то сегодня этот канон запрещает уже и средства тональности, т. е. традиционной музыки вообще. Эти со­звучия не просто устарели и являются несвоевременными. Они еще и фальшивы. Они больше не выполняют своей функции. Самое передовое состояние технического метода предписывает задачи, по отношению к которым традици­онные созвучия проявляются как немощные клише. Прав­да, некоторые современные сочинения от случая к случаю вкрапляют в свою структуру тональные созвучия. Но тогда какофоничны именно такие трезвучия, а не диссонансы. Порой эти трезвучия как замену диссонансов можно даже оправдать. Дело в том, что за их фальшь ответственно не просто отсутствие чистоты стиля. Ведь технический гори­зонт, на фоне которого омерзительно выделяются тональ­ные созвучия, сегодня заключает в себе всю музыку. Если в хозяйстве нашего современника вроде Сибелиуса есть одни лишь тональные трезвучия, то звучат они столь же фальшиво, как и в роли островков в атональной сфере. Правда, здесь требуется уточнение. О правдивости и фальши аккордов следует судить не по их изолированному применению. Это можно измерять лишь относительно об­щего состояния техники. Уменьшенный септаккорд, фальшиво звучащий в салонных пьесах, уместен и полон всяческой выразительности в начале бетховенской сонаты

84

Шёнберг и прогресс

ор. 1112 · И дело не только в том, что эти аккорды не берут­ся здесь с шумом, а исходят из конструктивного строения

2 То же касается и новой музыки. В окружении додекафониче-ской техники аккорды, содержащие удвоение октавы как сущест­венную черту, звучат фальшиво. Их исключение в настоящий момент относится к важнейшим ограничениям, если сравнивать додекафонию со свободной атональностью. Однако этот запрет касается исключительно сегодняшнего состояния материала, а не более старых произведений. Весьма многочисленные удвоения октав в «Счастливой руке» все еще сохраняют уместность. Они были технически необходимы в силу избыточно богатого оттен­ками взаимоналожения гармонически-звуковых плоскостей, на которых основана конструкция этого сочинения. Удвоения октав здесь по большей части нейтрализуются, ибо удвоенные звуки принадлежат всякий раз к различным частичным комплексам, соотносятся друг с другом не впрямую и нигде не приостанавли­вают влияние «чистого» аккорда, стремление к которому здесь совершенно отсутствует. Наряду с этим их «личным пропуском» служит качество материала. Свободной атональности известны влияния, родственные воздействию ведущего тона. Это и обу­словливает то, что в остатках тональной музыки целевой тон вос­принимается как основной. А этому соответствует возможность удвоения октав. К додекафонической технике приводят не меха­ническое принуждение и даже не большая точность прослушива­ния, а тенденции развития материала, ни в коем случае не совпа­дающие с тенденциями отдельных произведений и довольно час­то им противоречащие. Впрочем, композиторы-додекафонисты колеблются в отношении того, придется ли им в дальнейшем избегать всяческих удвоений октав ради чистоты части произве­дения или же допускать их вследствие их отчетливости.

85

Философия новой музыки

части музыкального произведения. Общий технический уровень Бетховена, напряжение между предельными из доступных ему диссонансов и консонансов; гармоническая перспектива, вовлекающая в себя все мелодические собы­тия; динамическая концепция тональности как целого - все это придает аккорду его удельный вес. Однако же, истори­ческий процесс, в силу которого аккорд его утратил, необ­ратим3 . Даже в своей редкой встречаемости отмирающий

"' Там, где тенденция развития западной музыки утверждалась не в чистом виде (это происходило во многих аграрных областях Юго-Восточной Европы), тональный материал можно было без стыда использовать еще в совсем недавнем прошлом. Стоит лишь подумать об экстерриториальном, но по своим последствиям грандиозном искусстве Яначека, как и о многих произведениях Бартока, которого при всей его любви к фольклору всё же при­числяли к творцам самого передового европейского музыкально­го искусства. Легитимация такой «маргинальной» музыки, во всяком случае, обусловлена тем, что она образует созвучный самой себе избирательный технический канон. В противополож­ность проявлениям идеологии «крови и почвы», подлинно экс­территориальная музыка, даже сам привычный материал которой организован совершенно иначе, нежели материал западной музы­ки, представляет собой силу отчуждения, родственную авангар­ду, а не националистической реакции. Она как бы извне приходит на помощь внутримузыкальной критике культуры аналогично тому, как эта критика культуры выражается в радикальной со­временной музыке. Зато идеологическая музыка «крови и почвы» всегда утвердительна и держит сторону «традиции». И как раз традиция всякой официальной музыки прерывается прямо в тре-

86

Шёнберг и прогресс

аккорд соответствует целостному состоянию техники, ко­торое противоречит ее современному уровню. Поэтому даже если истинность или ложность всего музыкально единичного зависит от тотального состояния техники, то это значит, что последнее прочитывается только по опре­деленным констелляциям композиторских задач. Ни один аккорд «сам по себе» не является ложным уже оттого, что аккордов «в себе» не бывает, а также из-за того, что каж­дый аккорд несет в себе целое и даже всю историю. Но наоборот, именно поэтому слух признаёт то, что истинно или ложно, непременно в связи с этими единичными ак­кордами, а не через абстрактную рефлексию по поводу общего технического уровня. Однако же тем самым одно­временно изменяется и образ композитора. Этот образ ут­рачивает всяческую свободу в великом, каковую идеали­стическая эстетика привычно приписывала художнику. Теперь он не творец. Эпоха и общество ограничивают его не с внешней стороны, а в строгом требовании правильно­сти, с которым обращается к нему структура его произве­дений. Уровень техники предстает как проблема в каждом такте, о коем он осмеливается думать: с каждым тактом техника как целое требует от него, чтобы он был к ней справедлив и давал единственно правильные ответы, до­пускаемые ею в каждый момент. Композиция теперь не что иное, как такие ответы, не что иное, как решение тех­нических картинок-загадок, а композитор - единственный,

звучиях с помощью стиля Яначека, сформированного благодаря особому языку.

87

Философия новой музыки

кто в состоянии их прочитывать, кто понимает собствен­ную музыку. То, что он делает, лежит в сфере бесконечно малого. Оно осуществляется как приведение в исполнение того, чего его музыка объективно от него требует. Но на­ряду с послушанием композитору необходима всяческая непокорность, всевозможная самостоятельность и спон­танность. Это объясняется диалектическим движением музыкального материала.

Но вот - оно обратилось против замкнутого произве­дения и всего, что постулировалось вместе с ним. Недуг, постигший идею произведения, вероятно, коренится в со­стоянии общества, не предлагающего ничего, что обяза­тельно гарантировало бы гармонию самодостаточного произведения, и утверждалось бы в качестве такого гаран­та. И все же трудности, запрещающие идею произведения, раскрываются не в раздумьях о них, а в темных недрах самих произведений. Если подумать об очевиднейшем симптоме, о сжатии протяженности во времени, которое теперь формирует музыкальные произведения лишь экс­тенсивно, то ведь индивидуальное бессилие и неспособ­ность к формообразованию несут за это ответственность лишь в последнюю очередь. Ни в каких произведениях густота и связность образа формы не могли бы проявиться лучше, чем в очень коротких частях сочинений Шёнберга и Берга. Их краткость проистекает именно из требования максимальной связности. А последняя устраняет излиш­нее. При этом связность обращается против временной протяженности, лежавшей в основе представления о музы­кальном произведении начиная с восемнадцатого века, и

Шёнберг и прогресс

тем более с Бетховена. Удар обрушивается на произведе­ние, время и видимость (Schein). С экстенсивной схемы критика переходит на содержательные моменты фраз и идеологии. Музыка, сжавшаяся до мига, поистине стано­вится порослью негативного опыта. Она касается реально­го страдания4 . В таком духе новая музыка порывает с ук­рашательством, а вместе с ним — и с симметрично-экстенсивными произведениями. Среди аргументов, при помощи которых неудобного Шёнберга некоторым хоте­лось бы поместить в романтически-индивидуалистическое прошлое с тем, чтобы с более чистой совестью служить производству старых и новых коллективов, более всего распространен тот, что клеймит его как «выразительного (espressivo) музыканта», а музыку его - как «преувеличе­ние» одряхлевшего принципа выразительности. И дейст­вительно, нет необходимости ни оспаривать его происхо-

4 «Warum bist du so kurz? Liebst du, wie vormals, denn / Nun nicht mehr den Gesang? fandst du als Jtingling, doch / In den Tagen der Hoffnung, / Wenn du sangest, das Ende nie?» - «Wie mein Gluck, ist mein Lied. - Willst du im Abendrot / Froh dich baden? Hinweg ists, und die Erd ist kalt, / Und der Vogel der Nacht schwirrt / Unbequem vor das Auge dir...» («Отчего ты столь краток? Может, ты больше не любишь, как прежде любил, / Песен? Или ты, будучи юнцом, не находил / Во дни упования, / Когда ты пел, конца песен?» / -«Каково мое счастье, такова и песня. - Хочешь ли ты на вечерней заре / Весело купаться? Все это прошло, и земля холодна, / И птица ночи мелькает / У тебя перед глазами, мешая тебе.» (Friedrich Holderlin. Samtliche Werke, Leipzig о. J. [Insel-Ausgabe], S: 89 [«Die Kurze»].)

89

Философия новой музыки

ждение от вагнеровского espressivo, ни делать вид, что в его ранних произведениях отсутствуют традиционные вы­разительные элементы. Но количество зияющих пустот от этого лишь возрастает. Ведь espressivo Шёнберга, начиная с перелома, датируемого по меньшей мере фортепьянными пьесами ор. 11 и песнями на стихи Георге, если не с самого начала, качественно отличается от романтической вырази­тельности именно благодаря тому самому «преувеличе­нию», которое кладет ей предел. Выразительная музыка Запада с начала семнадцатого века имела дело с такой вы­разительностью, которую композитор распределял по соб­ственным образам - в отличие от драматурга, не только по драматическим, - и притом выраженным в ней порывам не требовалось быть непосредственно присутствующими и действенными. Драматическая музыка, как подлинная musicaficta, в период от Монтеверди до Верди представля­ла выразительность как нечто стилизованно-опосредован­ное, как видимость страстей. Там, где музыка выходила за эти рамки и притязала на субстанциальность, преодоле­вавшую видимость выраженных страстей, это требование почти не сцеплялось с единичными музыкальными поры­вами, которые должны были выражать волнение души. Гарантом такой музыки служила одна лишь целостность формы, повелевавшая особенностями музыки и их взаимо­связью. Совсем иначе у Шёнберга. Сугубо радикальной чертой у него является перемена функции музыкальной выразительности. Его музыка больше не симулирует стра­сти, а в неискаженном виде регистрирует в среде музыки воплощенные в ней импульсы бессознательного, шоки и

90

Шёнберг и прогресс

травмы. Они обрушиваются на формальные табу, посколь­ку те подвергают такие порывы собственной цензуре, ра­ционализируют и переводят их в разряд образов. Фор­мальные инновации Шёнберга были сродни изменениям выразительного содержания. Они прокладывают путь дей­ственности новой выразительности. Первые атональные произведения - это протоколы в смысле психоаналитиче­ских протоколов сновидений. В наиболее раннем издании книги о Шёнберге Кандинский назвал его картины «мозго­выми актами». Однако же, шрамами в этой революции вы­разительности служат кляксы, эти посланницы «Оно», за­стревающие как на картинах, так и - против композитор­ской воли - в музыке, нарушающие фактуру поверхности и столь же плохо смываемые позднейшей корректурой, как следы крови - в сказках.5 Эта революция допускает в про­изведении искусства реальное страдание в знак того, что она больше не признает его автономии. Его гетерономия бросает вызов самодостаточной музыкальной видимости. Последняя же состоит в том, что предзаданные и формаль­но седиментировавшиеся элементы внедрялись в любую традиционную музыку так, словно они соответствовали непреложной необходимости единственно возможного случая; или же этот случай выступает как нечто идентич­ное предзаданному формальному языку. С начала буржу­азной эпохи вся великая музыка находила удовлетворение

5 Такие кляксы можно обнаружить, к примеру, в тремоло из первой фортепьянной пьесы ор. 19 или в тактах 10, 269 и 382 из «Ожидания».

91

Философия новой музыки

в том, чтобы симулировать единство как незыблемое дос­тижение и через собственную индивидуацию оправдывать общепринятые условности, которым это единство подчи­нялось. Этому и противостоит новая музыка. Критика ук­рашательства, критика условностей и критика абстрактной общеобязательности музыкального языка имеют один смысл. Если музыка находится в привилегированном по­ложении по сравнению с другими искусствами благодаря отсутствию видимости, достигающемуся за счет того, что она не образует «картин», то это потому, что она все же по мере сил была причастна непрестанному примирению соб­ственных специфических задач с господством условно­стей, касающихся видимости буржуазного произведения искусства. Шёнберг объявил себя последователем этого взгляда, ибо он всерьез воспринял именно ту выразитель­ность, подчиненность которой примирительно всеобщему образует наиболее глубинный принцип музыкальной ви­димости. Его музыка опровергает претензии на примире­ние всеобщего и особенного. Хотя даже эта музыка обяза­на своим происхождением какому-то растительному на­тиску, хотя из-за своей беспорядочности даже она сродни органическим формам, она все-таки нигде не образует то­тальности. Еще Ницше в одном брошенном по случаю за­мечании определил сущность великого произведения ис­кусства как то, что в каждый из своих моментов оно могло складываться и иначе. Это определение произведения ис­кусства через его свободу предполагает, что условности считаются обязывающими. Лишь там, где последние, сни­мая все вопросы, априори гарантируют тотальность, в дей-

92

Шёнберг и прогресс

ствительности все могло бы сложиться и по-иному — отто­го, что ничто по-иному сложиться не могло. Большинство частей из сочинений Моцарта без всякого ущерба могли бы предоставить композитору широкие альтернативы. Ницше последовательно проявлял позитивный настрой в отношении эстетических условностей, и его ultima ratio была ироническая игра с формами, чья субстанциальность исчезла. Все непокорное этому он считал плебейским и подозревал в протестантизме: многие из таких вкусов от­ражены в его борьбе против Вагнера. Но только начиная с Шёнберга музыка приняла его вызов6 . Пьесы Шёнберга -

Решающий довод -даст. (Прим. перев.)

В истоках атональности как полного очищения музыки от ус­ловностей, именно здесь есть нечто еще и от варварства. Во вра­ждебных культуре эскападах Шёнберга варварство то и дело по­трясает художественно обработанную поверхность. Диссони­рующий аккорд не только является более дифференцированным и передовым по отношению к консонансу, но еще и наделен проти­воположными отзвуками, как будто цивилизаторский принцип упорядочивания его не полностью укротил и - в определенной мере - как будто он старше тональности. Из-за такой же хаотич­ности, к примеру, стиль флорентийского ars nova, гармонически беспечное комбинирование голосов, неопытные слушатели по внешним признакам легко путают со многими бескомпромисс­ными продуктами «линейного контрапункта». Сложные аккорды кажутся неискушенному слушателю еще и «фальшивыми», чем-то вроде умения, не достигшего правильности, - подобно тому, как непосвященный считает радикальную графику «искажен­ной». В самом резком протесте прогресса против условностей

93

Философия новой музыки

первые, в которых ничто действительно не может быть иначе: они сразу и протоколы, и конструкции. В них не осталось ничего от условностей, гарантировавших свободу игры. Шёнберг одинаково полемично настроен и к игре, и к видимости. На «сведущих в новом» музыкантов и на коллективы одного с ним направления Шёнберг ополчает­ся с такой же резкостью, что и на романтическое украша­тельство. По поводу всего этого он изрек формулы: «Му­зыка не должна украшать, она должна быть правдивой» и «Искусство происходит не от умения, а от долженствова-

есть что-то ребяческое и регрессивное. Наиболее ранние ато-нальные сочинения Шёнберга, в особенности фортепьянные пье­сы ор. 11, отпугивали скорее примитивизмом, нежели сложно­стью. При всей своей расщепленное™, И даже благодаря ей, творчество Веберна почти сплошь сохраняет примитивизм. В этом импульсе Стравинский и Шёнберг на мгновение соприкос­нулись. У последнего примитивизм революционной фазы связан еще и с выразительной содержательностью. Не укрощаемое ни­какими условностями выражение неутолимого страдания кажется неотесанностью: оно нарушает табу английской гувернантки, которую Малер ловко поставил на место, когда та увещевала его со своим «don't get excited» (не волнуйтесь - англ. (Прим. пе-рев.)). Международное сопротивление Шёнбергу по глубинной мотивации не так уж отличается от международного сопротивле­ния строго тональному Малеру. (См.: Max Horkheimer und Theodor W. Adorno. Dialektik der Aufklarung. Amsterdam, 1947, S. 214).

94

Шёнберг и прогресс

ния».7 С отрицанием видимости и игры музыка начинает тяготеть к познанию.

А последнее обретает основы в выразительном содер­жании самой музыки. Радикальная музыка познаёт именно непросветленное страдание людей. Их бессилие настолько возросло, что оно больше не допускает ни видимости, ни игры. Конфликты между импульсами, насчет полового происхождения которых музыка Шёнберга не оставляет ни малейших сомнений, обрели в протокольной музыке на­сильственную власть, и утешительно смягчать ее запреще­но. Выражая страх в форме «предчувствий», Шёнбергова музыка экспрессионистской фазы свидетельствует о бес­силии. В монодраме «Ожидание» героиней является жен­щина, по ночам ищущая возлюбленного, выставляя напо­каз все страхи перед темнотой, - и в конце концов она на­ходит его убитым. Она вверяет себя музыке, словно паци­ентка психоаналитику. Музыка выпытывает у нее призна­ния в ненависти и вожделении, в ревности и прощении, а кроме того, всю символику бессознательного; о своем же утешительном праве вето музыка вспоминает лишь вместе с безумием героини. При этом сейсмографическая запись травматического шока превращается еще и в формальный технический закон этой музыки. Он не допускает непре­рывности и развития. Музыкальный язык поляризуется соответственно своим экстремумам - шоковым жестам, почти судорогам тела, и стеклянной выдержке той, кото-

Arnold Schonberg. Probleme der Kunstunterrichts, in: Musikalisches Taschenbuch, 1911, 2 Jg., Wien, 1911.

95

Философия новой музыки

рую страх приводит в оцепенение. От этой-то поляризации и зависит весь мир форм зрелого Шёнберга, равно как и Веберна. Она разрушает как до сих пор - неожиданно для их школы - возраставшее «опосредование» музыки, так и различие между темами и их разработкой, непрерывность гармонического потока, не ломаную мелодическую линию. У Шёнберга нет технических нововведений, каких нельзя было бы вывести из такой поляризации выразительности и чьих следов невозможно было бы обнаружить вне сферы выражения. Исходя из этого, можно уразуметь взаимона­ложение формы и содержания в любой музыке. А кроме того, уяснить, что глупо клеймить преувеличенную техни­ческую артикуляцию как формалистическую. Не только экспрессионистические формы, но и все формы музыки представляют собой сконденсированное содержание. В них выживает то, что в противном случае было бы забыто, и то, о чем невозможно больше высказываться непосредст­венно. То, что некогда искало убежища в форме, безымян­но длится вместе с нею. В формах искусства история чело­вечества зафиксирована правдивее, чем в документах. И не бывает отвердения (Verhartung) формы, в котором невоз­можно было бы прочесть отрицание тяжелой (hart) жизни. А превращение страха одинокого человека в канон фор­мального языка эстетики выдает нечто относящееся к тай­не одиночества. Упреки современного искусства в индиви­дуализме столь убоги потому, что в них не осознается об­щественная сущность индивидуализма. В «уединенной речи» общественные тенденции выражаются в большей мере, нежели в коммуникативной. Шёнберг натолкнулся

96

Шёнберг и прогресс

на общественный характер одиночества, когда констатиро­вал крайнюю его степень. Музыкальной является именно «драма с музыкой». «Счастливая рука» - вероятно, наибо­лее значительное из того, что удалось Шёнбергу: греза о целом, которая становится лишь более основательной от­того, что ей так и не удалось реализоваться в целостную симфонию. Что касается текста, то, каким бы недостаточ­ным и «вспомогательным» он ни был, его все же невоз­можно оторвать от музыки. Как раз его грубая укорочен-ность диктует музыке ее сжатую форму, а тем самым еще и ударную силу, и густоту. И выходит, что критика именно этих шероховатостей текста приводит в исторический центр экспрессионистской музыки. Субъект здесь - оди­ночка из драмы Стриндберга, испытывающий в эротиче­ской жизни такие же неудачи, что и в труде. Шёнбергу претит толковать его «с социально-психологической точки зрения», исходя из индустриального общества. Но он за­мечает, до какой степени отношения между субъектами и индустриальным обществом увековечиваются в виде про­тиворечия и насколько их коммуникация основана на страхе. Действие третьей картины драмы разыгрывается в мастерской. Мы видим «нескольких рабочих в процессе труда, в реалистических рабочих костюмах. Один занима­ется шлифовкой, другой сидит у станка, третий стучит мо­лотком». Герой приступает к работе. Со словами «Это можно и попроще» - с символической критикой излишне­го - одним магическим ударом он изготовляет из бруска золота украшение, ради производства которого реалисти­ческим рабочим требуется сложный метод разделения тру-

4 — 1086

97

Философия новой музыки

да. «Не успевает он замахнуться для удара, как рабочие вскакивают с такими выражениями лиц, будто они вот-вот на него набросятся. Тем временем, не замечая угрозы, он смотрит на свою воздетую левую руку... Пока молот пада­ет, лица рабочих застывают от изумления: наковальня рас­кололась посередине, а золото провалилось в возникшую от этого щель. Герой нагибается и вытаскивает золото ле­вой рукой. Он медленно поднимает его над головой. Это диадема, богато украшенная драгоценными камнями». Че­ловек поет «просто, без взволнованности»: «Вот так соз­дают украшения». «Лица рабочих становятся угрожающи­ми, затем презрительными; они о чем-то договариваются и как будто собираются вновь на него напасть. Человек, сме­ясь, швыряет в них украшение. Они хотят на него наки­нуться. Он отвернулся и не видит их». Здесь сцена меняет­ся. Объективная наивность происходящего - не что иное, как простодушие героя, который «не видит» рабочих. Он отчужден от реального процесса общественного производ­ства и теперь не в состоянии установить взаимосвязь меж­ду трудом и конкретной экономической формой. Феномен труда представляется ему абсолютным. Реалистическое изображение рабочих в стилизованной драме соответству­ет страху перед материальным производством человека, отделенного от его условий. Страшно просыпаться и на­блюдать, насколько условия материального производства царят в экспрессионистском конфликте между грезой и реальностью. Поскольку застигнутому грезами слишком хорошо и он не смотрит на рабочих, он полагает, что угро­за исходит от них, а не от того целого, которое отделило

98

Шёнберг и прогресс

его и рабочих друг от друга. Заложенная системой хаоти­ческая анархия в производственных отношениях между людьми выражается в смещении вины на жертву обстоя­тельств. К тому же угроза рабочих, в действительности, не прегрешение, а ответ вселенской несправедливости, что с каждым новым изобретением угрожает их жизни. И всё же отношения ослепления, из-за которых субъект «не видит», сами являются объективными, ибо это классовая идеоло­гия. Как раз здесь хаотический аспект «Счастливой руки», оставляющий непросвещенное в неизменности, подтвер­ждает ту интеллектуальную добросовестность, на стороне которой против видимости и игры выступает Шёнберг. Но действительность хаоса - еще не вся действительность. В первой предстает закон, в соответствии с коим общество меновой торговли воспроизводит себя слепо и независимо от того, что творится в умах. Он имеет в виду непрерыв­ный рост власти господствующего класса над остальными. Хаотичным мир представляется жертвам закона стоимости и концентрации производства. Но «сам по себе» он не хао­тичен. Хаотичным мир считает лишь одиночка, которого неумолимо подавляет его принцип. Власти, наделяющие хаотичностью его мир специально для него, в конце кон­цов устраивают реорганизацию хаоса, поскольку это их мир. Хаос есть функция космоса. Ie desordre avant 1'ordre . Хаос и космос суть части единого целого, как в филосо­фии, так и в обществе. Мир ценностей, зачинающийся по­среди экспрессионистского хаоса, несет в себе черты над-

Беспорядок прежде порядка - франц. (Прим. перев.)

99

Философия новой музыки

вигающегося нового порабощения. Герой «Счастливой руки» видит любимую столь же плохо, как и рабочих. Он возносит сострадание самому себе в тайное царство духа. Он - некий вождь. Его сила действует в музыке, а слабость в тексте. Критика овеществления, представителем которой является этот герой, реакционна подобно вагнеровской. Она обращена не против общественных производственных отношений, а против разделения труда. Собственная прак­тика Шёнберга страдает смешением неравноценного. Она отягощена поэтическими опытами, коими он дополняет свои в высшей степени специализированные музыкальные познания. Здесь также происходит срыв в вагнерианскую тенденцию. То, что в произведении искусства как целом пока не распадается благодаря рациональной организации процесса художественного производства и имеет свою прогрессивную сторону, у Шёнберга разваливается на не­совместимые части. Он проявляет верность наличествую­щему, будучи его конкурентом. «Это можно и попроще», чем у других. У Шёнбергова героя «вместо пояса веревка, с которой свисают две головы турок», а «в руке он держит обнаженный кровавый меч». Плохо ему живется в мире, и все-таки он человек насилия. Сказочный зверь по имени Страх, крепко вцепившийся ему в шею, вынуждает его подчиниться. Бессильный разделывается со своим бесси­лием и отплачивает другим нанесенной ему несправедли­востью. Ничто не может обозначить его историческую двусмысленность точнее, чем сценическая ремарка, со­гласно которой сцена представляет собой «нечто среднее между мастерской механиков и златокузнецов». Герою,

100

Шёнберг и прогресс

пророку новой вещественности, приходится быть ремес­ленником и спасать чудеса старого способа производства. Его незамысловатый жест, направленный против излишне­го, годится как раз на изготовление диадемы. Прообраз героя Зигфрид выковал хотя бы меч! «Музыка должна не украшать, а быть правдивой». Но предметом этого произ­ведения искусства является опять же искусство. С помо­щью эстетики это произведение не в состоянии ускольз­нуть от взаимосвязей ослепления, присущих ему в общест­венном измерении. Радикально отчужденное, абсолютное произведение искусства в своей слепоте тавтологически соотносится лишь с самим собой. Его символический центр - искусство. Так выхолащиваются произведения искусства. На высотах экспрессионизма ими уже овладева­ет пустота, проявляющаяся в новой вещественности. По­следнюю и предвосхищает экспрессионизм вместе с пред­шествовавшими ему стилем модерн и прикладным искус­ством. Именно новой вещественности «Счастливая рука» обязана, например, своей цветовой символикой. Возвра­щение к видимости далось экспрессионистскому протесту с такой легкостью оттого, что он и сам возник из видимо­сти, из мнимости самой индивидуальности. Против собст­венной воли экспрессионизм остался одиночеством, возве­денным в стиль, и искусство открыто признаёт это около 1900г.

В одном из самых уязвимых мест в конце «Ожидания» приводится музыкальная цитата к словам «тысячи людей

101

Философия новой музыки

проходят мимо»8 . Шёнберг позаимствовал ее из более ран­ней тональной песни, тема и контрапункт которой вплете­ны в свободно движущуюся голосовую ткань «Ожидания» более искусно, без прерывания атональности. Песня назы­вается «На обочине» и принадлежит к группе произведе­ний, помеченных ор. 6, в основе которых - сплошь стихо­творения в стиле модерн (Jugendstil). Слова написал био­граф Штирнера Джон Генри Маккей. В них зафиксирована точка пересечения стиля модерн и экспрессионизма; что же касается композиции песни, то при брамсовской фор­тепьянной фразе тональность оказалась поколеблена бла­годаря самостоятельным хроматическим дополнительным интервалам и контрапунктным столкновениям. Стихотво­рение звучит так: «Tausend Menschen ziehen voruber, / den ich ersehne, er ist nicht dabei! / Ruhlos fliegen die Blicke hinuber, / fragen den Eilenden, / ob er es sei... / Aber sie fragen und fragen vergebens. / Keiner gibt Antwort: «Hier bin ich. Sei still.» / Sehnsucht erfullt die Bezirke des Lebens, / welche Erfiillung nicht fullen will, / und so steh ich am Wegrand-Strande, / wahrend die Menge vortiberflieBt, / bis -erblindet vom Sonnenbrande - / mein ennudetes Aug' sich schlieβt» (Тысячи людей проходят мимо, / того, кого я страстно желаю, нет среди них! / Взоры беспокойно пере­летают с одного на другого, / вопрошают каждого спеша­щего, / не он ли это... / Но они всё вопрошают и вопроша­ют напрасно. / Никто не дает ответа: «Вот я. Успокойся.» / Тоска наполняет все сферы жизни. / И это наполнение ни-

! Такт 411 и след., ср. 401 и след. 102

Шёнберг и прогресс

когда не будет полным, / и так я и стою на обочине дороги, похожей на море, / и толпа течет мимо, / до тех пор, пока -ослепленные палящим зноем - / мои утомленные глаза не закроются»). Вот где формула стиля одиночества. Это одиночество принадлежит всем - одиночество городских жителей, которые теперь ничего не знают друг о друге. Жесты одиноких сравнимы между собой. Поэтому их можно цитировать: экспрессионист обнаруживает в оди­ночестве всеобщность9 . Он цитирует даже там, где ничего не цитируется: место «Любимый, любимый, наступило утро» («Ожидание», такт 389 и след.) не скрывает, что происходит от «Засады» из второго акта «Тристана». Как и в науке, такая цитата является ссылкой на авторитет. Страх одинокого, прибегающего к цитированию, ищет опоры в имеющем вес. В экспрессионистских протоколах такой страх освободился от буржуазных табу на выразитель­ность. Но когда он освобожден, ему уже ничто не препят­ствует отдавать себя в распоряжение сильнейшего. Поло-

4 У Альбана Берга, у которого тенденция к стилизации выраже­ния преобладает и который так полностью и не избавился от сти­ля модерн, цитирование, начиная с «Воццека», все более выходит на передний план. Так, в Лирической сюите с соблюдением то­нальности цитируется место из Лирической симфонии Цемлин-ского и начало «Тристана», а в одной сцене из «Лулу» - первые такты «Воццека». В таких цитатах автономия формы аннулирует­ся и одновременно признается мнимой ее монадологическая плотность. Удовлетворить требованиям необычной формы озна­чает исполнить то, что было задачей всех остальных форм. Цити­рующий экспрессионист покоряется коммуникации.

103

Философия новой музыки

жение абсолютной монады в искусстве включает в себя сразу и сопротивление дурному сообществу, и готовность к еще худшему.

И вот происходит неизбежный переворот. Он проис­ходит именно оттого, что содержание экспрессионизма -абсолютный субъект - вовсе не абсолютен. В его изолиро­ванности предстает общество. Последний из мужских хо­ров Шёнберга, помеченный ор. 35, описывает это весьма просто: «Так оспорь же, что и ты к ним принадлежишь! -то, что не остаешься в одиночестве». Но такая «связь» про­является в том, что выражения как таковые в своей изоли­рованности играют роль межсубъективных элементов и при этом высвобождают эстетическую объективность. Всякая экспрессионистская связность, бросающая вызов традиционной категории произведения, приносит с собой новые требования, соответствующие принципу «так, и не может быть иначе», а тем самым - организации. При том, что выражение музыкальных взаимосвязей поляризуется по своим экстремумам, в последовательности экстремумов опять же устанавливается взаимосвязь. Значит, для контра­ста как закона формы не менее обязательны переходы к традиционной музыке. Двенадцатитоновую технику более позднего периода можно весьма неплохо определить как систему контрастов, как интеграцию несвязанного. Пока искусство сохраняет дистанцию между собой и непосред­ственно жизнью, оно не в состоянии перепрыгнуть через тень собственной автономии и имманентность формы. Экспрессионизму, враждебно настроенному по отношению к целостности произведения, при всей своей враждебности

104

Шёнберг и прогресс

это удалось с тем меньшим успехом, что, именно разделы­ваясь с коммуникацией, он кичится автономией, которая подтверждается единственно связностью произведения. Это-то неизбежное противоречие и препятствует утвер­ждению экспрессионистской точки зрения. Если эстетиче­ский объект должен определяться как чистое «вот это», то как раз вследствие этого негативного определения проис­ходит отказ от всего выходящего за пределы чистого «вот это», лежащего в основе эстетического объекта. Абсолют­ное освобождение особенного от всеобщего превращает его в своего рода всеобщее благодаря полемической и принципиальной связи с последним. Стало быть, опреде­ленное в силу собственной формы становится больше, чем просто обособление, ради которого оно создано. Даже вы­ражающие шок жесты из «Ожидания» начинают походить на формулу, стоит им лишь раз повториться, притянув за собой окружающую их форму: такова заключительная песня в финале. Если непреложность построения созвучий называют объективностью, то объективность - не просто движение, сопротивляющееся экспрессионизму. Это экс­прессионизм в своем инобытии. Экспрессионистская му­зыка позаимствовала у традиционно романтической музы­ки принцип выразительности с такой точностью, что он принял протокольный характер. Но в дальнейшем с ним происходит переворот. Музыка как протокол выразитель­ности перестает быть «выразительной». Выражаемое больше не парит над ней в смутных далях и не освещает ее отблеском бесконечного. Стоит лишь музыке начать резко и однозначно фиксировать выраженное, т. е. собственное

105

Философия новой музыки

субъективное содержание, как это содержание застывает под ее взглядом, превращаясь как раз в то объективное, существование которого опровергает ее чисто выразитель­ный характер. Протокольно настраиваясь на собственный предмет, сама она становится объективной. В музыкаль­ных вспышках грезы о субъективности взрываются не меньше, чем условности. Протокольные аккорды разрыва­ют субъективную видимость. Однако тем самым они в ко­нечном счете устраняют собственную выразительную функцию. Что и с какой точностью они отображают в ка­честве объекта - безразлично: в любом случае это будет все та же субъективность, чары которой рассеиваются от точности взгляда, ориентирующего произведение на про­токольные аккорды. Итак, протокольные аккорды превра­щаются в строительный материал. Это и происходит в «Счастливой руке». Она представляет собой свидетельство сочетания ортодоксального экспрессионизма с целостным произведением. Она признается в собственной причастно­сти к архитектонике, включающей репризу, остинато и статические гармонии, равно как и лапидарный ведущий аккорд тромбонов в последней сцене10 . Такая архитектони­ка отрицает музыкальный психологизм, который все же находит в ней свое завершение. Тем самым музыка, в от­личие от текста, не только не отстает от уровня познаний экспрессионизма, но и переступает через этот уровень. Категория произведения как чего-то целого и нерушимо одноголосного не растворяется в той видимости, ложь ко-

' Такт 214 и след., 248 и 252.

106

Шёнберг и прогресс

торой изобличает экспрессионизм. Самой этой категории свойствен двоякий характер. Если для изолированного и совершенно отчужденного субъекта произведение раскры­вается как иллюзия гармонии, примирения как такового и примирения с другими, то одновременно оно представляет собой инстанцию, призывающую к порядку дурную инди­видуальность, принадлежащую к дурному обществу. Если индивидуальность критически относится к произведению, то и произведение критически относится к индивидуально­сти. Если случайный характер индивидуальности протес­тует против подлого общественного закона, благодаря ко­торому возникла она сама, то произведение содержит на­броски схем преодоления такой случайности. Оно является представителем правды общества, направленной против индивида, признающего неправоту этого общества и само­го к ней причастного. То, что в равной степени преодоле­вает ограниченность субъекта и объекта, присутствует только в произведениях. Во мнимом примирении между собой субъект и объект осеняются отблеском реального. В своей экспрессионистской фазе музыка аннулировала при­тязания на тотальность. Но экспрессионистская музыка осталась «органичной», а также языком, субъективным и психологическим". А это опять же доводит ее до тоталь-

В своих связях с органическим экспрессионизм расходится с сюрреализмом. «Разъединенность» экспрессионизма коренится в органической иррациональности. Она измеряется чередованием порывистых жестов с неподвижностью тела. Ее ритм принимает за образец ритм бодрствования и сна. А вот сюрреалистическая

107

Философия новой музыки

ности. Если экспрессионизм вел себя недостаточно ради­кально в отношении суеверий, связанных с органичностью, то при ликвидации последней еще раз выкристаллизова­лась идея произведения; экспрессионистское наследие с необходимостью достается произведениям.

То, что могло получиться в результате этого, кажется безграничным. Пали все селективные принципы, сужи­вающие тональность. Традиционная музыка чувствовала себя как дома с в высшей степени ограниченным количе­ством комбинаций тонов, тем более - по вертикали. Ей приходилось довольствоваться тем, что она постоянно сталкивалась с особенным через констелляции общего, в которых общее парадоксально предстает взору как тожде­ственное уникальному. Все творчество Бетховена пред­ставляет собой комментарий к такой парадоксальности. В противоположность этому сегодня аккорды слились с не­сменяемыми требованиями их конкретного применения.

иррациональность заранее предполагает, что физиологическое единство тела распалось - зато Пауль Беккер как-то назвал экс­прессионизм Шёнберга «физиологической музыкой». Сюрреа­лизм антиорганичен и соотносится со смертью. Он разрушает границу между телом и миром вещей, чтобы изобличить общест­во в овеществлении тела. И форма его - монтаж. Однако же, чем больше субъективность сюрреализма заявляет о своих правах на мир вещей и, обвиняя последний, признает его превосходство, тем охотнее она в то же время соглашается с предзаданной фор­мой вещного мира.

108

Шёнберг и прогресс

Никакие convenus * не воспрещают композитору употреб­лять созвучие, в котором он нуждается «здесь и только здесь». Никакие convenus не принуждают его пользоваться тем, что прежде было всеобщим. Вместе с раскрепощени­ем материала возросла возможность овладевать им техни­чески. Дело выглядит так, словно музыка вырвалась из-под власти последнего естественного принуждения, налагаемо­го на нее собственным материалом, и оказалась в состоя­нии свободно, осознанно и прозрачно располагать им. Вместе с эмансипацией созвучий произошла эмансипация композиторов. Различные измерения тональной западной музыки - мелодика, гармония, контрапункт, форма и инст­рументовка - исторически развивались в значительной мере независимо друг от друга, беспланово, а значит, и «как дикая поросль». Даже там, где одно выступало в функции другого, как, например, мелодика в функции гар­монии в продолжение романтического периода, одно фак­тически не происходило из другого, а они просто прирав­нивались друг к другу. Мелодика «перефразировала» гар­моническую функцию, а гармония дифференцировалась, служа мелодическим нюансам. Но даже освобождение ме­лодики от своего прежнего трезвучного характера с помо­щью романтической песни остается в рамках гармониче­ской всеобщности. Слепота, с которой происходило разви­тие музыкальных производительных сил, особенно после Бетховена, привела к диспропорциям. Когда бы в ходе ис­тории ни развивались изолированные материальные облас-

Условности, традиции - франц. (Прим. перев.)

109

Философия новой музыки

ти, непременно оставались и другие материальные облас­ти, уличавшие единство произведения в прогрессирующей лжи. В годы романтизма это касалось прежде всего кон­трапункта. Он представлял собой всего лишь «придачу» к гомофонной части произведения. Он остается придатком либо к поверхностной комбинации гомофонно задуманных тем, либо к чисто орнаментальной отделке гармонического «хорала» мнимыми голосами. Это в равной степени отно­сится к Вагнеру, Штраусу и Регеру. Но в то же время вся­кий контрапункт - согласно собственному смыслу - упор­ствует в одновременности самостоятельных голосов. Если же он об этом забывает, он становится плохим контра­пунктом. Разительные примеры здесь - «слишком хоро­шие» позднеромантические контрапункты. Они продума­ны и с мелодической, и с гармонической стороны. Но они выступают в роли главного голоса и там, где имеют право быть лишь частями голосовой структуры. Поэтому они делают голосовой ход неотчетливым и дезавуируют конст­рукцию назойливым песенным жеманством. Но такие дис­пропорции не ограничиваются техническими деталями. Они превращаются в исторические силы целого. Ибо чем больше развиваются отдельные материальные области, а многие из них - как в романтизме инструментальные со­звучия и гармония - сливаются, тем отчетливее вырисовы­вается идея рациональной сплошной организованности всего музыкального материала, которая устранит эти дис­пропорции. Такая сплошная организованность отчасти была присуща уже всей совокупности произведений Ваг­нера; ее претворил в жизнь Шёнберг. В его музыке все из-

110

Шёнберг и прогресс

мерения не просто развивались в равной степени, но еще и каждое продуцировалось из другого вплоть до конверген­ции. Уже в экспрессионистский период такая конверген­ция грезилась Шёнбергу, например, в понятии тембровой мелодии (Klangfarbenmelodie). Оно означает, что чисто инструментальная смена оттенков идентичных звуков мо­жет наделяться мелодической силой без того, чтобы про­исходило что-либо мелодическое в прежнем смысле. Впо­следствии будут искать общий знаменатель для всех изме­рений музыки. Таково происхождение додекафонической техники. Ее кульминация заключается в воле к устранению основополагающего противоречия в западной музыке - про­тиворечия между полифонической сущностью фуги и гомо­фонной сущностью сонаты. Так его сформулировал Веберн, имея в виду свой последний струнный квартет. Шёнберга когда-то воспринимали как синтез Брамса и Вагнера. В их позднейших произведениях музыка метит еще выше. Глу­бинный принцип их алхимии - стремление к сочетанию Ба­ха с Бетховеном. Именно такова цель восстановления кон­трапункта. Но это восстановление опять же терпит неудачу в силу утопичности упомянутого синтеза. Специфичная сущность контрапункта, отношение к некоему предзадан-ному cantus firmus, ветшает. Как бы там ни было, поздняя камерная музыка Веберна уже не знает контрапункта: ее скудные звуки представляют собой остатки того, что еще осталось от слияния вертикали и горизонтали, своего рода памятники музыки, немеющей в полной нейтральности.

И как раз противоположность идее рациональной сплошной организованности произведения, идее «безуча-

111

Философия новой музыки

стности» материальных измерений по отношению друг к другу в произведениях характеризует творческие методы, например, Стравинского и Хиндемита как реакционные. И притом как технически реакционные, что, в первую оче­редь, означает несоотнесенность с общественной ситуаци­ей. Виртуозничанье (Musikantentum) представляет собой ловкое хозяйничанье в осколочной материальной области вместо конструктивной последовательности, подчиняю­щей все пласты материала одному и тому же закону. Эта ловкость в своей заматерелой наивности сегодня стала аг­рессивной. Интегральная организованность произведения искусства, противостоящая виртуозной сноровке, сегодня является его единственно возможной объективностью - и это как раз продукт той самой субъективности, какую вир­туозничающая музыка изобличает в «случайном характе­ре». Пожалуй, аннулированные сегодня условности не все­гда были столь уж внешними по отношению к музыке. По­скольку в них запечатлен опыт, некогда бывший живым, то с грехом пополам свою функцию они выполняли. Имеется в виду организационная функция. И ее-то отняла у них автономная эстетическая субъективность, которая стре­мится свободно организовать произведение искусства, ис­ходя из себя самой. Переход музыкальной организации к автономной субъективности свершается в силу техниче­ского принципа проведения или разработки тем (Durchfuhrung). Сначала, в восемнадцатом веке, этот прин­цип был незначительной частью сонаты. Единожды вы­двинутые темы принимались за наличествующие, и на них испытывались субъективное освещение и динамика. А вот

112

Шёнберг и прогресс

у Бетховена разработка темы, субъективное раздумье над темой, определяющее ее судьбу, превратились в центр всей формы. Разработка темы оправдывает форму даже там, где последняя остается в виде предзаданной условно­сти, потому что разработка темы спонтанно и вторично порождает форму. Этому способствует довольно старое и как бы доставшееся в наследство средство, чьи латентные возможности раскроются лишь на более поздней фазе. В музыке остатки прошлого зачастую превосходят по уров­ню достигнутое в определенный момент состояние техни­ки. Разработка тем вспоминает о вариации. В добетховен-ской музыке - при ничтожном количестве исключений -последняя относилась к крайне поверхностным техниче­ским приемам и была всего-навсего маскировкой материа­ла, самотождественность которого сохранялась. Теперь же, в связи с разработкой тем, вариация начинает служить ус­тановлению универсальных, конкретных и несхематиче­ских связей. Она динамизируется. Пожалуй, даже сейчас она придерживается самоидентичности исходного мате­риала - Шёнберг называет его «моделью». Здесь всё «одно и то же». Но смысл этой самотождественности отражается как нетождественность. Исходный материал здесь такого рода, что сохранять его - все равно что одновременно его видоизменять. Значит, он «существует» отнюдь не сам по себе, а только в связи с возможностью целого12 . Верность требованиям темы означает ее существенные изменения в

12 См:. Т. W. Adorno. The Radio Symphony, in: Radio Research, 1941. New York, 1941, pp. 110 ff., passim.

113

Философия новой музыки

каждый момент. Вследствие такой нетождественности то­ждественности музыка обретает совершенно новое отно­шение ко времени, в котором она всякий раз развертывает­ся. Она теперь небезразлична ко времени, поскольку не повторяется в нем как угодно, а видоизменяется. Но она еще и не становится добычей времени как такового, так как отстаивает в этом видоизменении самоидентичность. Понятие классического в музыке определяется через такое парадоксальное отношение ко времени. Это отношение, однако, в то же время включает ограничение принципа разработки тем. Лишь когда разработка тем станет не то­тальной, лишь когда ей не будет предзадано нечто подчи­ненное, музыкальная вещь в себе в кантианском духе, му­зыка будет в состоянии заклинать и устранять властную бессодержательность времени. При этом играющая ре­шающую роль вариация довольствуется сонатной разра­боткой тем как одной из собственных «частей» и чтит экс­позицию и репризу в наиболее неукоснительных произве­дениях бетховенской «классики», например, в Героической симфонии. И все же впоследствии, именно в силу растуще­го преобладания тех динамических сил субъективной вы­разительности, что разрушают остатки условностей, бес­содержательный бег времени становился для музыки все более угрожающим. Субъективные моменты выражения вырываются за пределы временного континуума. Теперь их невозможно укротить. Чтобы противостоять времени, вариативная разработка тем распространяется на всю сона­ту. Проблематичная целостность последней реконструиру­ется из универсальной разработки тем. У Брамса разработ-

114

Шёнберг и прогресс

ка тем из владения сонаты уже превращается в общее дос­тояние. Субъективация скрещивается с объективацией. Брамсова техника объединяет обе тенденции подобно то­му, как она сжимает в единое целое лирическое интермец­цо и академическую часть произведения. В пределах то­нальности Брамс в широком масштабе разделывается с условными формулами и рудиментами, и как бы каждый момент заново, исходя из свободы, продуцирует единство произведения. Тем самым он одновременно является адво­катом всесторонней экономии, отвергающей все случай­ные моменты музыки и все-таки развивающей крайнюю сложность, причем как раз ту, что возникает из материала, оставшегося самоидентичным. Теперь не существует ниче­го нетематического, ничего, что невозможно было бы по­нимать как производное от самотождественного, каким бы латентным последнее ни было. Когда бетховенско-брамсовскую тенденцию перенимает Шёнберг, он может притязать на наследие классической буржуазной музыки в смысле, весьма похожем на тот, в каком материалистиче­ская диалектика соотносится с Гегелем. Однако же, оправ­данием познавательной силы новой музыки служит не то, что она восходит к «великому буржуазному прошлому», к героическому классицизму революционного периода, а то, что она технически, а значит, в соответствии с собственной субстанциальностью, устраняет в самой себе романтиче­скую дифференцированность. Субъектом новой музыки -о чем гласит ее протокол - является эмансипированный,

115

Философия новой музыки

одинокий * реальный субъект позднебуржуазной фазы. Эта реальная субъективность и радикально оформленный ею материал образуют для Шёнберга канон эстетической объ­ективации. Они задают меру глубины Шёнберга. У Бетхо­вена и у последнего в этом ряду Брамса единство мотивно-тематической работы достигалось в своего рода уравнове­шивании субъективной динамики традиционным - «то­нальным» - языком. Субъективная организация вынуждает условный язык высказываться вторично, при этом сущест­венно не изменяя его как язык. На линии, ведущей от ро­мантиков к Вагнеру, изменение языка достигается в ущерб объективности и обязательности самой музыки. Мотивно-тематическое единство она раздробила на песни, а затем нашла ему неполноценный заменитель в виде лейтмотива и программы. Шёнберг первым обнаружил принципы уни­версальных единства и экономии в самом по-вагнеровски новом, субъективном и эмансипированном материале. Его произведения содержат доказательство того, что чем по­следовательнее соблюдается введенный Вагнером номина­лизм музыкального языка, тем с большим успехом этим языком можно рационально овладеть. Овладеть вследствие имманентных ему тенденций, а не уравновешивающего такта и вкуса. Лучше всего это можно проследить по связи между гармонией и полифонией. Полифония - это средст­во, наиболее подходящее для организации эмансипирован­ной музыки. В эпоху гомофонии организация музыки осу-

Vereinsamte можно переводить и как« отчужденный». (Прим. перев.)

116

Шёнберг и прогресс

ществлялась через convenus аккордов13 . Но как только по­следние упраздняются вместе с тональностью, каждый аккордообразующий тон сам по себе представляется слу­чайностью до тех пор, пока его не легитимирует голосове­дение, т. е. полифония. Поздний Бетховен, Брамс, а в опре­деленном смысле - и Вагнер, пускали в ход полифонию, стремясь компенсировать то, что тональность утратила формообразующую силу и формульно застыла. Однако Шёнберг в конечном счете перестал утверждать принцип полифонии в качестве принципа, гетерономного эманси­пированной гармонии, или же способствующего только примирению с ней. Он открывает в нем сущность самой эмансипированной гармонии. Изолированный аккорд, ко­торый в классико-романтической традиции выступал но­сителем субъективной выразительности и полюсом, про­тивоположным полифонической объективности, включа­ется в свою собственную полифонию. И средством для этого служит не что иное, как крайность романтической

Трезвучные гармонии следует сравнивать с окказиональными выражениями в языке, а еще точнее - с деньгами в экономике. Их абстрактность дает им возможность повсюду выступать в качестве посредника, а их кризис до самых своих глубин объяс­няется кризисом всех посреднических функций на современной фазе. Музыкально-драматический аллегоризм Берга обыгрывает это. Как и в «Воццеке», в «Лулу» тональность, как правило, от­сутствует, но до-мажорные трезвучия появляются всякий раз, как речь заходит о деньгах. Их воздействие состоит в подчеркивании банальностей и устаревшего. Маленькая монетка до мажор обличается как фальшивая.

117

Философия новой музыки

субъективации - диссонанс. Чем больше аккорд диссони­рует, чем больше содержит он в себе различных и в своем разнообразии эффективных тонов, тем он «полифонич-нее», тем больше - как некогда доказывал Эрвин Штейн -каждый отдельный тон уже в одновременности созвучия приобретает характер «голоса». Преобладание диссонанса, на первый взгляд, разрушает рациональные, «логические» связи в пределах тональности, простые отношения трезву­чий. Тем не менее, диссонанс все-таки рациональнее кон­сонанса в той мере, в какой он артикулированно являет слуху наличествующие в нем сколь угодно сложные тона, вместо того, чтобы покупать их единство ценой устране­ния содержащихся в нем частичных моментов, ценой «го­могенизации» созвучий. Но ведь именно диссонанс и род­ственные ему категории образования мелодий с помощью «диссонирующих» интервалов являются подлинными но­сителями протокольного характера выразительности. Вот так субъективный натиск и потребность в подлинном от­крытии собственного «Я» превращаются в технический органон объективного произведения. И наоборот, эти ра­циональность и единообразие материала опять же, в пер­вую очередь, отдают покорившийся материал в полное распоряжение субъективности. В той музыке, где каждый отдельный тон прозрачно обусловливается конструкцией целого, исчезает различие между существенным и случай­ным. Во всех своих моментах такая музыка как бы одина­ково близка к собственной центральной точке. При этом формальные условности, некогда регулировавшие бли­зость к центру и удаленность от него, утрачивают смысл.

118

Шёнберг и прогресс

Теперь не существует несущественных переходов между существенными моментами, т. е. «темами»; следовательно, вообще не существует и тем, и, в строгом смысле, их «раз­работки». Это уже было сказано в адрес произведений с ничем не связанной атональностью. «В инструментальной музыке XIX века повсюду прослеживается тенденция вы­страивания музыкальной формы посредством симфониче­ской обработки. Бетховен первым сумел с помощью мел­ких мотивов соорудить мощную градацию, единообразно надстраивающуюся над мотивом-зерном, пробуждающим идею. Господствующий в любом искусстве принцип про­тивоположности вступает в свои права лишь тогда, когда прекращается воздействие идеи мотива-зерна. Эпоха Бет­ховена еще не знает такого рода закрытых симфонических конструкций. К примеру, темы Моцарта зачастую в самих себе заключают принцип противоположности; там обна­руживаются замкнутые второстепенные части, стоящие перед главной, и снятые второстепенные части, стоящие после главной. Этот принцип непосредственного контра­стного воздействия, контактного движения противоречий в процессе разработки темы Шёнберг... начинает снова применять»14 . Такой метод образования тем возник из про­токольного характера музыки. Моменты протекания музы­ки рядополагаются бессвязно, подобно психологическим импульсам, сначала - как шоки, а потом - как фигуры кон­траста. Континуум субъективного времени переживания

14 Egon Wellesz. Arnold Schonberg. Leipzig, Wien, Zurich, 1921,S. 117f.

119

Философия новой музыки

больше не наделяется способностью охватывать все музы­кальные события и придавать им смысл в единстве. Но такая прерывность убивает музыкальную динамику, кото­рой она обязана своим существованием. Музыка еще раз овладевает временем, но теперь - не заполняя его и не беря его к себе на службу, а отрицая его посредством «ареста» всех музыкальных моментов вездесущей конструкцией. Тайное взаимопонимание между легкой и авангардной музыкой нигде не проявляется убедительнее, чем здесь. Позднего Шёнберга с джазом - а впрочем, и со Стравин­ским - объединяет распад музыкального времени15 . Музы­ка дает набросок такого мироустройства, которое - к луч­шему или к худшему - более не ведает истории.

Преобразование музыкальной динамики в статиче­скую динамику музыкальной структуры - не просто смена степеней силы, где, разумеется, продолжают существовать crescendo и decrescendo, - объясняет необычно фиксиро­ванный характер системы, свойственный сочинениям Шёнберга на позднем этапе вследствие двенадцатитоновой техники. Орудие композиторской динамики, вариация, становится тотальным. Тем самым оно перестает служить динамике. Сами музыкальные феномены предстают уже не в процессе развития. Тематическая обработка превращает­ся попросту в подготовительную работу композитора. Ва­риация как таковая теперь вообще не имеет места. Вариа-

См.:. Г. W. Adorno. Besprechung von Wilder Hobsons «American Jazz Music» und Winthrop Sargeants «Jazz Hot and Hybrid», in:

Studies in Philosophy and Social Science, 9 (1941), p. 173 (Heft 1).

120

Шёнберг и прогресс

ция - все и ничто; варьирование переносится назад на ма­териал и преформирует его прежде, чем начинается собст­венно сочинение музыки. На это Шёнберг намекает, назы­вая двенадцатитоновую структуру поздних сочинений сво­им частным делом. Музыка делается результатом процес­сов которым подчиняется ее материал и которые сама она видеть не позволяет. Так она становится статической'6 . Не следует принимать додекафоническую технику за «техни­ку композиции» вроде импрессионистской. Все попытки так ее использовать приводят к абсурду. Она сравнима скорее с расположением красок на палитре, чем с написа­нием картины. Настоящее сочинение музыки начинается лишь тогда, когда готова диспозиция двенадцати тонов. Потому-то даже из-за этого процесс композиции стал не легче, а сложнее. Он требует, чтобы каждая пьеса, будь то отдельная часть произведения или же целое многочастное произведение, выводилась из некоей «основной фигуры» или «ряда». Под последними подразумевается то или иное упорядоченное расположение двенадцати тонов, имею­щихся в темперированной системе полутонов, например cis-a-h-g-as-fis-b-d-e-es-c-f в первой опубликованной Шён­бергом двенадцатитоновой композиции. Каждый тон всей

16 Даже в тенденции скрывать тематическую обработку в феномене музыки Шёнберг рассчитывает положить конец одному из стародавних импульсов всей буржуазной музыки. (См.:.Г. W. Adorno. Versuch uber Wagner. Berlin, Frankfurt a. М., 1952, S. 107 [теперь также: Gesammelte Schriften, Bd. 13: Die musikalischen Monographien. Frankfurt a. М., 1971, S. 82].)

121

Философия новой музыки

композиции обусловлен этим «рядом»: «свободных» нот теперь не существует. Но ведь это относится лишь к мало­численным и весьма элементарным случаям, какими они представали в ранний период додекафонической техники, и подразумевает, что на протяжении всей пьесы взятый в конкретном случае ряд не изменяется, но лишь по-разному задается и ритмически обыгрывается. Аналогичный метод независимо от Шёнберга разработал австрийский компози­тор Гауэр, но результаты оказались до крайности убогими и бессодержательными17 . Напротив того, Шёнберг ради­кальным образом включает в двенадцатитоновый материал и классическую, и даже архаическую технику вариации. Чаще всего он пользуется рядом в четырех режимах: как основным рядом; как рядом с обращением интервала, т. е. когда каждый интервал в ряду заменяется тем же интерва-

Вряд ли случайность, что разные виды математической техники в музыке, подобно логическому позитивизму, возникли в Вене. Склонность к числовым играм столь же характерна для венской интеллигенции, как и шахматная игра в кафе. У нее есть социальные причины. Если интеллектуальные производительные силы достигли в Австрии уровня высокоразвитой капиталисти­ческой техники, то материальные от них отставали. Но ведь как раз поэтому масштабные вычисления стали излюбленной грезой венского интеллектуала. Если он хотел участвовать в процессе материального производства, ему приходилось искать себе работу на заводе в Германской империи. Если же он оставался дома, то становился врачом, юристом или предавался числовым играм как фантазмам о больших деньгах. Венский интеллектуал «за милую душу» докажет это себе и другим.

122

Шёнберг и прогресс

лом в противоположном направлении (по типу «фуги с обращением интервала», например соль-мажор из первого тома «Хорошо Темперированного Клавира»); как ракоход-ного в смысле старой контрапунктической практики, когда ряд начинается с последнего тона и завершается первым; и как обращенным ракоходным. Эти четыре способа, в свою очередь, можно транспонировать на все двенадцать раз­личных исходных тонов хроматической шкалы, так что каждый ряд попадает в распоряжение композитора в 48 различных формах. В дальнейшем определенные тоны, взятые из рядов путем симметричного отбора, позволяют образовывать «ответвления», а из тех получаются новые и самостоятельные ряды, как бы связанные с основным. Этим методом широко пользовался Берг в «Лулу». И на­оборот, ради уплотнения связей между тонами ряды мож­но делить на частичные фигуры, в свою очередь связанные между собой. Наконец, вместо того, чтобы основываться на одном ряду, композиция может использовать в качестве исходного материала два или несколько рядов, по анало­гии с двойной или тройной фугой (Третий квартет Шён­берга). Ряды ни в коем случае не выступают как только мелодические, они являются еще и гармоническими, и ка­ждый, без всякого исключения, тон в сочинении наделен собственным позиционным значением в ряду или в одном из производных последнего. Это гарантирует «неотличи­мость» гармонии от мелодики. В простых случаях ряд по­делен между вертикалью и горизонталью, а как только прозвучат двенадцать тонов - он повторяется или заменя­ется на производный; в более сложных случаях сам ряд

123

Философия новой музыки

используется «контрапунктически», т. е. одновременно в различных режимах или транспозициях. У Шёнберга ком­позиции, как правило, отличаются простотой стиля: сочи­нение под названием «Музыкальное сопровождение к ки­нематографической сцене», даже будучи двенадцатитоно­вым, считается не таким уж сложным. А Вариации для оркестра неисчерпаемы даже в комбинациях их рядов. С точки зрения двенадцатитоновой техники, положение ок­тав «свободно»; прозвучит ли второй тон ля основного ряда какого-нибудь вальса с малой секстой, или же первый тон до-диез с большой терцией - решается согласно требо­ваниям композиции. В дальнейшем принципиально сво­бодным является общее ритмическое оформление - от мо­тива до больших форм. Правила не выдумываются по про­изволу. Они представляют собой конфигурации историче­ской неизбежности, воздействующей на материал. В то же время это схемы адаптации упомянутой неизбежности. В соответствии с ними сознание берется за очистку музыки от остатков распавшейся органики. Эти правила призыва­ют к продолжению жестокой борьбы против музыкальной видимости. Но даже наиболее дерзкие двенадцатитоновые манипуляции прислушиваются к техническому состоянию материала. И это относится не только к интегральному принципу варьирования целого, но еще и к самой двена­дцатитоновой субстанции микрокосма: к ряду. В ряду ра­ционализируется то, что хорошо знакомо каждому добро­совестному композитору: восприимчивость в отношении слишком раннего повторения одного и того же тона, разве только он будет повторяться немедленно. О таком опыте

124

Шёнберг и прогресс

свидетельствуют контрапунктический запрет на двойную кульминацию и ощущение слабости басового управления гармонической частью произведения, при котором одна и та же нота повторяется слишком скоро. Но стоит тональ­ной схеме, узаконивавшей преобладание определенных тонов над прочими, пасть, как усилится воздействие ряда. Всякий, кто имел дело со свободной атональностью, знает об отвлекающей силе мелодического или басового тона, выступающего во второй раз прежде всех остальных. Он угрожает прерыванию мелодико-гармонического хода. В статической двенадцатитоновой технике воплощается вос­приимчивость музыкальной динамики, направленная про­тив немощного повторения одного и того же. Эта техника делает такую восприимчивость священной. На слишком рано повторяющиеся, как и на слишком «свободные», слу­чайные по отношению к целому тоны накладывается табу.

В результате получается система покорения природы через музыку. Она соответствует жажде раннебуржуазной эпохи, жажде упорядоченного «схватывания» всего, что бы ни звучало, желанию разрешить магическую сущность музыки человеческим рассудком. Лютер называет умерше­го в 1521 г. Жоскена Депре «нотных дел мастером»; ноты должны были делать то, что он хотел, тогда как другие песенных дел мастера должны были делать то, что хотели ноты»18 . Осознанное пользование природным материалом означает сразу и освобождение человека от естественного

18 Цитируется по: Richard Barka. Allgemeine Geschichte der Musik, Stuttgart, o. J. [1909], Bd. 1, S. 191.

125

Философия новой музыки

давления природы на музыку, и покорение природы чело­веческим целям. В историософии Шпенглера в конце бур­жуазной эпохи дает трещину внедренный ею принцип не­прикрытого господства. Шпенглер ощущает избирательное сродство мастерства с насилием и взаимосвязь между пра­вами распоряжаться в эстетической и политической облас­тях: «Средства, принятые современностью, еще на долгие годы останутся парламентскими: это выборы и пресса. О них можно думать что угодно, их можно чтить или прези­рать, но ими следует овладеть. Бах и Моцарт овладели му­зыкальными средствами их эпох. Такова характерная черта мастерства любого рода. Не иначе обстоят дела и с искус­ством государственного управления»19 . Если Шпенглер делает прогноз о будущем западной науки, утверждая, что «ей будут свойственны все характерные черты великого искусства контрапункта», и если «исчезающе малую музы­ку безграничной вселенной» он называет «глубокой нос­тальгией» западной культуры20 , то представляется, что возвращающаяся к самой себе двенадцатитоновая техника в своей безысторичной статике бесконечно ближе к только что упомянутому идеалу, к которому никогда не подсту­пался не только Шпенглер, но даже и Шёнберг21 . В то же

20

Oswald Spengler. Der Untergang des Abendlandes. Umrisse einer Morphologic der Weltgeschichte. Bd. 2. Munchen, 1922, S. 558 f. 20 Spengler. 1. с., Bd. 1. Munchen, 1920, S. 614 f.

К своеобразнейшим чертам стиля позднего Шёнберга причисляется то, что он больше не допускает концовок. С гармо­нической точки зрения после распада тональности и так уже

126

Шёнберг и прогресс

время они далекиот идеала мастерства как господства, ибо бесконечность господства, собственно говоря, состоит в том, что не остается ничего гетерономного, того, что не растворялось бы в континууме этой бесконечности. Беско­нечность есть чистая самотождественность. Но ведь в этом - угнетающий момент овладения природой, пагубно воз­действующий на субъективную автономию и саму свобо­ду, во имя которой осуществлялось покорение природы. Числовые игры двенадцатитоновой техники и непрелож­ность ее законов напоминают астрологию, и нельзя счи­тать просто капризом, что многие адепты додекафонии предавались астрологии22 . Двенадцатитоновая рациональ-

исчезли заключительные формулы. Теперь они устранены еще и в ритмике. Все чаще конец приходится на неподходящую долю такта. Концовка превращается в обрывание.

22 Музыка - враг судьбы. С древнейших времен ей приписывали силу внушения, направленную против мифологии, что одинаково проявлялось как в образе Орфея, так и в китайской теории музыки. Лишь начиная с Вагнера, музыка стала подражать судьбе. Композитору-додекафонисту приходится, подобно игро­ку, ждать, какое выпадет число, и радоваться, если оно имеет музыкальный смысл. Берг выразительно высказывал такую радость, когда сквозь ряды случайно проступали тональные взаимосвязи. Но увеличение игрового характера - опять же знак коммуникации двенадцатитоновой техники с массовой музыкой. Первые двенадцатитоновые танцы Шёнберга носят несерьезный характер, и Берг в период создания новой техники больше всего сердился именно на это. Бсньямин настаивал на различении видимости и игры и указывал на отмирание видимости. Види-

127

Философия новой музыки

ная система, будучи закрытой и в то же время непрозрач­ной для самой себя, а также гипостазирующей констелля­ции средств как непосредственные цель и закон, сродни суеверию. Закономерность, с которой она реализуется, одновременно является закономерностью, предписанной характеризуемому ею материалу, но сама эта определен­ность не служит ни малейшему смыслу. Созвучность как математический расчет занимает место того, что в тради­ционном искусстве называлось «идеей» и, однако, в позд-неромантический период выродилось в идеологию, слу­жащую утверждению метафизической субстанциальности посредством грубо материального заполнения музыки «по­следними вещами», хотя они и отсутствуют в чистом обра­зе ее структуры. Шёнберг, к музыке которого был тайно подмешан элемент позитивизма, составляющего сущность его противника Стравинского, ради того, чтобы иметь воз­можность распоряжаться протокольной выразительностью собственной музыки, искоренил в ней всяческий «смысл» в той степени, в какой австрийский композитор, наследуя традициям венского классицизма, притязал на то, что его интересует лишь связность фактуры. Фактура как таковая должна быть правильной, а не иметь смысл. Выходит, что вопрос, с которым двенадцатитоновая музыка обращается к композитору, не в том, как можно организовать музы­кальный смысл, а, скорее, в том, как организация может

мость, т. е. излишнее, порицается и двенадцатитоновой техникой. Но е тем большим основанием ею воспроизводится та мифоло­гия, которую изгнали как видимость.

128

Шёнберг и прогресс

стать осмысленной, и все, что произвел Шёнберг, начиная с двадцатипятилетнего возраста, представляет собой про­грессирующие попытки ответить на этот вопрос. Наконец, напоминая фрагментарную насильственность аллегории, интенция помещается в пустоту, простирающуюся до со­кровеннейших ячеек. Но барственность таких поздних жестов додекафонии говорит и о повелительной сути са­мой системы в ее истоках. Двенадцатитоновые созвучия, избавляющиеся от всякого самосущего смысла музыкаль­ной материи, словно от иллюзии, трактуют музыку по той же схеме, что и судьбу. И действительно, покорение при­роды неотделимо от судьбы. Понятие судьбы было смоде­лировано по образцу господства и возникло из превосход­ства природы над людьми. Что непреходяще, то и сильнее. На этом люди научились, как стать сильнее самим и овла­деть природой, и в таком процессе судьба воспроизвела саму себя. Он развертывается в принудительном порядке и шаг за шагом; в принудительном порядке оттого, что каж­дый шаг в нем предписывается стародавним превосходст­вом природы. Судьба есть господство, сведенное к своей чистой абстракции, причем мера разрушения равна в ней мере господства: такова судьба как несчастье.

Этому причастна музыка, подпавшая под власть исто­рической диалектики. Додекафоническая техника - поис­тине ее судьба. Она сковывает музыку, когда освобождает ее. Субъект распоряжается музыкой при помощи рацио­нальной системы, но под тяжестью этой системы изнемо­гает сам. Подобно тому, как в двенадцатитоновой технике собственно сочинение музыки, продуктивность вариаций,

5 — 1086

129

Философия новой музыки

отодвигается в материал, аналогичный процесс происходит и со свободой композитора в целом. В то время как она воплощается в распоряжении материалом, она становится детерминированностью материала, противопоставляющей себе субъекта, отчуждая его, и подвергающей его принуж­дению со стороны материала. Если фантазия композитора полностью подчиняет материал конструктивной воле, то начинает хромать конструктивный материал фантазии. И от экспрессионистского субъекта остается новоявленное раболепие перед техникой. Он опровергает собственную спонтанность, проецируя рациональный опыт, который он черпал из столкновений с историческим материалом, на этот самый материал. Благодаря операциям, кладущим предел слепому господству субстанции тонов, с помощью системы правил получается вторая, также слепая природа. Субъект подчиняет ее себе и начинает искать защиты и надежности, отчаявшись в возможности наполнить музыку из себя самого. Так открывается пагубный аспект вагне-ровской фразы о правилах, которые каждый себе устанав­ливает сам, а затем им следует. Ни одно правило не оказы­вается репрессивнее самочинно установленного. Его субъ­ективные истоки приводят к случайному характеру любого положения, как только оно начинает позитивно противо­поставлять себя субъекту в качестве регулятивного упоря­дочивания. Насилие, учиняемое над людьми массовой му­зыкой, продолжает жить и на другом социальном полюсе, в музыке, избегающей людей. Среди правил двенадцати­тоновой техники, пожалуй, нет такого, которое с необхо­димостью не происходило бы из композиторского опыта,

130

Шёнберг и прогресс

из прогрессирующего просветления естественного музы­кального материала. Однако опыт этот носил защитный характер и основывался на субъективной чувствительно­сти: пусть определенный тон не повторяется, прежде чем музыка не охватит все прочие; пусть не появится ни одна нота, которая не служит мотивной функции в построении целого; пусть не применяется такая гармония, которая од­нозначно не докажет свою уместность в определенной по­зиции. Истинность всех этих пожеланий основана на их непрестанной конфронтации с конкретными музыкальны­ми фигурами, с каковыми они должны применяться. Они описывают то, чего следует остерегаться, но не то, как это можно соблюдать. Но стоит им возвыситься до норм и ос­вободиться от этой конфронтации, как происходит беда. Содержание норм тождественно содержанию спонтанного опыта. Однако же, из-за своего опредмечивания это со­держание оборачивается абсурдом. То, что некогда откры­ли уши, умеющие вслушиваться, искажается в выдуман­ную систему, по которой якобы можно измерять абстракт­но истинное и ложное в музыке. Отсюда готовность столь многих молодых музыкантов - как раз в Америке, где не было основополагающего опыта двенадцатитоновой тех­ники, - писать «по додекафонической системе» и ликова­ние от того, что нашли замену тональности, как будто, пользуясь свободой, невозможно даже соблюдать эстети­ческую выдержку и, располагая свободой, следует заме­нить ее новой уступчивостью. Тотальная рациональность музыки состоит в ее тотальной организации. Благодаря организации освобожденная музыка стремится восстано-

5-

131

Философия новой музыки

вить утраченное целое, утерянную бетховенскую мощь и обязательность. Это удается ей лишь ценой собственной свободы, а, значит, не удается. Бетховен воспроизводил смысл тональности из субъективной свободы. Новый по­рядок двенадцатитоновой техники виртуально вычеркива­ет субъекта. Великие моменты позднего Шёнберга достиг­нуты с таким же успехом вопреки двенадцатитоновой тех­нике, как и благодаря ей. Благодаря - потому, что музыка способна вести себя так холодно и неумолимо, как ей по­добает лишь после крушения. Вопреки двенадцатитоновой технике - оттого, что измысливший ее дух сам по себе ос­тается достаточно мощным, чтобы то и дело проверять и заставлять светиться всю совокупность ее стержней, бол­тов, а также винтовую резьбу, как будто в конечном счете он готов вызвать разрушительную катастрофу техническо­го произведения искусства. И все же неудача технического произведения искусства соизмеряется не просто с его эсте­тическим идеалом, это неудача самой техники. Радика­лизм, с каким техническое произведение разрушает эсте­тическую видимость, в конце концов, вверяет техническое произведение искусства все той же видимости. В додека-фонической музыке есть нечто от streamline'a. На самом деле техника должна служить целям, лежащим за предела­ми ее собственных взаимосвязей. Но здесь, где исчезает столько целей, она превращается в самоцель и заменяет субстанциальное единство произведения искусства сурро­гатным единством растворения. Такое смещение центра тяжести следует приписывать тому, что фетишистский характер массовой музыки непосредственно охватил даже

132

Шёнберг и прогресс

передовую и «критическую» продукцию. Несмотря на всю материальную правомочность этой процедуры, здесь не­возможно не распознать дальнее родство с теми театраль­ными инсценировками, где непрестанно пускаются в ход машины и которые стремятся походить на саму машину -при том, что у последней нет никаких функций: она «тор­чит» как всего-навсего аллегория «технической эпохи». Существует тайная угроза, что вся новая вещественность станет добычей того, на что она с особенной яростью на­падает, - добычей орнамента. Спроектированные шарлата­нами архитектуры интерьера кабинетные кресла в духе streamline'a служат попросту рыночным выражением того, что уже давно постиг дух одиночества, присущий конст­руктивистской живописи и двенадцатитоновой музыке. И постиг с необходимостью. Когда у произведения искусства отмирает видимость - признаки этого проявляются в борь­бе с орнаментом, - положение произведения искусства вообще становится шатким. Все, что в произведении ис­кусства нефункционально, а тем самым и все, что выходит за рамки его простого наличного бытия, - его покидает. Ведь его функция как раз в том, чтобы преодолевать про­стое наличное бытие. Так summum ius превращается в summa iniuria : совершенно функциональное произведе­ние искусства становится абсолютно нефункциональным. А поскольку оно все же не может стать реальностью, уст­ранение всех его свойств, связанных с видимостью, лишь

Высшее право - лащ. (Прим. перев.) Наибольшее оскорбление - лат. (Прим. перев.)

133

Философия новой музыки

ярче подчеркивает мнимый характер его существования. И процесс этот неизбежен. Отмены свойств, указывающих на мнимость художественного произведения, требует сама его связность. Однако процесс, отменяющий такую мни­мость и подчиненный чувству целого, превращает целое в бессмыслицу. Интегральное произведение искусства явля­ется совершенно абсурдным. Расхожее мнение считает Шёнберга и Стравинского крайними противоположностя­ми. И действительно, на первый взгляд кажется, что между масками Стравинского и конструкциями Шёнберга мало общего. Но вполне возможно представить себе, что отчуж­денные и смонтированные тональные аккорды Стравин­ского и последовательности двенадцатитоновых созвучий, соединительные цепочки между которыми перерезаются как бы по велению системы, когда-нибудь будут звучать вовсе не столь по-разному, как сегодня. Более того, они характеризуют различные ступени связности, обладающие сходными чертами. И той, и другой системе присуще при­тязание на обязательность и необходимость, получающие­ся благодаря полной власти над распыленным. Обе систе­мы принимают к сведению апорию бессильной субъектив­ности, принимающую форму неписаной, но повелительной нормы. В обеих системах - правда, на совершенно различ­ных уровнях оформления и при неравной силе реализации - объективность постулируется субъективно. В обеих при­сутствует угроза того, что музыка оцепенеет в пространст­ве. В обеих все музыкальные частности предопределены целым и отсутствует подлинное взаимодействие между

134

Шёнберг и прогресс

целым и частями. Полновластный контроль над целым устраняет спонтанность отдельных моментов.

Неудачей технического произведения искусства ха­рактеризуются все измерения композиторского дела. Ско­ванность музыки в результате ее освобождения от оков, свершившегося ради безграничного господства над при­родным материалом, становится универсальной. Это не­медленно проявляется в определении основных рядов че­рез двенадцать тонов хроматической гаммы. Невозможно уразуметь, отчего каждая из таких основных фигур должна содержать все двенадцать тонов, не пропуская ни одного, и почему тонов лишь двенадцать и какой-либо из них нельзя применять повторно. В действительности, пока Шёнберг разрабатывал технику хроматических рядов, в Серенаде он работал и с основополагающими фигурами, содержавшими менее двенадцати тонов. А у того, что впоследствии он повсюду пользовался всеми двенадцатью тонами, есть свое основание. Ограничение целой пьесы интервалом основно­го ряда подталкивает к выстраиванию последнего по воз­можности широко, чтобы пространство тонов было как можно менее тесным, в результате чего станет осуществи­мым максимальное количество комбинаций. А правило не использовать больше двенадцати тонов, пожалуй, можно объяснить стремлением не давать ни одному из них пере­веса в силу его большей встречаемости, что превратило бы его в «основной тон» и могло бы накликать всплывание тональных связей. Тем не менее, как бы тенденция ни стремилась к числу двенадцать, убедительно вывести его

135

Философия новой музыки

обязательность невозможно. Двенадцатитоновая техника привела к трудностям, вину за которые разделяет гипоста-зирование числа. Правда, именно число должна благода­рить мелодика за то, что она освободилась не только от господства конкретного тона, но и от лжеестественного принудительного воздействия ведущего тона, от автомати­зированной каденции. Из-за преобладания малой секунды и образованных от нее интервалов большой септимы и малой ноны свободная атональность сохранила хроматиче­ский момент, а имплицитно - и момент диссонанса. Теперь эти интервалы уже не обладают преимуществом над ос­тальными - разве что с помощью построения рядов компо­зитор пожелает ретроспективно восстановить такое пре­имущество. Сама мелодическая фигура обретает такую законность, какой она едва ли обладала в традиционной музыке, когда ей приходилось оправдывать себя, перепи­сывая традиционные руководства по гармонии. Теперь мелодия - при условии, что она, как в большинстве шён-берговских тем, совпадает с рядом - сплачивается воедино тем успешнее, чем больше она приближается к концу ряда. С каждым новым тоном выбор неиспользованных тонов делается все меньше, а когда наступает очередь последнего - выбора не остается вообще. Здесь нельзя не заметить элемента принуждения. И коренится он не только в расче­те. Слух спонтанно замечает давление. Но упомянутое принуждение «хромает». Замкнутость мелодики замыкает ее чересчур плотно. В каждой двенадцатитоновой теме -да позволительно будет выразиться с преувеличением — есть что-то от рондо, от рефрена. И показательно, что в

136

Шёнберг и прогресс

додекафонических сочинениях Шёнберга с такой охотой буквально или по духу цитируется архаично-нединамичная форма рондо, или же близкая к ней по сути, подчеркнуто простодушная форма alia breve. Мелодия имеет слишком готовый вид, и слабость концовки, вложенной в двенадца­тый тон, может компенсироваться ритмическим размахом, но едва ли - взаимным притяжением самих интервалов. Воспоминание о традиционных чертах рондо функциони­рует как эрзац имманентного потока, оказавшегося перере­занным. Шёнберг указывал на то, что в традиционной тео­рии композиции, по существу, речь идет лишь о началах и концовках, но никак не о логике продолжения. Но тем же недостатком страдает и додекафоническая мелодика. В том, как она трактует продолжение, всегда проявляется момент произвола. Чтобы осознать, как плохи дела с про­должением, следует лишь взять начало Четвертого струн­ного квартета Шёнберга и сравнить продолжение его ос­новной темы посредством обращения интервала (такт 6, вторая скрипка) и ракоходного движения (такт 10, первая скрипка) с чрезвычайно резко обрывающимся первым те­матическим вступлением. Это наводит на мысль о том, что после завершения двенадцатитонового ряда его вообще невозможно вести дальше «из самого себя», а можно лишь через внешние ухищрения. При этом слабость продолже­ний тем значительнее, чем больше сами продолжения от­сылают к исходному ряду, который сам по себе оказывает­ся исчерпанным и, как правило, по-настоящему совпадает с образованной из него темой лишь при первом своем по­явлении. Будучи всего-навсего производным от темы, про-

137

Философия новой музыки

должение дезавуирует стойкое притязание додекафониче-ской музыки на то, чтобы во все моменты находиться на одинаково близком расстоянии от центра. В большинстве существующих двенадцатитоновых композиций продол­жения настолько же основательно отклоняются от тезиса об основной фигуре, насколько в позднеромантической музыке разработка темы - от вступления23 . Между тем,

Причина этого - несовместимость целей романтизма создать пластическую песенную мелодию, запечатлевающую субъекти­визм, с «классической» бетховенской идеей интегральной формы. У Брамса, который предвосхищает Шёнберга во всех конструктивных вопросах, выходящих за рамки материала ак­кордов, рукой подать до того, что впоследствии проявится как расхождение между экспозицией ряда и его продолжением, как разрыв между темой и последующей ее разработкой. Разитель­ным примером этого является, например, начало Струнного квинтета фа мажор. Понятие вступления изобрели для того, чтобы отделить тему как «природное» (physis) от ее разработки как «тезиса». Вступление (Einfall - можно понимать и как «наи­тие» (прим. пер.)) - не психологическая категория, связанная с вдохновением, а момент диалектического процесса, свершаю­щегося в музыкальной форме. Вступление характеризует несводимо субъективный элемент в таком процессе, а в этой нерасторжимости - аспект музыки как бытия, тогда как разработ­ка темы представляет собой становление и объективность, каковая, правда, содержит в себе самой субъективный момент в качестве движущей силы, подобно тому как последний, будучи бытием, обладает еще и объективностью. С эпохи романтизма музыка состоит в столкновении и синтезе этих моментов. И все-таки кажется, что они не поддаются объединению - в такой же

138

Шёнберг и прогресс

принудительный характер рядов вызывает и гораздо более худшую беду. Мелосом овладевает механический шаб­лон24 . Подлинное качество той или иной мелодии всегда

мере, в какой буржуазное понятие индивида находится в вековечном противоречии по отношению к тотальности общест­венного процесса. Расхождения между темой и тем, что с ней происходит, можно считать отображением упомянутой социаль­ной непримиримости. Как бы там ни было, во «вступлении» сочинение должно констатировать, что оно не собирается отме­нять субъективный момент, принимая облик смертоносной интег­рации. И если даже бетховенский гений пришел к грандиозному отречению от вступлений, подвергшихся в его эпоху несравнен­ному усовершенствованию мастерами раннего романтизма, то Шёнберг, напротив того, сохранял во вступлениях тематическую пластичность там, где она долгое время считалась несовместимой с формальной конструкцией, и поддерживал формальную конст­рукцию доведенным до конца противоречием вместо того, чтобы безвкусно с ним примиряться.

Это ни в коем случае не следует приписывать ослаблению индивидуальной композиторской силы, это надо объяснять тяжелым бременем нового метода. Там, где зрелый Шёнберг работал с более ранним и менее сковывающим материалом, как, например, во Второй камерной симфонии, спонтанность и мелодический размах ни в чем не отстают от вдохновеннейших произведений его юности. Однако же, с другой стороны, элемент своенравного упрямства во многих додекафонических компози­циях - в великолепной первой части Третьего квартета оно высказано впрямую - также не незначительная случайность по отношению к сущности музыки Шёнберга. Более того, такое упрямство представляет собой оборотную сторону непоколе-

24

139

Философия новой музыки

измеряется по тому, удается ли выразить квазипространст­венные отношения временными интервалами. Додекафо-ническая техника разрушает такие связи в самых глубинах. Время и интервал расходятся между собой. Совокупность интервальных отношений раз и навсегда переносится на основной ряд и производные от него. В поведении интер­валов не проявляется ничего нового, а вездесущность ря­дов делает их непригодными для выражения временньгх взаимосвязей. Ведь эти взаимосвязи формируются только через различающееся, а не через беспримесную самотож­дественность. Но тем самым мелодическая связность от­сылается к экстрамелодическому средству. Имеется в виду обособившаяся ритмика. В силу своей вездесущности ряд утрачивает специфику. Поэтому мелодическая конкрет­ность распадается на застывшие и характерные ритмиче-

бимой музыкальной последовательности, подобно тому, как невротическая слабость, связанная со страхом, неотделима от его освобождающей мощи. В особенности, повторения тона, которые в двенадцатитоновой музыке зачастую изображают нечто упря­мое и тупое, с ранних пор выступают у Шёнберга на переднем плане как рудименты, правда, по большей части ради специфи­ческих характеристик, например «вульгарности» Пьеро. Кроме этого, в не двенадцатитоновой первой части Серенады остаются следы каданса, напоминающего музыкальный язык Бекмессера. И вообще, шёнберговская музыка порою звучит так, словно она любой ценой стремится оправдаться перед воображаемым судом. Берг осознанно избегал такой жестикуляции и при этом способствовал сглаживанию и нивелировке своих произведений, хотя опять же - невольно.

140

Шёнберг и прогресс

ские фигуры. А определенные непрерывно повторяющиеся ритмические конфигурации принимают на себя роль тем25 . Поскольку же мелодическое пространство таких ритмиче­ских тем всякий раз обусловлено рядом, а темы должны любой ценой обходиться наличными тонами, то именно ритмы упорствуют в своей застылости. И в конце концов в жертву тематическому ритму приносится мелос. Не забо­тясь о содержании ряда, тематические и мотивные ритмы непрерывно повторяются. Поэтому в Шёнберговых рондо существует практика при каждом вхождении рондо в тема­тический ритм образовывать другую мелодическую форму ряда и вследствие этого достигать результатов, походящих на вариацию. Однако событием является ритм, и только он. И безразлично - подпадает ли эмфаза или необычайная отчетливость под тот или иной интервал. В отличие от обычных случаев, здесь уже невозможно уловить, что ин­тервалы ведут себя по отношению к тематическому ритму иначе, нежели в первый раз, так как сознание больше не улавливает мелодических модификаций. А значит, ритм обесценивает специфически мелодическое. В традицион­ной музыке минимальное отклонение от заданного интер-

25 Еще до того, как Шёнберг изобрел двенадцатитоновую техни­ку, техника вариаций у Берга стремительно развивалась в этом направлении. Сцена в кабаке из третьего акта «Воццека» пред­ставляет собой первый пример тематизации мелодически абстрагированного ритма. Это служит грубой эффективности те­атральных целей. В «Лулу» эта сцена была переработана в боль­шую форму, которую Берг назвал Monoritmica.

141

Философия новой музыки

вала может решающим образом повлиять не только на вы­разительность отдельного места, но и на формальный смысл целой части произведения. В противоположность этому, в двенадцатитоновой музыке царят полное погру-бение и обнищание. Некогда в интервалах без всяких не­доразумений решался весь смысл музыки: Еще Нет, Сей­час и После Того; обещанное, исполненное и упущенное;

соблюдение меры и мотовство; пребывание в пределах формы и трансцендирование музыкальной субъективно­сти. А вот теперь интервалы превратились попросту в ку­бики, и весь опыт, позволявший вдаваться в различия меж­ду ними, кажется утраченным. Пожалуй, сегодня научи­лись освобождаться от ступенчатого хода секунд и от рав­номерности консонирующих шагов; пожалуй, дали равные права трезвучиям, большой септиме и всем интервалам, превосходящим октаву, но ценой того, что все новое вме­сте со старым оказалось нивелированным. В традиционной музыке тонально ограниченному слуху могла с трудом даваться интеграция непомерно больших интервалов в ме­лодические моменты. Сегодня такой трудности больше нет, но достигнутое слилось с привычным в однообразии. Мелодическая деталь спустилась на уровень всего лишь следствия общей конструкции и совершенно не в состоя­нии выйти за рамки последней. Она превратилась в образ именно такого технического прогресса, который заполонил весь мир. И даже то, что как-то удавалось в мелодическом смысле - могущество Шёнберга снова и снова делает не­возможное возможным, - уничтожалось насилием, учи­няемым над только что прозвучавшей мелодией, когда в

142

Шёнберг и прогресс

следующий раз к ее ритму безжалостно прилагались дру­гие интервалы, которые зачастую утрачивали связь не только с первоначальным интервалом, но и с самим рит­мом. Больше всего опасений внушает здесь тот тип мело­дической приблизительности, который хотя и сохраняет очертания прежней мелодии, т. е. в аналогичном по ритму месте ставит в соответствие большому или малому скачку такой же скачок, но случается это лишь в категориях «большого» или «малого», так что и речи не заходит о том, измеряется ли он большой ноной или же децимой. У Шён­берга среднего периода такие вопросы не рассматривались вообще, поскольку всякое повторение было исключено. Но ведь и реставрация повторения сочетается с пренебреже­нием к повторенному. Правда, здесь двенадцатитоновую технику можно назвать не рациональным источником зла, а с гораздо большим основанием - завершительницей тен­денции, берущей начало в романтизме. Бесцеремонное обращение Вагнера с мотивами - а он творил их так, что они противоречили методу вариаций, - представляет собой праформу метода Шёнберга. Вагнеровский метод отсылает к основополагающему техническому антагонизму после-бетховенской музыки - противоречию между предзадан-ной тональностью, каковую надо непрерывно «подтвер­ждать», и субстанциальностью единичного. Если Бетховен создал музыкально сущее из ничего, чтобы быть в состоя­нии определить его в целом как становящееся, то поздний Шёнберг уничтожает его как ставшее.

Если музыкальный номинализм, т. е. упразднение всех повторяющихся формул будет продуман до конца, то диф-

143

Философия новой музыки

ференциация превратится в нечто иное. В традиционной музыке «здесь» и «теперь» непрерывно вызывали кон­фликт с тональной схемой всех элементов композиции. Спецификация такой музыки была повсеместно ограниче­на внешним и условным по отношению к ней самой. Бла­годаря ликвидации последнего специфическое освободи­лось от цепей: музыкальный прогресс вплоть до реставра­ционного контрудара Стравинского означал развитие диф­ференциации. Однако же, отклонения от предзаданных схем традиционной музыки возымели рациональный и ре­шающий смысл. Чем лаконичнее схема, тем тоньше воз­можность ее модификации. И вот то, что сыграло решаю­щую роль, зачастую совершенно не могло восприниматься в эмансипированной музыке. Поэтому традиционная му­зыка позволяла различать гораздо более тонкие нюансы по сравнению с музыкой, где каждое музыкальное событие означает лишь само себя. Утонченность оказалась в конеч­ном счете оплачена погрубением. Это можно пронаблю­дать даже на осязаемых феноменах восприятия гармонии. Если в тональной музыке за неаполитанским секстаккор­дом в до мажоре, с ре-бемолем в сопрано, следует доми-нантсептаккорд с см в сопрано, то в силу гармонической схемы шаг от ре до си называется «уменьшенной» терцией, но в абстрактном измерении этот интервал представляет собой секунду, хотя в действительности он воспринимает­ся как терция, т. е. соотносится с промежуточным опущен­ным до. Такое непосредственное восприятие «объективно­го» интервала секунды как терции невозможно за предела­ми тональности: именно тональность заранее задает систе-

144

Шёнберг и прогресс

му координат и характеризуется через различие от послед­ней. Но то, что является существенным для почти матери­альных акустических феноменов, тем более существенно для организации более высокого порядка, для музыки. В теме второстепенного пассажа, заимствованного в увертю­ру к «Волшебному стрелку» из арии Агаты, ведущим ин­тервалом в третьем такте за кульминацией соль становится терция. Но в коде всего произведения этот интервал уве­личивается, сначала до квинты и наконец до сексты, а по отношению к исходному тону темы, на котором основано ее понимание, эта секста представляет собой нону. Выходя за пределы октавы, она обретает выражение безмерного ликования. Такое возможно лишь благодаря заданному в тональности восприятию октавы как единицы меры: если ее превзойти, то тем самым ее значение сразу же до край­ности возрастет, а система будет выведена из равновесия. Между тем, в додекафонической музыке октава утратила всякую организующую силу, выпадавшую ей на долю вследствие ее тождественности основному тону трезвучия. Между интервалами больше и меньше октавы воцарились исключительно количественные, но не качественные раз­личия. Поэтому воздействие мелодических вариаций, как в примере, взятом из Вебера, - а тем более у Бетховена и Брамса - уже невозможно, а сама выразительность, делав­шая упомянутый процесс необходимым, находится под угрозой, ибо после отмены всевозможных привычных от­ношений и всяческих различий по рангу между интерва­лами, тонами и формообразующими частями едва ли мож­но будет думать о какой-то выразительности. То, что неко-

145

Философия новой музыки

гда обретало смысл благодаря отличиям от схемы, обесце­нилось и нивелировалось не только в мелодике и гармо­нии, но и во всех измерениях композиторской деятельно­сти. Прежде всего, нормативной системой для формы слу­жила традиционная схема модуляций, благодаря которой форма могла раскрыться в ничтожнейших изменениях са­мой себя, а у Моцарта порою - в одном-единственном по­вышении или понижении тона. А если композиторы стре­мятся создавать крупные формы сегодня, то им приходит­ся прибегать к гораздо более сильнодействующим средст­вам, к грубым противопоставлениям регистров, динамики, оркестровки, тембра, и, наконец, даже изобретение тем начинает «присягать» все более броским качествам. Нера­зумный упрек профанов, порицающих новую музыку за монотонность, содержит момент истины по отношению к мудрости специалистов: всякий раз, когда композитор, создавая крупные формы, презирает такие брутальные контрасты, как контраст между высоким и низким или ме­жду фомким и тихим, в результате получается определен­ное однообразие, поскольку дифференциация вообще име­ет силу лишь там, где она отличается от того, что уже им­плицитно предписано, тогда как, если взять достаточно дифференцированные средства сами по себе и просто их рядоположить, они будут похожими друг на друга и разли­чия между ними окажутся неотчетливыми. Одним из вели­чайших достижений Моцарта и Бетховена было то, что они избегали простейших контрастов и производили сложное с помощью нежнейших переходов, а часто попросту через модуляцию. Это достижение подверглось опасности уже в

146

Шёнберг и прогресс

период романтизма, ибо его темы, скроенные по мерке идеала интегральной формы, присущей венским класси­кам, непрестанно отдалялись друг от друга и поэтому воз­никла угроза распада формы на эпизоды. Сегодня средства хотя бы малейшего контраста исчезли как раз в наиболее серьезной и ответственной музыке, и даже Шёнберг сумел спасти их лишь по видимости, когда, например, в первой части Четвертого квартета еще раз придал его темам очер­тания того, что в венском классицизме называлось главной темой, группой перехода и группой второстепенной темы, но у Бетховена и Моцарта они производят впечатление парения, а у Шёнберга они даже не поддаются измерению согласно гармонии целостной конструкции. Тем самым они становятся чем-то немощным и необязательным и на­поминают посмертные маски с профилей инструменталь­ной музыки, вылепленных венскими классиками. Если же поддаться диктовке самого материала и отказаться от по­добных попыток спасения, то по сей день придется иметь дело с утрированными контрастами сырого музыкального материала. Нюансировка заканчивается насилием - это, вероятно, симптоматично для исторических изменений, каковые сегодня в принудительном порядке происходят со всеми категориями индивидуации. Если же кто-нибудь стремится реставрировать тональность или заменить ее иными системами музыкального лада вроде придуманной Скрябиным, чтобы, проявив выдержку, отвоевать утрачен­ные богатства дифференциации, то таким маневрам пре­пятствует все та же расщепленная субъективность, овла­деть которой эти системы желали бы. Тональность - как у

147

Философия новой музыки

Стравинского - становится игрой с тональностью, а схемы, подобные скрябинской, настолько ограничены доминанто-образными типами аккордов, что в результате получается еще более очевидное «переливание из серого в серое». До-декафоническая техника, будучи всего лишь преформаци-ей материала, разумно остереглась от того, чтобы предста­вить себя в виде системы лада, но вследствие такого отказа устранила понятие нюанса. Даже и здесь она приводит в исполнение приговор самому себе отпущенного на волю субъективизма.

Еще легче упрекать двенадцатитоновую музыку в произволе, например, за то, что — вопреки всей рациональ­ности - она вверила гармонию, т. е. как отдельный аккорд, так и последовательность созвучий, воле случая, или за то, что, хотя она абстрактно регулирует последовательность созвучий, ей якобы неведома непреложная и непосредст­венно воспринимаемая необходимость гармонического хода. Это возражение чересчур несерьезно. Упорядочен­ность двенадцатитоновой техники ни в чем так строго не следует историческим тенденциям материала, как в гармо­нии, и если бы кому-нибудь захотелось разработать схемы додекафонической гармонии, то начало увертюры к «Три­стану», вероятно, проще было бы выразить в них, а не в функциях ля минор. Закон вертикального измерения две­надцатитоновой музыки имеет право называться законом дополнительной гармонии. У Шёнберга среднего периода праформы дополнительной гармонии встречаются реже, чем у Дебюсси или Стравинского, и встречаются они по­всюду, где уже нет гармонического хода, управляемого

148

Шёнберг и прогресс

генерал-басом, а вместо этого наличествуют лишь само­стоятельные статические и ровные созвучия, которые до­пускают лишь один выбор из двенадцати полутонов, а за­тем внезапно преобразуются в новые созвучия, содержа­щие остальные тоны. Для дополнительной гармонии ха­рактерна сложная структура каждого созвучия: такое со­звучие содержит свои единичные тоны как самостоятель­ные и отличающиеся друг от друга моменты целого, но, в противоположность гармонии трезвучий, не скрывает раз­личий между ними. И вот экспериментирующий слух, по­пав в пространство двенадцати тонов хроматической гам­мы, не может отделаться от ощущения, будто каждое из этих комплексных созвучий в принципе стремится к одно­временному либо последовательному дополнению именно тех тонов хроматической гаммы, каких нет в нем самом. Напряжение и разрешение в двенадцатитоновой музыке всякий раз следует понимать с оглядкой на виртуальное двенадцатизвучие. Один-единственный сложный аккорд способен вовлечь в себя столько музыкальных сил, сколь­ко прежде требовалось для целых мелодических линий или гармонических структур. В то же время дополнительная гармония может так осветить эти аккорды в их внезапном переворачивании, что станет очевидной вся их латентная мощь. Благодаря смене одного гармонического уровня, обусловленного аккордом, на следующий - глубинное гармоническое воздействие становится дополнительным, образуя своего рода перспективу, к какой, пожалуй, иногда стремилась традиционная музыка, например, в лице Брук­нера, но вряд ли она когда-либо осуществила свое намере-

149

Философия новой музыки

ние26 . Если принять двенадцатитоновый аккорд, обозна­чающий смерть Лулу, за интеграл дополнительной гармо­нии, то можно сказать, что аллегорический гений Берга выразился в головокружительной исторической перспек­тиве: подобно тому как Лулу в мире, где нет ничего, кроме видимости, ничего так не жаждет, как собственного убий­ства, и в конце концов находит его в упомянутом созвучии, так и любая гармония отречения от счастья - а двенадца­титоновая музыка неотделима от диссонанса - жаждет собственного смертельного аккорда как шифра свершения. Смертельного оттого, что в нем застывает, не разрешаясь, всякая динамика. Закон дополнительной гармонии уже имеет в виду конец музыкального ощущения времени, как было декларировано в распаде времени согласно крайно­стям экспрессионизма. Убедительнее прочих симптомов он возвещает такое состояние музыкальной безысторично-сти, относительно которого сегодня еще не решили, то ли оно продиктовано ужасной обездвиженностью общества, остающегося при современных формах господства, то ли оно указывает на конец антагонистического общества, ис­тория коего заключалась всего-навсего в воспроизводстве

В ранних произведениях двенадцатитоновой техники принцип дополнительной гармонии реализован отчетливее всего. Такие гармонически построенные места, как, например, кода из первой части (начиная с такта 200 и далее) шёнберговского Квинтета для духовых или аккорды, завершающие первый хор из ор. 27 (такт 24 и след.), показывают эту тенденцию прямо-таки с дидактичес­кой наглядностью.

150

Шёнберг и прогресс

собственных антагонизмов. И все же этот закон дополни­тельной гармонии действует поистине лишь как гармони­ческий. Неразличимость горизонтали и вертикали парали­зует его. Дополнительные тоны представляют собой дези­дераты «голосоведения» в рамках сложно построенных аккордов, различающихся по голосам, подобно тому, как все гармонические проблемы еще в тональной музыке вы­текают из требований голосоведения, а все контрапункти­ческие - напротив того, из требований гармонии. Но ведь теперь собственно гармонический принцип, кроме проче­го, оказывается основательно запутанным. Дело в том, что в двенадцатитоновой полифонии фактически образующие­ся аккорды едва ли вообще могут вступать в отношения взаимодополнительности. И все же они являются «резуль­татами» голосоведения. Под влиянием книги Курта о ли­нейном контрапункте распространилось мнение, будто новая музыка безучастна к гармонии, а вертикаль больше не соотносится с полифонией. Это предположение было дилетантским: унификация различных музыкальных изме­рений не говорит о том, что одно из них попросту исчеза­ет. Но в двенадцатитоновой технике начинает проявляться то, что именно эта унификация угрожает обесценить каж­дое из материальных измерений и, разумеется, гармонию вместе с ними. Места с запланированной дополнительной гармонией встречаются в исключительных случаях. А именно - в случаях необходимости. Ибо композиционный принцип «захлопывания» рядов требует от одновременно звучащих созвучий, чтобы каждый отдельно взятый тон подтверждал свою принадлежность ряду как по горизонта-

151

Философия новой музыки

ли, так и по вертикали. Из-за этого отношения чистой до­полнительности между вертикальными созвучиями встре­чаются в редких счастливых случаях. Фактическая тожде­ственность вертикального и горизонтального измерений не столько гарантируется двенадцатитоновой схемой, сколько постулируется ею. В каждый момент произведения эта тождественность остается лишь заданной, причем арифме­тическое «соответствие» ничего не говорит о том, достиг­нута ли она и оправдан ли «результат» еще и гармониче­ски, через тенденции созвучий. Большая часть всех двена­дцатитоновых композиций симулирует такое совпадение просто с помощью числовой правильности. В значитель­ной степени гармонии проистекают исключительно из то­го, что разыгрывается в голосах, и вообще лишены специ­фически гармонического смысла. Стоит лишь сравнить любые созвучия или вполне гармонические продолжения додекафонических композиций - разительный пример «увязания в гармонии» можно встретить в медленной час­ти Четвертого квартета Шёнберга, такты 636/37, - с ме­стом, где применена подлинная гармония свободной ато­нальности, - например, с «Ожиданием», такт 196 и след., -чтобы обнаружить случайность двенадцатитоновой гармо­нии, покоящейся на принципе «так вышло». «Импульсив­ная жизнь» созвучий здесь подавлена. И не только тоны сосчитаны заранее, но еще из-за главенства линий созву­чия влачат жалкое существование. Невозможно избавиться от подозрения, что при первом же серьезном испытании неразличимости мелодии и гармонии весь этот принцип превращается в иллюзию. Происхождение рядов из тем и

152

Шёнберг и прогресс

мелодический смысл рядов противостоят новому истолко­ванию гармонии, а последнее удается лишь ценой специ­фически гармонических отношений. В то время как допол­нительная гармония в чистой форме связывает последова­тельность аккордов теснее, чем что-либо прежде, эти ак­корды отчуждаются друг от друга двенадцатитоновой тех­никой как тотальностью. То, что в одной из великолеп­нейших додекафонических композиций, которые по сей день удались Шёнбергу, в первой части Третьего квартета, композитор цитирует прежде тщательно избегавшийся им принцип движения остинато, объясняется только что ска­занным. Это движение должно порождать такую связ­ность, какой уже нет при переходах от созвучия к созву­чию и каковая вряд ли существует даже в единичных со­звучиях. Очищение от сущности ведущего тона, в качестве тонального остатка продолжавшего воздействовать на сво­бодную атональность, приводит к бессвязности и застыло-сти последовательных моментов, и все это не только втор­гается в экспрессивную теплицу Вагнера как исправитель­ный холод, но еще и содержит в себе угрозу специфически музыкальной бессмыслицы, ликвидации связности. Эту бессмыслицу не следует путать с малопонятностью нерас­классифицированного. Скорее, она считается основанием для новой классификации. Двенадцатитоновая техника заменяет «посредничество», «переход», инстинктивный характер ведущего тона осознанностью конструкции. Од­нако последняя приобретается за счет атомизации созву­чий. Присущая традиционной музыке свободная игра сил, производящая целое от созвучия к созвучию при том, что

153

Философия новой музыки

при переходе от созвучия к созвучию целое как бы не яв­ляется предзаданным, заменяется на «использование» от­чужденных друг от друга созвучий. Теперь больше не су­ществует анархического взаимного тяготения созвучий, а есть лишь их монадическая бессвязность и плановое гос­подство над всеми. Результатом этого с тем большим ос­нованием является случай. Если прежде тотальность осу­ществлялась тайком от единичных событий, то теперь она стала осознанной. Но единичные события и конкретные взаимосвязи оказались принесены тотальности в жертву. Случайность победила даже созвучия как таковые. Если наиболее резкий диссонанс — малая секунда прежде при­менялась в свободной атональности в высшей степени на­меренно, а теперь ею манипулируют так, словно она не имеет никакого значения, то, с другой стороны, в хорах с явным ущербом для соответствующих пассажей27 на пе­редний план все более протискиваются пустые квартовые и квинтовые созвучия, у которых «на лбу написана» по­требность в осуществлении - и только: ненапряженные, тупые аккорды, не так уж отличающиеся от тех, что любит неоклассицизм, и особенно Хиндемит. Ни диссонансы, ни пустые созвучия не удовлетворяют композиторским целям:

и те и другие по очереди становятся жертвами музыки. Против воли композиторов в музыку повсеместно прони­кают такие тональные элементы, которые бдительная кри­тика сумела исключить из сферы свободной атональности.

27

См.: Schonberg. Ор. 27, No. 1, такт 11, сопрано и альт,

соответственно такт 15, тенор и бас. 154

Шёнберг и прогресс

Они воспринимаются не в додекафонической системе, а как раз тонально. Композиторы не в силах вызвать забве­ние исторических импликаций материала. Вместе с табуи-рованием гармонии трезвучий свободная атональность распространила диссонансы по всей музыке. И вот не ос­талось ничего, кроме диссонансов. Вероятно, реставраци­онный момент двенадцатитоновой техники ни в чем не проявляется так отчетливо, как в нестрогости запрета на консонансы. Пожалуй, можно сказать, что универсаль­ность диссонанса упразднила само это понятие: диссонанс возможен лишь при напряжении по отношению к консо­нансу, а как только он перестает противопоставляться кон­сонансу, он попросту превращается в комплекс из не­скольких тонов. А это упрощает ситуацию. Ибо в созву­чии, состоящем из нескольких тонов, диссонанс подверга­ется «снятию» исключительно в двояком гегелевском смысле. Что касается новых созвучий, то они не являются безобидными преемниками прежних консонансов. От по­следних они отличаются тем, что их единство само по себе сочетается с полной расчлененностью, тем, что, хотя от­дельно взятые тона аккордов образуют нечто вроде аккор­дов, в то же время в этих подобиях аккордов каждый тон в отдельности противопоставлен всем другим. Так они и продолжают «диссонировать», но не по отношению к уп­раздненным консонансам, а в самих себе. Тем не менее, они при этом сохраняют исторический образ диссонанса. Диссонансы возникли как выражение напряжения, проти­воречия и боли. Они седиментировались и стали «материа­лом». Они больше не служат средствами субъективной

155

Философия новой музыки

выразительности. Но вследствие этого они все же не оспа­ривают собственное происхождение. Диссонансы сдела­лись знаками объективного протеста. Необъяснимое сча­стье этих созвучий заключается в том, что как раз в силу их превращения в материал они господствуют над страда­нием, которое они некогда возвещали, ибо сохраняют его. Их негативность хранит верность утопии; она включает в себя скрытые консонансы. Отсюда страстная нетерпимость новой музыки к любым подобиям консонансов. В шутке Шёнберга, состоящей в том, что «Лунное пятно» в «Пье­ро» написано по строгим правилам контрапункта, а консо­нансы допускаются лишь в проходящих нотах и в безудар­ных тактовых долях, чуть ли не непосредственно воспро­изводится существенный опыт. Двенадцатитоновая техни­ка не в состоянии выразить его. Диссонансы становятся тем, что Хиндемит в своем «Учебнике музыкальных фраз» назвал отвратительным выражением «рабочий материал» (Werkstoff), обыкновенными квантами, бескачественными и неразличимыми, и потому их якобы следует подгонять к чему угодно в зависимости от требований схемы. Следова­тельно, материал возвращается назад в природу, к физиче­ским отношениям между звуками, и именно такой возврат к прежнему подчиняет додекафоническую музыку природ­ной непреложности. Улетучивается не только очарование, но и сопротивление. Сколь слабо тяготеют созвучия друг к другу, столь же слабо они направлены и против целого, в роли коего выступает мир. В их нанизывании пропадает та глубина музыкального пространства, которую, казалось, впервые приоткроет именно дополнительная гармония.

156

Шёнберг и прогресс

Диссонансы стали настолько безучастными ко всему, что им уже не мешает соседство консонансов. Трезвучия в конце «Пьеро» шокирующим образом показали диссонан­сам их недостижимую цель, и нерешительная бессмыслен­ность диссонансов уподобилась слабо брезжущему на вос­токе зеленому горизонту. В теме медленной части Третье­го квартета консонансы и диссонансы равнодушно распо­лагаются друг за другом. Теперь они даже не способству­ют отсутствию чистоты звучания.

О том, что распад гармонии обусловлен не недоста­точно гармоническим сознанием, а силой тяготения двена­дцатитоновой техники, можно заключить по тому измере­нию, которое издавна было сродни гармоническому, а те­перь, как и в вагнеровскую эпоху, проявляет те же сим­птомы, что и гармония: имеется в виду звучание инстру­ментов. Сплошная сконструированность музыки позволяет проводить конструктивную инструментовку в небывалом объеме. Обработки произведений Баха Шёнбергом и Ве-берном, где связи между мотивами скрупулезнейшим об­разом сначала переводятся с языка композиции на язык тембра и лишь затем реализуются, были бы невозможны без двенадцатитоновой техники. Удовлетворение выдви­нутого Малером постулата отчетливой инструментовки, а именно без дублирования и без плавающего трубного пе-далирования, возникло только благодаря опыту двенадца­титоновой техники. Подобно тому как диссонирующий аккорд не только включает каждый содержащийся в нем тон, но еще и сохраняет его отличия от других, теперь в инструментовке стала возможной реализация не только

157

Философия новой музыки

сбалансированного звучания всех голосов по отношению друг к другу, но и пластики каждого в отдельности. Доде-кафоническая техника абсорбирует все богатства компози­ционной структуры и переводит их в тембровую структу­ру. Но последняя, в отличие от позднеромантической, ни­когда не проявляет своеволия перед композицией. Она становится исключительно служанкой композиции. Одна­ко же, это в конечном счете так ограничивает тембровую структуру, что вклад ее в сочинение музыки непрерывно уменьшается, а измерение звучания, которое было продук­тивным измерением композиторского дела в эпоху экс­прессионизма, отпадает. В программе Шёнберга среднего периода нашлось место «тембровой мелодии». Тем самым подразумевалось, что смена тембра сама по себе является событием для композитора и должна определять развитие композиции. Инструментовка же представала в виде не­тронутого пласта, подпитывавшего фантазию композитора. Примерами этой тенденции служат Третья оркестровая пьеса из ор. 16, а также светозарная музыка из «Счастли­вой руки». Ничего подобного двенадцатитоновая техника не осуществила, и еще вопрос - по силам ли ей это было. Ведь упомянутая оркестровая пьеса с «меняющимся ак­кордом» предполагает субстанциальность гармонического события, каковая отрицается двенадцатитоновой техникой. С точки зрения последней мысль о тембровой фантазии, вносящей вклад в композицию из самой себя, считается преступлением, а страх перед тембровыми удвоениями, изгоняющий все, что не представляет композицию в чис­том виде, порождает не только ненависть к «дурному» бо-

158

Шёнберг и прогресс

гатству позднеромантической колористики, но и аскетиче­скую волю к подавлению всего, что выходит за рамки кон­кретного пространства двенадцатитоновой композиции. Ибо последняя решительно не допускает применения «ка­ких угодно» тембров. И созвучия, пусть даже сколь угодно дифференцированные, превращаются в то, чем они были, прежде чем ими овладела субъективность: они всего-навсего регистрируются. Разительные примеры другого рода можно найти в ранний период додекафонической техники: Квинтет для духовых напоминает об органной партитуре, хотя то, что он был написан именно для голо­сов духовых инструментов, может служить цели той самой регистрации. В противоположность более ранней камер­ной музыке Шёнберга, в нем больше нет специфической инструментовки. Да и в Третьем квартете принесены в жертву все тембры, которые Шёнберг подарил струнни­кам, в первых двух. Звучание этого квартета стало чем-то второстепенным по сравнению с весьма выросшим уров­нем композиторского мастерства, в особенности по срав­нению с использованием широких регистров. Впоследст­вии, начиная с Оркестровых вариаций, Шёнберг начал пе­ресматривать свои позиции и пожаловал колористике больше прав. В особенности же теперь не утверждалось преимущество кларнетов, определяющим образом харак­теризовавшее тенденцию к регистрации. Тем не менее, цветовая палитра поздних произведений Шёнберга носит компромиссный характер. И исходит она не столько из самой двенадцатитоновой структуры, сколько из «части сочинения», т. е. из интересов пояснения. Но сами эти ин-

159

Философия новой музыки

тересы двусмысленны. Вследствие их исключаются все музыкальные пласты, в которых, согласно собственным притязаниям композиции, требуется не ее отчетливость, а как раз противоположное, и тем самым вне зависимости от обстоятельств провозглашается новомодный постулат «со­ответствия материалу», материальный фетишизм которого столь близок двенадцатитоновой технике, в том числе и в отношении к ряду. Если в тембрах оркестровки позднего Шёнберга структура композиции освещена так же, как на сверхрезких фотографиях освещены изображенные на них предметы, то самим тембрам «сочинять музыку» запреще­но. В результате получаются искрящиеся, но замкнутые созвучия с непрестанно меняющимися светом и тенью, что похоже на в высшей степени сложную машину, буксую­щую при головокружительном движении всех ее деталей. Созвучия стали столь же отчетливыми, аккуратными и отполированно-пустыми, как позитивистская логика. В них открылась умеренность, маскировавшаяся жесткой двенадцатитоновой техникой. Пестрота и надежная урав­новешенность этих созвучий робко отрекаются от хаотиче­ских вспышек, из которых они с трудом вырвались, и со­глашаются с образом порядка, непримиримо оспариваемо­го всеми подлинными импульсами новой музыки, хотя именно его им самим с неизбежностью приходится гото­вить. Протокол грез затихает, превращаясь в протоколь­ную фразу.

Больше всего выгоды из двенадцатитоновой техники, несомненно, извлекает контрапункт. В композиции он все­гда требовал привилегий. Контрапунктное мышление пре-

160

Шёнберг и прогресс

восходит гармонически-гомофонное в том, что оно с неза­памятных времен освобождало вертикаль от слепого при­нуждения условностей гармонии. Пожалуй, оно даже со­блюдало эти условности. Но оно учреждало смысл всех одновременно звучащих музыкальных событий, исходя из однократности композиции, когда определяло характер сопровождающих голосов исключительно через их отно­шение к основному голосу, образующему мелодию. Вслед­ствие универсальности отношений между рядами двена­дцатитоновая техника по происхождению является кон­трапунктной, ибо в ней все одновременно звучащие ноты в одинаковой степени самостоятельны, поскольку каждая из них - неотъемлемая составная часть ряда, и их преимуще­ство над произволом традиционного «свободного сочине­ния музыки» носит контрапунктный характер. С момента учреждения гомофонной музыки в эпоху генерал-баса глу­бочайший опыт композиторов свидетельствовал о недоста­точности гомофонии для имеющих обязательную силу структур конкретных форм. Бах вернулся к более архаиче­ской полифонии - именно самые конструктивно «продви­нутые» фуги, как, например, до-диез минор из первого то­ма «Хорошо темперированного клавира», шестиголосная из «Музыкального приношения» и более поздние из «Ис­кусства фуги», приближаются к ричеркате, - а полифони­ческие партии у Бетховена позднейшего периода можно назвать величайшими памятниками такому опыту. И все-таки впервые после конца Средневековья и на несравненно более высоком уровне рационального пользования мате­риалом подлинный полифонический стиль выкристаллизо-

6 — 1086

161

Философия новой музыки

вался в двенадцатитоновой технике, причем был устранен поверхностный симбиоз полифонических схем и мышле­ния аккордами и упразднено отсутствие чистоты, возни­кающее от взаимовлияния антагонистических сил гармо­нии и полифонии, ибо свободная атональность допускала рядоположение несовместимого. В сочетавшихся с отча­янной энергией полифонических атаках Баха и Бетховена было заложено стремление к сбалансированности между генерал-басовым хоралом и подлинным многоголосием, т. е. к уравновешенности между субъективной динамикой и обязывающей объективностью. Шёнберг доказал, что яв­ляется представителем в высшей степени скрытых тенден­ций в музыке, так как он отказался от внешней полифони­ческой организации материала, но выводил из последнего нечто производное. Уже благодаря этому его можно при­числить к величайшим композиторам. Шёнберг не просто выработал чистоту стиля, равноценную стилевым моде­лям, которые некогда бессознательно считались выше ран­гом, чем просто сочинение музыки; он подверг сомнению легитимность самих стилевых идеалов. Но ведь продолжа­ло существовать нечто вроде чистой части сочинения. И вот двенадцатитоновая техника научилась представлять несколько независимых голосов одновременными и орга­низовывать их как единство без сдвига аккордов. Она столь же основательно положила конец бесплановым и ни к чему не обязывающим контрапунктам множества компо­зиторов периода сразу после Первой мировой войны, сколь и украшательскому новонемецкому контрапункту. Новое многоголосие «реально». У Баха на вопрос, каким образом

162

Шёнберг и прогресс

возможно гармоническое многоголосие, ответ дает то­нальность. Поэтому Бах на самом деле таков, каким его считал Гёте: разработчик гармонии (Harmoniker). У Шён­берга же тональность лишена прав на упомянутый ответ. На ее развалинах он ставит вопрос о полифонических тен­денциях аккорда. Поэтому он контрапунктист. Гармония в додекафонической технике остается слабым местом Шён­берга, в противоположность Баху, у которого гармониче­ская схема очерчивает границы самостоятельности голо­сов, впервые умозрительно трансцендируемые в «Искусст­ве фуги». Тем не менее, гармоническая апория передается в двенадцатитоновой технике и контрапункту. Для компо­зиторов издавна считалось заслугой преодоление контра­пунктных трудностей, как оно предстает в пресловутых «искусствах» нидерландцев и более поздних периодиче­ских попытках восстановления таких искусств. И с полным правом, ибо контрапунктные трюки всегда говорят о побе­дах композиции над вялостью гармонии. В высшей степе­ни абстрактные расчеты ракоходного и зеркального кано­нов представляют собой схемы, на которых музыка уп­ражняется в том, как ей перехитрить формульность гармо­нии, и музыка перекрывает «обобщенные» аккорды сплошной обусловленностью голосового хода. Но заслуга эта становится незначительной, когда отпадает гармониче­ский камень преткновения, когда образование «правиль­ных» аккордов уже не служит проверкой контрапункта. Теперь мерой является исключительно ряд. Он проявляет заботу о теснейшей соотнесенности голосов, о контраст­ной соотнесенности. Двенадцатитоновая техника выполня-

б*

163

Философия новой музыки

ет пожелание противопоставлять одну ноту другой бук­вально. Гетерономия гармонического принципа, в отличие от гармонии, выстроенной по горизонтали, этого пожела­ния не выполняла. Теперь внешнее давление предзаданных гармоний нарушено, единство голосов развертывается строго из их различий, без связующего звена в виде «срод­ства». Поэтому двенадцатитоновый контрапункт действи­тельно противостоит любой имитаторике и канонике. Об­ращение к имитаторике и канонике у Шёнберга додекафо-нической фазы производит впечатление чрезмерной опре­деленности, тавтологии. Эти средства вторично организу­ют связи, уже организованные посредством двенадцатито­новой техники. В последней и без того до крайности раз­вился принцип, легший в основу рудиментарной имитато-рики и каноники как рудимент. Отсюда гетерогенное, чуж­дое тому, что было заимствовано из традиционной контра­пунктной практики. Веберн, пожалуй, понимал, отчего в своих поздних произведениях он пытался вывести канони­ческий принцип из самой структуры рядов, тогда как позд­ний Шёнберг, очевидно, снова стал остро реагировать про­тив всех упомянутых «искусств». Старые связующие сред­ства полифонии могли работать лишь в гармоническом пространстве тональности. Их целью было связать голоса в цепь и - благодаря тому, что каждая линия отображает другие, - выровнять по голосам чуждый им насильствен­ный характер ступенчатого гармонического сознания. Имитаторика и каноника предполагают такое ступенчатое сознание или, по меньшей мере, тональный «модус», с ка­ким не следует путать действующий за кулисами двена-

164

Шёнберг и прогресс

дцатитоновый ряд. Ибо лишь явно тональный или модаль­ный порядок, в чьей иерархии каждая ступень прикреплена к своему месту раз и навсегда, допускает повторы. По­следние возможны лишь в артикулированных системах лада. Каждая из таких систем определяет события во все­охватывающей обобщенности, выходящей за рамки непо­вторимых и исключительных случаев. Связи в системе лада, ступени и каданс заранее подразумевают продвиже­ние вперед, определенную динамику. Потому-то повторы в таких системах не означают застоя. Связи в системе лада, ступени и каданс как бы снимают с произведения ответст­венность за динамику. А вот к двенадцатитоновой технике только что сказанное не относится. Ни в каком отношении заменителем тональности она не является. Любому ряду, пригодному лишь для конкретного произведения, не свой­ственна та всеохватывающая обобщенность, которая при помощи схемы приписывает повторившемуся событию некую функцию, ибо ее оно утрачивает из-за повтора его индивидуальности, а кроме того, последовательность ин­тервалов в ряду не касается повторения так, чтобы ею можно было осмысленно изменять повторяемое при каж­дом повторе. И все же, если двенадцатитоновый контра­пункт, особенно в ранних додекафонических пьесах Шён­берга и повсюду у Веберна, в значительной степени при­ближается к имитаторике и канонике, то именно потому это противоречит специфическому идеалу двенадцатито­нового метода. Однако реставрация архаических средств полифонии - не просто шалость комбинаторики. Средства, неотъемлемо присущие тональности, оказывались извле-

165

Философия новой музыки

чены из-под спуда именно потому, что двенадцатитоновая техника как таковая не достигает того, на что ее считали способной, и что в крайнем случае достигается путем пря­мого возвращения к тональной традиции. Выпадение спе­цифически гармонического элемента как формообразую-щего, очевидно, ощущалось столь опасным, что чистый двенадцатитоновый контрапункт не мог служить органи­зующей компенсацией за гармонию. Ведь он недостаточен даже как контрапункт. Принцип контраста здесь перевора­чивается. Ни один голос тут никогда не прибавляется к другому по-настоящему свободно, но всегда лишь в каче­стве «производного» от предыдущего, и как раз абсолют­ное отсутствие осуществления одного голоса в другом, взаимное отрицание голосов, вызывает их зеркальную связь, коей свойственна латентная тенденция устранять независимость голосов друг от друга, тем самым совер­шенно отменяя контрапункт в двенадцатизвучии. Этому, вероятно, и стремится противодействовать имитаторика. Строгость последней пытается спасти свободу, оказав­шуюся в опасности из-за собственного последствия, чисто­го контраста. Совершенно слаженные голоса тождествен­ны друг другу как продукты ряда, но абсолютно чужды и прямо-таки враждебны друг другу в своей слаженности. У них нет ничего общего ни между собой, ни с каким-либо третьим голосом. К имитаторике прибегают от бессилия, чтобы примирить между собой хотя и послушные компо­зитору, но чуждые друг другу голоса.

Здесь-то и проявляется сомнительная сторона новей­ших триумфов полифонии. Единство двенадцатитоновых

166

Шёнберг и прогресс

голосов, задаваемое посредством ряда, вероятно, противо­речит глубинному импульсу новейшего контрапункта. То, что разные школы называют хорошим контрапунктом, а именно, ровные, самостоятельно-осмысленные голоса, не заглушающие главный голос, гармонически безукоризнен­ный голосовой ход, умелое «замазывание» гетерогенных линий посредством мудро добавленной партии - все это дает ничтожный навар с идеи, когда, злоупотребляя ею, превращает ее в рецепты. Задачей контрапункта было не успешно распоряжаться добавочными голосами, а органи­зовать музыку так, чтобы она с необходимостью нужда­лась в каждом содержащемся в ней голосе и чтобы каждый голос и каждая нота точно выполняли свои функции в му­зыкальной текстуре. Ткань музыки должна быть устроена так, чтобы взаимоотношения голосов порождали ход всего произведения, а в конце концов - и форму. Из этого, а не из того, что Бах хорошо владел контрапунктом в традици­онном смысле, складывается его подавляющее превосход­ство над всей последующей полифонической музыкой -дело не в линейности как таковой, а в ее интеграции в це­лое, в гармонию и форму. В этом «Искусство фуги» не имеет себе равных. Шёнберговская эмансипация контра­пункта вновь берется за эту задачу. Правда, возникает во­прос, не упраздняет ли двенадцатитоновая техника прин­цип контрапункта его собственной тотальностью, возводя в абсолют контрапунктную идею интеграции. В двенадца­титоновой технике не осталось ничего, что отличалось бы от голосовой ткани - ни предзаданного cantus firmus, ни чистого веса гармонии. Но ведь сам контрапункт в запад-

167

Философия новой музыки

ной музыке как раз можно считать выражением различия в измерениях. Он стремится преодолеть такое различие, придавая ему оформленный вид. При доведенной до конца сплошной организации контрапункт в узком смысле - как добавление одного самостоятельного голоса к другому -должен исчезнуть. Его право на существование состоит попросту в преодолении того, что в нем не растворяется и ему противится - он сочетается именно с такими явления­ми. Там, где больше нет его превосходства над музыкаль­ной «в себе сущей» материей, применительно к которой он себя оправдывал, он превращается в напрасное усилие и погибает в недифференцированном континууме. Он разде­ляет судьбу ритмики, контрастирующей со всем осталь­ным, которая обозначает каждую тактовую долю в разных дополняющих друг друга голосах и тем самым переходит в ритмическую монотонность. В самых недавних произве­дениях Веберна последовательность среди прочего про­является в том, что в них вырисовывается ликвидация контрапункта. Контрастные тоны, сочетаясь, образуют монодию.

Несоответствие любого повторения структуре доде-кафонической музыки - в том виде, как оно дает о себе знать при скрытом характере деталей имитаторики, - явля­ется основной трудностью двенадцатитоновой формы, формы в специфическом смысле учения о музыкальных формах, а не во всеобъемлющем эстетическом. Желание реконструировать большую форму, как бы не замечая экс-

168

Шёнберг и прогресс

прессионистскую критику эстетической тотальности28 , столь же сомнительно, как «интеграция» общества, в кото­ром в неизменном виде продолжает существовать эконо­мическая основа отчуждения, тогда как антагонизмы ли­шены прав на существование из-за насильственного по­давления. Нечто в этом роде заложено в двенадцатитоно­вую технику как в целое. Разве что в ней - как, вероятно, и во всех феноменах культуры, которые в эпоху тотального планирования общественного базиса приобрели совершен­но невиданную важность, поскольку они опровергают лю-

28 Выдвинутое в программной статье Эрвина Штейна в 1924 году и с тех пор доверчиво повторяющееся с его слов утверждение о том, что в свободной атональности невозможны большие инстру­ментальные формы, не доказано. «Счастливая рука», вероятно, больше, чем какое-либо иное произведение Шёнберга, прибли­жается к осуществлению большой формы в двенадцатитоновой музыке. Эту неспособность создавать большие формы трудно истолковать иначе, как в филистерском смысле: и хотелось бы, да анархия в материале не позволила, и потому пришлось изобре­тать новые формальные принципы. Двенадцатитоновая техника не просто располагает материал так, что в конце концов он покоряется большим формам. Она разрубает Гордиев узел. Все, что при этом происходит, напоминает акт насилия. Ее изобре­тением является «боксерский удар» вроде прославляемого в «Счастливой руке». Без насилия не обошлось, поскольку до крайности поляризованный способ композиции обратил острие своей критики против идеи тотальности формы. Двенадцати­тоновая техника стремится уклониться от этой обязывающей критики.

169

Философия новой музыки

бое планирование, - антагонизмы разогнать не так легко, как в обществе, которое в новом искусстве не только ото­бражается, но в то же время еще и подвергается «призна­нию», а тем самым и критике. Реконструкция большой формы в двенадцатитоновой технике сомнительна не толь­ко в качестве идеала. Сомнительна даже осуществимость такой реконструкции. Часто - причем, как правило, музы­кальные ретрограды - замечают, что формы додекафони-ческой композиции эклектично притягивают к себе «док-ритические» большие формы инструментальной музыки. Сонаты, рондо и вариации возникают в ней как в букваль­ном смысле, так и «по духу»: во многих случаях, как, на­пример, в финале Третьего квартета, это происходит с без­обидностью, в результате которой не только с судорожной наивностью забываются генетические импликации смысла этой музыки, но, к тому же, в частности, простота общего плана резко контрастирует со сложностью ритмической и контрапунктной фактуры. Непоследовательность бросает­ся в глаза, и позднейшие инструментальные сочинения Шёнберга, в первую очередь, представляют собой попытку с ней справиться29 . Однако же, то, что сама эта непоследо-

24 Дальше всего в этом направлении заходит в высшей степени значительное Струнное трио, которое снятием диссонансов и структурой противостоящих друг другу созвучий пытается «заклясть» экспрессионистскую фазу; хотя оно и сродни ей по своему характеру, в конструкции этого сочинения все же нет ничего экспрессионистского. Настойчивость, с коей Шёнберг разрабатывает некогда поставленные им вопросы, не до-

170

Шёнберг и прогресс

вательность с необходимостью коренится в свойствах две­надцатитоновой музыки, замечают не с такой отчетливо­стью. То, что эта музыка не досягает до больших форм в силу собственной сущности, - не случайность, а имма­нентная месть забытой критической фазы. Построение по­истине свободных форм, когда неповторимые свойства произведений допускается «пересказывать своими слова­ми», невозможно из-за несвободы, постулируемой техни­кой рядов, а также из-за непрерывного появления одного и того же. Вот почему та непреложность, вследствие которой ритмы становятся тематическими и каждый раз наполня­ются разными фигурами ряда, уже несет с собой принуж­дение к симметрии. Когда бы ни появлялись упомянутые ритмические формулы, они всегда уведомляют о соответ­ствующих формальных частях произведений, и именно эти соответствия цитируются как призраки докритических форм. Правда, всего лишь как призраки. Ибо двенадцати­тоновая симметрия остается бессущностной и неглубокой. А это значит, что, хотя она и возникает в принудительном порядке, она ни на что не годна. Традиционные симметрии всякий раз основываются на гармонических отношениях симметрии, каковые им предстоит выразить или произве­сти. Смысл классической сонатной репризы неотделим от модуляционной схемы экспозиции и от гармонических отклонений при разработке темы: он служит тому, чтобы

вольствуясь «стилем», как тот понимается в ранних две­надцатитоновых произведениях, можно сравнить лишь с бетхо-венской.

171

Философия новой музыки

подкрепить основную тональность, всего лишь «постули­руемую» в экспозиции, показав, что эта тональность воз­никла в результате именно того процесса, какой начался в экспозиции. Как бы там ни было, можно представить себе, что сонатная схема в свободной атональности - после уст­ранения модуляционных оснований для соответствий -сохранит нечто от этого смысла, если именно в импуль­сивной жизни созвучий разовьются настолько мощные влечения и отталкивания, что утвердится идея «цели», а симметричное применение репризы воздаст должное соб­ственной идее. Но в двенадцатитоновой технике об этом не может быть и речи. С другой стороны, при всех неутомимо проводимых ею комбинациях она не в состоянии оправ­дать и никакую архитектуроподобно^статическую симмет­рию доклассического типа. Очевидно, что додекафониче-ская техника настолько же настойчиво выдвигает пробле­му симметрии, насколько безжалостно отклоняет ее. Ско­рее всего, вопрос симметрии можно разрешить в пьесах вроде первой части Третьего квартета, которые точно так же отказываются от видимости формы и динамики, как и от ориентации на формы, чья симметрия отсылает к гар­моническим отношениям, но подобные пьесы вместо этого оперируют совершенно жесткими, беспримесными, в из­вестной мере геометрическими симметриями, не предпола­гающими обязательной системы отношений между фор­мами и способствующими не постановке цели, а поддер­жанию однократного баланса. Как раз такие произведения больше всего приближаются к объективным возможностям двенадцатитоновой техники. Каждая их часть благодаря

172

Шёнберг и прогресс

упрямо возникающей в ней фигуре восьмерки лишена да­же и мысли о развитии и в то же время - вследствие про­тивоположения симметричных, но сдвигаемых плоскостей - утверждает тот самый музыкальный кубизм, какой лишь намечается в рядоположенных комплексах Стравинского. Но Шёнберг на этом не остановился. Если все его oeuvre по пути от переворота к перевороту и из одной крайности в другую можно понимать как диалектический процесс, происходящий между моментами выразительности и кон­структивности30 , то процесс этот не успокаивается, дости­гая новой вещественности. Поскольку реальный опыт эпо­хи Шёнберга должен был поколебать для него идеал объ­ективного произведения искусства, в том числе и в пози­тивистском, лишенном чар обличье такого идеала, музы­кальному гению композитора не удалось избежать зияю­щей пустоты интегрального сочинения. В последних его произведениях ставится вопрос о том, как конструкция может превратиться в выразительность без жалостливых уступок страдающей субъективности. И медленная часть Четвертого квартета - его экспозиция, ее двоякое продол­жение, снятым речитативом и напоминающей песню замк­нутой концовкой похожие на план той самой «Отрешенно­сти», первой пьесы Шёнберга, где не указана тональность, пьесы, открывающей его экспрессионистскую фазу; и

л См.: Т. W. Adorno. Der dialektische Komponist, in: Arnold Schonberg zum 60. Geburtstag, Wien, 1934, S. 18 ff. [теперь также:

Impromptus. Zweite Folge neu gedruckter musikaliseher Aufsatze, Frankfurt a. M„ 1968, S. 39 ff.].

173

Философия новой музыки

маршевый финал Скрипичного концерта обладают едва ли не сверхотчетливой выразительностью. Нет такого, кто не поддастся могуществу этой выразительности. Она оставля­ет частную субъективность далеко позади. Но даже могу­щество выразительности оказалось не в состоянии сра­стить перелом - да и как ему это сделать? Это произведе­ния, потерпевшие великолепный провал. Не композитор пасует перед произведением, а произведению мешает ис­тория. Последние сочинения Шёнберга динамичны. А две­надцатитоновая техника несовместима с динамикой. Раз уж она препятствует движению от созвучия к созвучию, то она не терпит и движения в рамках целого. Раз уж она обесценивает понятия мелоса и темы, то она исключает и собственно динамические формальные категории: разви­тие, переходы от темы к теме, разработку темы. Если в молодости Шёнберг ощутил, что из главной темы Первой камерной симфонии невозможно извлечь никаких «про­должений» в традиционном смысле, то содержащийся в этом ощущении запрет остается в силе и для двенадцати­тоновой техники. Всякий тон столь же хорош в ряду, как и любой другой; как же тогда можно «осуществлять пере­ход», разве Шёнберг не стремился оторвать динамические категории формы от субстрата композиции? Каждый ряд представляет собой ряд в такой же степени, что и преды­дущий, ни один ряд не больше и не меньше другого, и да­же то, какая фигура ряда считается «основной», зависит от случайности. Что же должно развивать «развитие»? Каж­дый тон подвергается тематической разработке через от­ношения в ряду, и ни один не является «свободным»; раз-

174

Шёнберг и прогресс

личные части могут давать большее или меньшее количе­ство комбинаций, но ни одна не в состоянии примкнуть к материалу плотнее, чем первое появление ряда. Тоталь­ность тематической работы по преформированию мате­риала превращает всякую зримую тематическую обработ­ку самой композиции в тавтологию. Поэтому разработка темы в смысле строгости конструкции в конечном счете становится тавтологией, и Берг, пожалуй, понимал, отчего в начальном аллегретто Лирической сюиты, первого его двенадцатитонового произведения, разработка темы опу­щена31 . Лишь в поздних произведениях Шёнберга, поверх­ностный план которых гораздо дальше от традиционных форм, чем его ранние додекафонические композиции, во­просы формы заостряются. Разумеется, Квинтет для духо­вых был сонатой, но «сконструированной»J- , до опреде­ленной степени коагулировавшей в двенадцатитоновую

31 После этого он больше не писал сонатоподобных частей произведений. Исключением представляются части «Лулу». имеющие отношение к Шёну. Но «экспозиция» и ее скомпо-нированное повторение столь далеки от разработки темы и от репризы, что все это едва ли можно воспринимать как фактичес­кую форму: термин «соната» основывается скорее на драматичес­ком тоне этой музыки, на ее драматически обязывающей актив­ности и на сонатном духе ее внутренней музыкальной структуры. как на ощутимой архитектонике.

J2 См.: Т. W. Adorno. Schonbergs Blaserquintett in: Pult und Taktstock. Jg. 1928, S. 45 ff. (Mai/Juni-Heft) [теперь также: «Mo­ments musicaux». Neu gedruckte Aufsatze 1928-1962, Frankfurt a. М., 1964,S. 161 ff.].

175

Философия новой музыки

технику, и «динамические» формальные части этой сонаты выглядят словно приметы прошлого. В ранний период двенадцатитоновой техники, чаще всего - в опусах, на­званных сюитами, но также и в рондо Третьего квартета, Шёнберг глубокомысленно обыгрывал традиционные формы. Едва заметная дистанцированность, с которой они возникали, поддерживала их притязания и притязания ма­териала в состоянии искусственного равновесия. А вот в поздних произведениях серьезность выразительности бо­лее не допускает решений такого рода. Поэтому компози­тор уже не обращался к буквальному воскрешению тради­ционных форм, но зато со всей серьезностью воспринял притязания традиционных форм на динамизм. Теперь со­наты уже не конструируются - но, при отказе от их схема­тических оболочек - реконструируются. Этому способст­вуют не просто соображения стиля, но еще и важнейшие композиционные основания. По сей день официальная теория музыки не утруждает себя определением понятия «продолжение» как формальной категории, хотя без про­тивопоставления «события» и продолжения невозможно понять как раз большие формы не только традиционной, но и Шёнберговой музыки. С глубиной, мерой и убеди­тельностью свойств продолжения сочетается качество, которое является решающим в отношении ценности про­изведений и даже целых типов формы. Великая музыка ощущается в моменты ее протекания, когда пьеса действи­тельно превращается в композицию, когда она сдвигается с места благодаря собственной весомости и трансцендирует «здесь и теперь» полагания темы, от которой она отправ-

176

Шёнберг и прогресс

ляется. Если старая музыка выводила задачу, но, правда, и счастье мгновений ее протекания из одного лишь ритмиче­ского движения, то впоследствии идея мгновения превра­тилась в источник силы, из которого черпал свою мощь каждый такт Бетховена, а вопрос о каждом музыкальном мгновении был впервые в полной мере поставлен роман­тизмом, но романтики не смогли дать на него ответа. Ис­тинное превосходство «больших форм» состоит в том, что лишь они в состоянии учредить понятие мгновения, когда музыка срастается с композицией. Песне такое понятие принципиально чуждо, и потому с точки зрения наиболее обязывающих критериев песни являются чем-то подчи­ненным. Они остаются имманентными собственному всту­плению*, тогда как великая музыка складывается через ликвидацию последнего. А это, в свою очередь, достигает­ся ретроспективно, через порыв, заключающийся в про­должении. В такой способности вся сила Шёнберга. По­этому темы продолжений, как, например, вступающая в Четвертом квартете в 25-м такте, и переходы, к примеру мелодия второй скрипки (такт 42 и след.), не проглядыва­ют сквозь условные маски формы как нечто чужеродное. Продолжение и переход - их реальные стремления. Ведь и сама двенадцатитоновая техника, каковая не допускает динамической формы, прельщает таким соблазном. Невоз­можность находиться на одинаковом расстоянии от центра действительно в каждый момент предстает в ней как воз­можность формальной артикуляции. Если двенадцатито-

Или наитию (прим. пер).

177

Философия новой музыки

новая техника и противится таким категориям, как тема, продолжение и опосредование, то все же она притягивает их к себе. То, что вся додекафоническая музыка распреде­ляется по выразительным экспозициям рядов, подразделя­ет ее на основные и второстепенные события, как было и в традиционной. Ее членение напоминает отношения между темой и ее разработкой. Но тут начинается конфликт. Ибо очевидно, что специфические «черты» воскрешенных тем, которые разительно отличаются от намеренно обобщенно­го, почти безучастного ко всему характера более ранней двенадцатитоновой тематики, не возникли из додекафони-ческой техники сами по себе, а, скорее, были навязаны ей беспощадной волей композитора, его критической мыс­лью. И как раз необходимая поверхностность указанной соотнесенности находится в глубочайшей связи с тоталь­ностью техники. Неумолимая замкнутость техники - пло­хая граница. Все, что выходит за ее пределы, все конститу­тивно новое - а именно здесь предмет страстного беспо­койства поздних произведений Шёнберга - является пре­досудительным с точки зрения определенного многообра­зия техники. Двенадцатитоновая техника возникла из под­линно диалектического принципа вариации. В нем посту­лируется, что настойчивое проведение неизменно равного самому себе и его непрестанный анализ в композиции - а любая обработка мотива есть анализ, разделяющий данное на мельчайшие части, - неутомимо порождают новое. Че­рез вариации музыкально заданное, «тема» в строжайшем понимании этого термина, трансцендирует само себя. Но когда двенадцатитоновая техника довела принцип вариа-

178

Шёнберг и прогресс

ции до тотальности, до абсолюта, в последнем движении понятия она упразднила этот принцип. Как только он ста­новится тотальным, возможность музыкальной трансцен­денции исчезает; как только все в равной степени начинает варьировать, не остается «темы», и все без исключения, что происходит в музыке, определяется через перестанов­ки в рамках ряда, а при всеобщности изменения ничто не изменяется. Все остается как было, и додекафоническая техника близка к бесцельно описательному, добетховен-скому обличью вариации, к парафразе. Она останавливает общий ход истории европейской музыки, начиная с Гайд­на, когда пути этой музыки теснейшим образом переплета­лись с путями немецкой философии той же эпохи. Но ведь она приводит и к застою в композиции как таковой. Даже понятие темы растворилось в ряду, и тему вряд ли можно избавить от господства ряда. Объективная программа две­надцатитоновой композиции состоит в том, чтобы над­страивать новое, все профили в пределах формы как вто­рой слой после преформирования материала в рядах. Од­нако этого-то и не получается: в двенадцатитоновые кон­струкции новое попадает всякий раз случайно, по произво­лу и, по сути, вступает в антагонистические отношения с ними. Додекафоническая техника не оставляет выбора. Форма не остается в ней чисто имманентной, а новое не внедряется в нее без ущерба для нее самой. Следовательно, динамические свойства последних сочинений Шёнберга сами по себе не новы. Они берутся из некоего фонда. Пу­тем абстрагирования они были получены из додвенадцати-тоновой музыки. А именно, чаще всего из той, что возник-

179

Философия новой музыки

ла раньше свободной атональности: в первой части Чет­вертого квартета они напоминают Первую Камерную сим­фонию. «Жест» этих тем, хотя и освобожденный от собст­венных материальных предпосылок, заимствован из «тем» последних тональных композиций Шёнберга, которые в то же время были последними, что еще допускали понятие темы. В этих жестах аллегорически выражается то, что в знаках, указывающих на характер исполнения, обозначает­ся через синонимы, указывающие на одинаковую порыви­стость, - energico, impetuoso, amabile,* - но неосуществимо в тональной структуре — натиск и цель, образ взрыва. Па­радокс такого метода заключается в том, что в картинах нового исподтишка протаскивается воздействие старого новыми средствами и что стальные механизмы двенадца­титоновой техники направлены на осуществление того, что некогда с большей свободой и в то же время необходимо­стью начиналось при распаде тональности.33 Новая воля к

Энергично, порывисто, дружелюбно - итал. (Прим перев.) 33 Это может способствовать пониманию того, почему Вторую камерную симфонию, построенную на материале распадающейся тональности, Шёнберг завершил тридцать лет спустя после того, как начал ее писать. В ее второй части он использовал опыт двенадцатитоновой техники аналогично тому, как в поздних додекафонических композициях воскрешаются черты упомяну­той более ранней эпохи. Вторая камерная симфония принадлежит к кругу «динамических» сочинений позднего Шёнберга. Она пытается преодолеть поверхностный характер двенадцатитоно­вой динамики посредством обратной связи с «динамическим» материалом, с материалом хроматической «ступенчатой» тональ-

180

Шёнберг и прогресс

выразительности обретает вознаграждение, когда выража­ет старое. Знаки, обозначающие характер исполнения, зву­чат подобно цитатам, и вдобавок в таких обозначениях есть тайная гордость за то, что это снова возможно, тогда как остается вопросом, возможно ли это вообще. Не на­шлось арбитра, уладившего спор между отчужденной объ­ективностью и ограниченной субъективностью, и истина этого спора - в его непримиримости. Однако мыслимо предположение, что несоразмерность выразительности и разрыв между выражением и конструкцией все-таки по-прежнему можно определить как дефект последней, как иррациональность в рациональной технике. Слепо следуя собственной автономии, техника предает выразительность и переносит ее к картинам воспоминаний о прошлом, где выразительность имеет в виду грезы о будущем. По срав­нению с серьезностью этих грез конструктивизм двенадца­титоновой техники оказывается слишком неконструктив­ным. Он всего лишь распоряжается упорядочиванием мо­ментов, но не раскрывает их. А вот новое, коего не допус­кает этот конструктивизм, представляет собой не что иное, как не удающееся ему примирение моментов.

ности, а, кроме того, посредством повсеместного внедрения конструктивного контрапункта овладеть этой тональностью. Ана­лиз произведения, прозвучавшего столь старомодно для крити­ков, вышколенных на Сибелиусе, должен был бы позволить точнейшим образом оценить уровень наиболее передовой музы­кальной продукции. Откровенный регресс образует апорию по отношению к неумолимой шёнберговской последовательности.

181

Философия новой музыки

Вместе со спонтанностью сочинения хромать начина­ет и спонтанность передовых композиторов. Они видят, что стоят перед столь же неразрешимыми задачами, как писатель, который для каждого записываемого им предло­жения должен специально разрабатывать словарь и син­таксис34 . Триумф субъективности над гетерономной тра­дицией, свобода не подводить каждый музыкальный мо­мент под вышестоящую категорию, а предоставлять его самому себе обходится дорого. Трудности требуемого соз­дания языка неописуемы. Композитор не просто взвалива­ет себе на плечи в качестве труда то, от чего прежде в зна­чительной степени освобождал его интерсубъективный язык музыки. Если его слух обладает достаточной остро­той, композитор должен также замечать в языке, создан­ном им самим, те черты внешнего и механического, каки­ми с необходимостью завершается овладение природой через музыку. Он должен объективно признавать необяза­тельность и непрочность этого языка в актах коммуника­ции. Здесь мало перманентного творения языка и бессмыс­лицы, свойственной языку абсолютного отчуждения. Сверх того композитор должен неутомимо исполнять ак­робатические номера, чтобы смягчать претенциозность им же придуманного языка, доводя ее до терпимого уровня, -

«Директор театра, которому самому приходится всё создавать с нуля, даже рожать актеров. Ни одного посетителя не пропустят без очереди, директор занят важными театральными делами. Чем же? Он меняет пеленки будущего актера.» (Franz Kafka. Tagebucher und Briefe. Prag, 1937, S. 119).

182

Шёнберг и щюгресс

а ведь чем лучше он говорит на этом языке, тем больше растут его притязания. Он должен поддерживать неприми­римые постулаты опыта в неустойчивом равновесии. Тот, кто не предпринимает таких усилий, обречен. Бредовые системы щелкают зубами и готовы поглотить каждого, кто простодушно стремится отдаться им, воспринимая само­дельный язык как кем-то утвержденный. Трудности стано­вятся еще более пагубными, если субъект не растет вместе с ними. Атомизация частных музыкальных моментов, предзаданных самодельным языком, подобна состоянию упомянутого субъекта. Последний оказался сломлен вследствие тотального господства, которое заключено в эстетическом образе его собственного бессилия. «Вот что кажется нам в музыке Шёнберга столь новым и неслыхан­ным: баснословная уверенность при управлении хаосом новых созвучий».35 Это экзальтированное сравнение уже пронизано страхом в той форме, как он буквально выражен в принадлежащей к старой традиции фортепьянной пьесе Равеля: Une barque sur 1'ocean*. Открывшиеся возможности кажутся устрашающими тому, кто не мог бы компетентно справиться с ними даже в том случае, если бы коммуника­тивное движение официальной музыкальной жизни пре­доставило бы ему воспользоваться удобной возможностью, чтобы заранее не заглушить эту музыку освоенным им шумом вечно одинакового. Ни один художник не в со-

Karl Linke. Zur Einfuhrung, in: Arnold Schonberg. Mit Beitragen von Alban Berg u. a.. Munchen, 1912, S. 19. Лодка в океане - франц. (Прим. перев.)

183

Философия новой музыки

стоянии собственными силами снять противоречие между сбросившим оковы искусством и находящимся в оковах обществом; все, что в его силах, сводится к тому, чтобы раскованным искусством противоречить закованному об­ществу, но и здесь художника ждет едва ли не отчаяние. Кажется необъяснимым ощущение, будто все не имеющие отношения к цели материалы и пласты, движение которых открыла новая музыка, лежат брошенными и ждут хозяина - будто они привлекли даже не слишком любопытных, не говоря уже о родственных им по духу композиторах, кото­рые воспользовались бы счастьем предаться неизведанно­му, если бы большинство этих материалов и пластов не было исследовано столь досконально, что композиторам приходится заранее отказаться от этого счастья и потому ворчать на то, что оно было всего лишь возможно. Они упорствуют не оттого, что не понимают нового, но потому, что понимают его. Вместе с миражем их культуры обна­руживается их бессилие добраться до истины, и дело не просто в их индивидуальной немощности. Эти художники слишком слабы, чтобы впутываться в недозволенное. Если бы они захотели последовать по пути соблазна, над ними бессмысленно сомкнулись бы неукротимые волны созву­чий. У фольклористских, неоклассических и коллективист­ских школ было лишь одно стремление: не выходить из гавани и выдавать за новое уже понятое и предварительно обработанное. Их табу направлены против музыкального прорыва, а их модернизм есть не что иное, как попытка приручить мощь этого прорыва и по возможности вновь обосноваться в доиндивидуалистической эре музыки, ко-

184

Шёнберг и прогресс

торая подобна стильному платью и весьма к лицу совре­менной фазе в развитии общества. Гордые открытием, что интересное начинает становиться скучным, они внушают себе и другим, что потому-то скучное и интересно. У них даже недостает дальновидности заметить репрессивные тенденции, присущие самой эмансипации музыки. И как раз то, что они не хотят даже эмансипироваться, делает их столь современными и «готовыми к употреблению». Впро­чем, даже провозвестники новой музыки, извлекшие кое-какие выводы, поражены бессилием того же рода и прояв­ляют симптомы того же самого коллективного заболева­ния, которое они должны были засвидетельствовать у вра­ждебных им реакционеров. Продукция, заслуживающая серьезного рассмотрения, в количественном отношении уменьшилась, а то, что вообще еще пишется, несет на себе следы не только несказанных мук, но достаточно часто -еще и неохоты. Упомянутые явления объясняются очевид­ными социальными причинами. Прекратился спрос. Но ведь уже Шёнберг экспрессионистского периода, обла­давший вулканоподобной продуктивностью, радикально противостоял рынку. Утомленность происходит от трудно­стей сочинения «музыки в себе», вступивших в предуста­новленные отношения с внешними трудностями. За пять лет, предшествовавших Первой мировой войне, Шёнберг исследовал всю область музыкального материала - от сплошь сконструированной тональности через свободную атональность до первых шагов техники музыкальных ря­дов. С этими годами вряд ли сравнимы двадцать лет доде-кафонической техники. Они были потрачены в большей

185

Философия новой музыки

степени на освоение используемого материала, чем на произведения, по совокупности коих следует реконструи­ровать новую технику, хотя сочинений с грандиозными замыслами не так мало. Поскольку представляется, что двенадцатитоновая техника учит композиторов, додекафо-ническим произведениям присущ своеобразный дидакти­ческий момент. Многие из них, например, Квинтет для духовых и Вариации для оркестра, подражают великим образцам. Преобладание теории служит превосходным свидетельством того, что тенденция к развитию техники оставляет позади себя традиционное понятие произведе­ния. В то время как продуктивный интерес сдвинулся с отдельных структур и был сориентирован на типичные возможности композиции вообще, а примеры таких воз­можностей каждый раз лишь как бы иллюстрируются на моделях, сама композиторская деятельность становится не более чем средством производства чистого музыкального языка. Ради этого, однако, приходится платить пошлину в виде конкретных сочинений. Не только практичные, но и яснослышащие композиторы уже не могут полностью по­лагаться на свою автономию, ибо та превращается в собст­венную противоположность. Это с особенной отчетливо­стью заметно по таким сочинениям Берга, как ария Вейна и Скрипичный концерт. Простота Скрипичного концерта нисколько не высветлила стиль Берга. Ее причины - необ­ходимость спешки и стремление к общедоступности. Слишком уж удобна прозрачность, а простоту субстанции чрезмерно подчеркивает чуждый ей додекафонический метод. Диссонанс как знак беды, консонанс как знак при-

186

Шёнберг и прогресс

мирения - вот новонемецкие реликты. Никакой второй голос не в силах скрыть стилевой разрыв между цитируе­мым хоралом Баха и остальными частями упомянутого концерта. Разве только экстрамузыкальная мощь Берга может пронести слушателя над этой пропастью. Подобно тому как в другую эпоху лишь у Малера непосредственно выраженные чувства пролетают над потрясенным произ­ведением, Берг преображает несовершенство своего сочи­нения в выражение беспредельной горечи. Иначе обстоят дела с «Лулу»: в этой опере в общее мастерство Берга врастает его мастерство театрального композитора. Здесь музыка столь же роскошна, сколь и экономна; по лириче­скому тону, особенно в партии Альвы и в финале, она пре­восходит все когда-либо написанное этим композитором;

шумановское «Поэт говорит» становится расточительно-блестящим жестом этой оперы в целом. Оркестр звучит настолько соблазнительно и ярко, что по сравнению с этим бледнеют всякий импрессионизм и неоромантизм, а драма­тическое воздействие оперы было бы неописуемым, если бы Берг завершил инструментовку третьего акта. В этом произведении использована додекафоническая техника. Но все, что можно сказать обо всем творчестве Берга, начиная с Лирической сюиты, применимо к «Лулу» в высшей сте­пени: обобщенное стремление композитора направлено к тому, чтобы сделать двенадцатитоновую технику незамет­ной. И как раз в самых удачных частях оперы, очевидно, используются и функция доминанты, и хроматические ша­ги. Сугубая жесткость додекафонической конструкции смягчена до неузнаваемости. Метод музыкальных рядов

187

Философия новой музыки

можно распознать здесь разве только по тому, что нена­сытность Берга порою не имеет в своем распоряжении без­граничного резерва нот, в котором она нуждается. Кос­ность системы, кроме прочего, дает о себе знать по такой ограниченности, но в остальном эта косность совершенно преодолена. Хотя преодолена она не столько благодаря серьезному снятию антагонистических моментов двена­дцатитоновой техники, сколько путем ее приспособления к традиционной музыке. Додекафоническая техника в «Лу-лу» - наряду со средствами совершенно иного происхож­дения, такими, как лейтмотивы и применение больших инструментальных форм, - способствует обеспечению связности музыкальной структуры. И применяется доде-кафоническая система не столько исходя из ее собствен­ных задатков, сколько как некое предохранительное уст­ройство. Всю оперу «Лулу» можно вообразить и при отка­зе от виртуозных двенадцатитоновых манипуляций, и ни­чего существенного при этом не изменится. Триумф ком­позитора заключается в том, что вместе со всем остальным он способен еще и на это; но Берг не учитывает, что кри­тический импульс двенадцатитоновой техники, в действи­тельности, исключает все остальное. Слабость Берга - в неумении от чего-либо отказываться, тогда как вся мощь новой музыки представляет собой отказ. Непримиримость позднего Шёнберга, основывающаяся не только на его ра­дикализме, но и на антагонизмах в самой музыке, превос­ходит слишком раннюю примиренность Берга, нечелове­ческая холодность здесь выше великодушной теплоты. Однако же, сущность красоты поздних сочинений Берга

188

Шёнберг и прогресс

коренится не столько в замкнутой поверхностности их ус­пеха, сколько в их глубокой невозможности, в безмерной безнадежности, кроющейся под их поверхностью, в смер­тельно печальной жертве будущего прошлому. Потому-то он писал именно оперы, и их надо истолковывать исклю­чительно через формальные законы оперы. На другом по­люсе находится Веберн. Берг пытался расколдовывать ча­ры додекафонической техники, заклиная ее; Веберн стре­мился принудить ее стать языком. Все его поздние произ­ведения служат усилиям выпытать у отчужденного и за­стывшего материала самих рядов тайну, которую отчуж­денный субъект уже не в силах в них вкладывать. Его пер­вые додекафонические пьесы, в особенности, Струнное трио, по сей день представляют собой наиболее удачные эксперименты по «растворению» внешнего характера пра­вил обращения с музыкальными рядами в конкретной му­зыкальной структуре без сдвигов такой структуры в тра­диционное и без регрессивных замен. Но нельзя утвер­ждать, что Веберн занимался этим с удовольствием. В дей­ствительности, двенадцатитоновую технику в композитор­ской практике Шёнберг считает преформированием мате­риала - и только. Он «сочиняет» музыку, пользуясь доде-кафоническими рядами; он уверенно - и притом так, слов­но ничего не случилось, - распоряжается ими. Отсюда проистекают постоянные конфликты между свойствами материала и навязываемым этому материалу способом об­ращения с ним. В поздней музыке Веберна проявляется критическое осознание упомянутых конфликтов. Его цель - совместить притязания рядов с требованиями самого

189

Философия новой музыки

произведения. Он стремится заполнить пробел между ма­териалом, которым нужно пользоваться по правилам, и полной свободой композиции. Но ведь на самом деле это означает радикальнейший отказ: сочинение музыки ставит под вопрос существование самой композиции. Шёнберг насилует ряд. Он сочиняет додекафоническую музыку так, словно никакой двенадцатитоновой техники не существу­ет. Веберн же «осуществляет» двенадцатитоновую техни­ку, а музыки как бы уже не сочиняет: следом его мастерст­ва является тишина. Противясь обоим, музыка становится непримиримостью противоречий, в которых с неизбежно­стью запутывается додекафоническая техника. Поздний Веберн запрещает себе создавать музыкальные образы. Эти образы воспринимаются как нечто внешнее по отно­шению к «чистой» сущности рядов. Его последние произ­ведения представляют собой схемы рядов, переведенные на нотный язык. Особо искусным подбором рядов он ста­рается достичь неотличимости ряда от композиции. Ряды структурируются так, словно это уже композиция, напри­мер, так, что один из них распадается на четыре группы трезвучий, которые опять-таки вступают между собой в отношения основной фигуры, движения с обращенным интервалом, ракоходного движения и ракоходного движе­ния с обращенным интервалом. В результате достигается беспримерная густота связей. Композиции как бы сами собой достаются все плоды богатейшей канонической имитаторики - при том, что относительно последней не надо проявлять дополнительных забот. Но Берг достаточно рано раскритиковал такую технику за то, что она ставит

190

Шёнберг и прогресс

под сомнение программно требуемую возможность боль­ших форм. Благодаря делению ряда все отношения пере­носятся в настолько узкие рамки, что тотчас же исчерпы­ваются любые возможности развития. Большинство двена­дцатитоновых сочинений Веберна ограничены объемом экспрессионистских миниатюр, и напрашивается вопрос, для чего нужна чрезмерная организация там, где организо­вывать почти нечего. У Веберна функция додекафониче-ской техники едва ли менее проблематична, чем у Берга. Тематическая разработка охватывает столь малые единст­ва, что виртуально снимается. Чистый интервал, функцио­нирующий как мотивное единство, здесь настолько неха­рактерен, что с его помощью уже не достигается тот син­тез, на который он считается способным, - и грозит распад на разрозненные тоны при постоянной невозможности описать этот распад как таковой. В до странности инфан­тильной вере в природность музыки материал наделяется способностью порождать из себя музыкальный смысл. Но как раз сквозь такую веру проглядывает астрологический идол: интервальные отношения, в соответствии с которы­ми упорядочиваются двенадцать тонов, смутно почитают­ся как формулы космоса. «Самодельный» закон рядов по­истине превращается в фетиш в момент, когда композитор начинает полагаться на то, что этот закон имеет смысл в самом себе. В веберновских Вариациях для фортепьяно и в Струнном квартете, ор. 28, фетишизм ряда становится во­пиющим. В них попросту представлено однообразное и симметричное изображение чуда музыкальных рядов, и в первой теме Вариаций для фортепьяно это похоже на па-

191

Философия новой музыки

родию на одно Интермеццо Брамса. Мистерии музыкаль­ных рядов не в состоянии служить компенсацией за при-митивизацию музыки: грандиозные намерения, например, слияние подлинной полифонии с настоящей сонатой, ос­таются бессильными даже при реализации конструкции до тех пор, пока они ограничиваются математическими отно­шениями в рамках материала и не осуществляются в самих музыкальных образах. Этой музыке вынесен приговор:

чтобы наделить монотонные группы звуков хотя бы тенью смысла, ее исполнение должно бесконечно отдаляться от застывшей нотации, а тем более - от указанной в ней рит­мики; со своей стороны, бессодержательность этой ритми­ки продиктована верой в природную силу рядов, т. е. не­отъемлема от двенадцатитоновой системы. - Между тем, фетишизм ряда у Веберна не является порождением одно­го лишь сектантства. В нем действует еще и диалектиче­ская непреложность. К культу чистых пропорций этого выдающегося композитора привел обязывающий критиче­ский опыт. Веберн обнаружил производный, изношенный и незначительный характер всего субъективного, которое в состоянии заполнить музыку здесь и теперь: недостаточ­ность самого субъекта. Факт, согласно коему додекафони-ческая музыка основана только на созвучиях и остается глухой к субъективной выразительности, характеризует лишь одну сторону дела. Другая же такова, что пришло в упадок право субъекта на самовыражение вообще; это пра­во пытается заклясть ситуацию, которой больше нет. Ка­жется, будто субъект настолько застрял на фазе современ­ности, что все свои потенции он уже выразил. Субъект не в

192

Шёнберг и прогресс

силах стряхнуть с себя чар ужаса перед тем, что он уже не может сказать ничего заслуживающего быть сказанным. Он бессилен перед реальностью настолько, что его претен­зии на самовыражение уже граничат с тщеславием, хотя у него вряд ли вообще остались какие-нибудь притязания, кроме этих. Субъект стал столь одиноким, что он совер­шенно серьезно считает, что у него исчезла надежда на чье-либо понимание. У Веберна, умолкая, отрекается от своих надежд музыкальный субъект; он вверяет себя воле материала, а тот дает ему вряд ли нечто большее, чем эхо онемения. Его меланхолическая погруженность в чистоту выражения все еще с недоверием шарахается от напомина­ний о товаре, и, однако, она не в состоянии осилить исти­ну, заключающуюся в отсутствии выразительности. То, что могло быть возможным, невозможно.

Поставлена под сомнение возможность самой музыки. И в опасность ее ставит не то, что она декадентская, инди­видуалистическая и асоциальная (таковы упреки реакции). Упомянутые черты присущи ей слишком мало. Опреде­ленная свобода, с какой она принялась переосмысливать собственное анархическое состояние, потихоньку превра­тила ее в подобие мира, против которого она восстает. Му­зыка ринулась вперед к порядку. Но достичь порядка ей не удастся. Пока она слепо и беспрекословно повинуется ис­торическим тенденциям собственного материала и в какой-то мере предает себя Мировому Духу, каковой не является Мировым Разумом, ее невинность ускоряет катастрофу, уготованную всем искусствам историей. Музыка признает правоту истории, и потому история хочет изъять ее из об-

7 — 1086

193

Философия новой музыки

ращения. А это снова восстанавливает в правах обречен­ную на смерть музыку и дает ей парадоксальный шанс продолжить свое существование. Фальшив закат искусст­ва, повинующегося ложному порядку. Правда искусства -отрицание покорности, к которой привел искусство его центральный принцип, принцип бесперебойного соответ­ствия. Пока искусство, складывающееся в категориях мас­сового производства, вносит свой вклад в идеологию, а его техника служит техникой подавления, функцией обладает и иное, нефункциональное. Лишь нефункциональное — в его позднейших и последовательнейших продуктах - вы­черчивает картину тотальных репрессий, а не их идеоло­гию. Оттого, что нефункциональное является непримири­мым образом реальности, оно несоизмеримо с идеологией. При этом оно выражает протест против несправедливости справедливого приговора судьи. Технические методы, пре­вращающие нефункциональное искусство в объективную картину репрессивного общества, прогрессивнее, нежели те способы массового воспроизводства, которые, в соот­ветствии с духом времени, перешагивают через новую му­зыку, чтобы намеренно служить репрессивному обществу. Массовое воспроизводство и скроенная по его мерке про­дукция современны в освоении индустриальных схем, в особенности — сбыта. Но современный характер (Modemitat) не имеет ничего общего с продуктами массо­вого воспроизводства. Последние обрабатывают собствен­ных слушателей новейшими методами психотехники и пропаганды и сами сконструированы как пропагандист­ские изделия, но как раз поэтому они связаны с неизмен-

194

Шёнберг и прогресс

ностью ветхой и закоснелой традиции. Беспомощные ста­рания композиторов-додекафонистов не имеют ничего об­щего с элегантно-острыми процедурами статистических бюро по производству шлягеров. Зато тем дальше развива­ется рациональность структуры усилий этих «старомод­ных» композиторов. Противоречие между производитель­ными силами и производственными отношениями прояв­ляется еще и как противоречие между производственными отношениями и продуктами. Антагонизмы настолько уси­лились, что професс и реакция утратили однозначный смысл. Пусть написание картины или квартета не успевает за разделением труда и экспериментальными технически­ми приспособлениями в фильмах, но объективный техни­ческий образ картины или квартета сегодня сохраняет та­кую возможность фильмов, которой лишь препятствует общественный способ их производства. Сколь бы химе­ричной и проблематичной в своей замкнутости ни была «рациональность» картины или квартета, она все же выше, чем рационализация производства фильмов. Последняя манипулирует предзаданными — и, прежде всего, уже на­ходящимися в прошлом - предметами, оставляя их сми­рившимися с собственной поверхностностью; если она и проникает в сам предмет, то лишь время от времени. Од­нако из отсветов, которые фотография беспомощно остав­ляет на изображаемых объектах, Пикассо конструирует собственные объекты, бросающие вызов фотографии. Не иначе обстоят дела и с додекафоническими композициями. Пусть же в их лабиринте перезимует то, что ускользает от надвигающегося ледникового периода. «Произведение

195

Философия новой музыки

искусства, - писал сорок лет назад Шёнберг-экспрес­сионист, - есть лабиринт, в каждой точке которого сведу­щий человек знает вход и выход, не полагаясь на красную нить. Чем более запутанную и переплетенную сеть обра­зуют разветвления, тем увереннее он парит над каждым путем, продвигаясь к цели. Ложные пути - если бы тако­вые существовали в произведении искусства - указали бы знатоку верную дорогу, а любой поворот, отклоняющийся от магистрального пути, наводит его на связь с направле­нием, ведущим к существенному содержанию»36 . Но для того, чтобы в лабиринте стало уютно, нужно опять же уб­рать красную нить, за которую держится враг, тогда как «знаток» замечает, «что в лабиринте расставлены вехи», а «ясность, достигаемая за счет путевых знаков», оказывает­ся «паллиативом и уловкой крестьянской хитрости». «У этой арифметики мелочного торговца ничего общего с произведением искусства, кроме формул... Знаток спокой­но отворачивается и видит, как свершается месть высшей справедливости, видит ошибку в расчетах»37 . Если и две­надцатитоновой композиции не чужды ошибки в расчетах, то чаще всего она управляется высшей справедливостью как раз там, где она наиболее права. Иными словами, на зимовку можно будет надеяться лишь после того, как му­зыка освободится даже от додекафонической техники. Но это произойдет не путем возврата к предшествовавшей ей

36 Arnold Schonberg. Aphorismen, in: Die Musik, № 9 (1909/10), S. 160 (Heft 21; erstes Augustheft).

37 Schonberg 1. с., ibid.

196

Шёнберг и прогресс

иррациональности, которая сегодня каждый миг должна перечеркиваться сформировавшими двенадцатитоновую технику постулатами строгости частей произведения, а благодаря тому, что двенадцатитоновая техника будет аб­сорбирована свободным сочинением музыки, а ее правила будут сочетаться со спонтанностью критического слуха. Лишь на додекафонической технике музыка может нау­читься собственным законам, но музыка сможет сделать это лишь в том случае, если не станет безраздельной добы­чей додекафонии. Дидактически образцовый характер упомянутых поздних произведений Шёнберга обусловлен свойствами самой техники. То, что предстает как сфера их норм, - уже давно не земля обетованная музыкальной объ­ективности, а всего лишь ущелье дисциплины, через кото­рое должна пройти любая музыка, не желающая подверг­нуться проклятию случайности. Додекафоническую техни­ку Кшенек по праву сравнил с выведенными Палестриной правилами строгого контрапункта, а это по сей день луч­шая школа композиторства. В таком сравнении можно найти и защиту от притязаний на норму. Дидактические правила от эстетических норм отличает невозможность их последовательного выполнения. Эта невозможность пред­ставляет собой мотор ученического напряжения. Чтобы добиться плодов, усилия ученика должны потерпеть про­вал, а всякие правила должны быть забыты. В действи­тельности, учебная система строгого контрапункта образу­ет точнейшую аналогию антиномиям двенадцатитоновой композиции. Задачи строгого контрапункта, в особенно­сти, так называемого третьего типа, для современного слу-

197

Философия новой музыки

ха неразрешимы в принципе, а если и разрешимы, то с по­мощью фокусов. Ибо эти школьные правила возникли из такого полифонического мышления, которое не ведает движения вперед посредством гармонических ступеней и может довольствоваться выстраиванием гармонического пространства, характеризующегося весьма немногочис­ленными и постоянно повторяющимися аккордами. Но ведь невозможно закрывать глаза на триста пятьдесят лет специфического опыта гармонии. Учащийся, который се­годня решает задачи строгости фразы, одновременно с не­обходимостью «подтягивает» к ним гармонические дези­дераты, пожелания осмысленной последовательности ак­кордов. И вот, одно с другим несовместимо, и представля­ется, что удовлетворительные решения отыскиваются лишь там, где гармоническая контрабанда удачно протас­кивается сквозь заграждения запретов. Подобно тому как Бах забывал об этих запретах и вместо них в качестве за­конов генерал-баса утверждал полифонию, подлинная не­различимость вертикали и горизонтали осуществится лишь тогда, когда композиция будет каждое мгновение живо и критично реализовывать единство обоих измерений. Такая перспектива появится лишь в том случае, если компози­ция, пользующаяся музыкальными рядами и правилами, перестанет что-либо себе предзадавать и уверенно оставит за собой право на свободу действия. Но именно поэтому двенадцатитоновая техника и способствует обучению ком­позиции, - не столько посредством того, что она допуска­ет, сколько при помощи своих запретов. Дидактическое право додекафонической техники, ее насильственная стро-

198

Шёнберг и прогресс

гость как орудие свободы поистине бросаются в глаза на фоне иной современной музыки, которая игнорирует та­кую строгость. Двенадцатитоновая техника не менее поле­мична, чем дидактична. Уже давно речь идет не о пробле­мах, приведших новую музыку в движение и противопос­тавивших ее поствагнерианской, будь то вопросы подлин­ности или неподлинности, пафоса или объективности, му­зыкальной программатичности или «абсолютной» музыки, а о передаче технических критериев перед лицом надви­гающегося варварства. Если двенадцатитоновая техника воздвигла дамбу на пути варварства, то это значит, что она сделала достаточно много, даже если не вошла в царство свободы. По крайней мере, она держит наготове инструк­ции о том, как здесь не стать соучастником, хотя даже эти ее указания уже могли быть использованы и ради потака-ния варварству - настолько здесь все единодушны. Но все-таки железной хваткой двенадцатитоновая техника, эта недобрая самаритянка, держит обваливающийся музы­кальный опыт.

Между тем, на этом роль ее не исчерпывается. Прежде чем тоновый материал структурируется с помощью рядов, она девальвирует его до уровня аморфного, совершенно неопределимого через самого себя субстрата, на который распоряжающийся им субъект композиторской деятельно­сти впоследствии налагает собственную систему правил и закономерностей. Но абстрактность как этих правил, так и их субстрата происходит оттого, что исторический субъект в состоянии прийти к соглашению с исторической стихией материала лишь в зоне .наиболее обобщенных характери-

199

Философия новой музыки

стик, и потому он исключает все качества материала, кото­рые как-либо выходят за пределы этой зоны. Только в чи­словой детерминации посредством рядов в материале хро­матической гаммы звучат в унисон исторически обуслов­ленное притязание на непрерывную перестановку звуков -восприимчивость к повторению тонов - и композиторская воля к тотальному овладению природой музыки через сплошную организацию материала. И как раз это абст­рактное примирение в конце концов начинает противопос­тавлять субъекту самодельную систему правил работы с покоренным материалом как отчужденную, враждебную и овладевающую им силу. Это примирение низводит субъек­та до уровня раба «материала» как бессодержательного воплощения правил именно в момент, когда субъект пол­ностью подчиняет материал себе, а точнее - своему мате­матическому рассудку. Тем самым, однако, в достигнутом статическом состоянии музыки опять же воспроизводится противоречие. Подчиняясь собственной абстрактной иден­тичности, субъект не может довольствоваться материалом. Ибо в додекафонической технике слепой разум материала, как объективный элемент события, оставляет без внимания волю субъекта и при этом в конечном счете одерживает над ней победу в качестве неразумия. Иными словами, объективный разум системы не в силах справиться с чув­ственным феноменом музыки, ибо тот проявляется исклю­чительно в конкретном опыте. Соответствия, характерные для двенадцатитоновой музыки, невозможно непосредст­венно «услышать» — это простейший термин для обозначе­ния бессмысленного в ней. Ощутимо лишь то, что дейст-

200

Шёнберг и прогресс

вует давление системы, хотя его нельзя разглядеть в кон­кретной логике музыкально единичного, и оно не позволя­ет музыкально единичному развертываться из себя куда ему угодно. В результате этого субъект снова отказывается от своего материала, и такой отказ образует глубинную тенденцию позднего стиля Шёнберга. Разумеется, «обез-различивание» материала, над которым творят насилие порядковые номера в рядах, влечет за собой именно дур­ную абстрактность, а музыкальный субъект переживает ее как самоотчуждение. Но в то же время в этом-то обезраз-личивании, вследствие которого субъект разрывает путы природного материала, кроме прочего, овладевая приро­дой, и заключалась до сих пор история музыки. В ее отчу­ждении, свершившемся через двенадцатитоновую технику, против воли субъекта была разрушена эстетическая то­тальность, против которой он безуспешно бунтовал в эпо­ху экспрессионизма, напрасно стремясь реконструировать ее с помощью двенадцатитоновой техники. Музыкальный язык распадается на осколки. Однако же, в них субъект сумел предстать опосредованно, в гётевском смысле «зна­чительно», когда считалось, что он изгнан за скобки мате­риальной тотальности. Испытывая дрожь перед отчужден­ным языком музыки, который теперь ему больше не при­надлежит, он отвоевывает определение самого себя, уже не органическое, а связанное с вложенными в него намере­ниями. Музыка стремится осознать саму себя в качестве познания, каким с давних пор была великая музыка. Шён­берг некогда высказывался против животной теплоты му­зыки и против ее жалостливости. Лишь последняя фаза

201

Философия новой музыки

музыки, на которой как бы изолированный субъект обща­ется с самим собой через бездну онемения и посредством полного отказа от своего языка, оправдывает ту холод­ность, которая - как механически замкнутое функциони­рование - могла лишь все испортить. В то же время она оправдывает характерное для Шёнберга барственное рас­поряжение рядами в противовес осторожности, с какой Веберн погружался в них ради единства структуры. Шён­берг дистанцируется от такой близости к материалу. Хо­лодность этого композитора в том виде, как она была про­славлена им на высотах Четвертого квартета как «воздух других планет», есть холод эскапизма (Entronnensein). Здесь безразличный материал додекафонической техники является таковым лишь для композитора. Таким способом композитор избегает чар материальной диалектики. В бес­церемонной суверенности, с которой он обращается с ма­териалом, присутствуют не только черты «администриро­вания». В ней содержится отречение от эстетической необ­ходимости, от той тотальности, которая устанавливается в двенадцатитоновой технике совершенно поверхностно. Ведь сама ее поверхностность становится средством отка­за. Как раз оттого, что лишенный глубины (verauBerlichte) материал больше ничего не говорит Шёнбергу, он прину­ждает его означать то, что угодно композитору, и разрывы - в особенности, зияющее противоречие между додекафо­нической механикой и выразительностью - становятся для него шифрами такого значения. Но даже теперь Шёнберг остается в рамках традиции. А именно той, в силу которой поздние сочинения великих мастеров похожи друг на дру-

202

Шёнберг и прогресс

га. «Цезуры... внезапные прерывания, более всего осталь­ного характеризующие позднего Бетховена, суть взрывные моменты; произведение умолкает, когда его «бросают», и обращает свою углубленность вовне. Лишь затем добавля­ется следующий фрагмент, пригвожденный к своему месту повелением вспыхнувшей субъективности и поклявшийся предыдущему фрагменту в верности на вечные времена;

ибо их связывает тайна, и ее невозможно заклясть иначе, как с помощью фигуры, которую они совместно образуют. Это проясняет бессмыслицу, из-за которой позднего Бет­ховена называли одновременно и субъективным, и объек­тивным. Объективен обветшалый ландшафт, субъективен свет, и лишь им этот ландшафт озаряется. Композитор не добивается их гармонического синтеза. Будучи силой дис­социации, он вовремя отрывает их друг от друга, чтобы, вероятно, сохранить их на веки вечные. В истории искус­ства поздние произведения представляют собой катастро­фы»38 . То, что Гёте приписывал старости, постепенный отход явлений на задний план, в терминах искусства зо­вется обезразличиванием материала. У позднего Бетховена взаимодействуют чистые условности, сквозь которые как бы вспышками проходит ток композиции, - и как раз тако­ва роль двенадцатитоновой системы в поздних произведе­ниях Шёнберга. Однако же, в виде тенденции к диссоциа­ции обезразличивание материала наметилось с самого воз-

38 Г. W. Adorno. Spatstil Beethovens, in: Der Auftakt. Jg. 17. Prag, 1937, S. 67 (Heft 5/6) [теперь также: « Moments musicaux » 1. с., S.17].

203

Философия новой музыки

никновения додекафонической техники. С тех пор, как существует двенадцатитоновая техника, существует и объ­емистая серия «второстепенных произведений», обработок и пьес, которые отказываются от такой техники или же пользуются ею ради конкретных целей и воспринимают ее как нечто заменимое. «Бронированным» додекафониче-ским композициям - от Квинтета для духовых до Скри­пичного концерта - противостоят parerga*; тем не менее, последние обладают собственным весом хотя бы из-за сво­ей многочисленности. Шёнберг произвел инструментовку сочинений Баха и Брамса, в значительной степени перера­ботал генделевский Концерт си-бемоль мажор. Кроме не­которых хоровых сочинений, «тональными» являются Струнная сюита, Коль Нидре и Вторая камерная симфо­ния. Для «широкого употребления» годится «Музыка, со­провождающая кинематографическую сцену»; опера «От сегодняшнего до завтрашнего дня» и многие хоры, по меньшей мере, к такой тенденции склонны. Значит, есть основание предположить, что на протяжении всей своей жизни Шёнберг радовался ересям, направленным против «стиля», неумолимость которого он сам и выковал. Хроно­логия его производства богата наложениями одного на другое. Так, тональные «Песни Гурре» написаны только в 1911 г., в эпоху «Счастливой руки». Великие замыслы «Лестницы Иакова» и «Моисея и Аарона» сопровождают Шёнберга без преувеличения целые десятилетия: импульс

Малые произведения - греч. (Прим. перев.) 204

Шёнберг и прогресс

к завершению произведения ему вообще неведом39 . Такой ритм производства ведом, пожалуй, литературе, но едва ли музыке - за исключением поздних периодов Бетховена и Вагнера. Как известно, в молодости Шёнберг был вынуж­ден зарабатывать себе на жизнь инструментовкой оперетт. Было бы полезным разобрать эти без вести пропавшие партитуры, и не просто из-за предположения, что он не в состоянии был в них совершенно подавить себя как компо­зитор, но, прежде всего, также оттого, что они, возможно, уже свидетельствуют о той контртенденции, которая все неприу крашенное выступает во «второстепенных произве­дениях» его позднего периода, т. е. именно когда он с не-

39 «Для великих законченные произведения весят легче тех, работа над которыми тянется всю их жизнь. Ибо лишь тот, кто слабее и рассеяннее гения, вкушает несравненную радость от завершения труда, ощущая, что жизнь дарована ему вновь. Для гения же всякая цезура, любые удары судьбы подобны сладкому сну на фоне работы в его мастерской. Это-то он и выражает во фрагментах. «Гений - это прилежание». (Walter Benjamin. Schrif-ten. Frankfurt a. М., 1955, Bd. 1, S. 518). Между тем, не следует упускать из виду того, что в сопротивлении Шёнберга, направ­ленном как раз против завершения крупнейших из задуманных им произведений, есть не только упомянутый счастливый мотив, но и другие: деструктивная тенденция, предаваясь которой он часто вредит им же сочиненным структурам; бессознательное, но глубинно действующее недоверие в отношении возможности соз­давать «главные произведения» сегодня же; сомнительность его собственных текстов, которая не может оставаться от него скрытой.

205

Философия новой музыки

прерывно растущим совершенством распоряжался мате­риалом. Вряд ли случайно, что всем поздним второстепен­ным произведениям свойственно одно: более примири­тельный настрой к публике. Неумолимость Шёнберга на­ходится в глубочайшей связи с присущей ему примирен­ностью. Неумолимая музыка выступает против общества от имени социальной правды. Примирительная же призна­ёт право общества на музыку, коим общество - вопреки всему - все еще обладает, в том числе и как общество лжи­вое, в той мере, в какой общество воспроизводит себя еще и как лживое и тем самым, благодаря выживанию элемен­тов собственной правды, объективно воспроизводит и их. Будучи представителем наиболее передового эстетическо­го познания, Шёнберг касается его предела: именно здесь право на истинность такого познания подавляет право, все еще присущее дурным потребностям. Это познание и об­разует субстанцию его второстепенных произведений. Обезразличивание материала позволяет успешно сочетать попеременно оба притязания. Тональность также прибега­ет к тотальной конструкции, и для позднейшего Шёнберга уже совершенно неважно, с помощью чего он сочиняет музыку. Всякий, для кого метод значит все, а материал не значит ничего, также в состоянии пользоваться отжившим, а следовательно, явленным порабощенному сознанию по­требителя. Правда, это порабощенное сознание снова об­ретает достаточно тонкий слух для того, чтобы замкнуться, как только композиторская хватка поистине застигнет врасплох затасканный материал. Страстное желание по­требителей направлено не на материал как таковой, а на

206

Шёнберг и прогресс

его следы; оно не поспевает за рынком и исчезает как раз тогда, когда во второстепенных произведениях Шёнберга материал тоже редуцируется до уровня носителя смысла, которым его наделяет композитор по собственной прихо­ти. Этому способствует упомянутый «суверенитет» Шён­берга, равнозначный силе забвения. Вероятно, Шёнберг ни в чем не отличается от всех других композиторов столь основательно, как в способности - при каждом радикаль­ном изменении собственного творческого метода - вновь и вновь отбрасывать и отрицать то, чем он ранее овладел. Можно предположить, что бунт против приобретательско­го характера опыта является одним из глубочайших им­пульсов его экспрессионизма. Так, Первая камерная сим­фония с преобладанием деревянных духовых, с повышен­ными требованиями к солистам, струнникам, со сдавлен­ными мелодическими контурами звучит так, словно Шён­берг ничего не слышал об округлой и светящейся вагнери-анской оркестровке, которая была осуществлена еще в Песнях, ор. 8. Сказанное тем более касается пьес, откры­вающих новую фазу: так, в возвещающих атональность Пьесах для фортепьяно ор. 11, и впоследствии в вальсе из ор. 23, послужившем образцом для додекафонии, проявля­ется грандиозная беспомощность. Такие пьесы занимают агрессивные позиции против рутины и зловещего высоко­качественного виртуозничанья (Musikertum), жертвами которого в Германии, начиная с Мендельсона, всегда ста­новились как раз наиболее ответственные композиторы. Спонтанность музыкального созерцания вытесняет все предзаданное, изгоняет все заученное и наделяет ценно-

207

Философия новой музыки

стью лишь натиск воображения. Только эта сила забвения, родственная варварским моментам ненависти к культуре, сила, которая своим непосредственным реагированием каждое мгновение ставит под вопрос опосредования музы­кальной культуры, уравновешивает своеволие в распоря­жении техникой и спасает традицию ради техники. Ибо традиция представляет собой то, что забыто сегодня, а шёнберговская подвижность столь велика, что сама обра­зует особую технику забвения. Сегодня она наделяет Шён­берга способностью превращать повторяющиеся двенадца­титоновые ряды в мощно продвигающиеся части сочине­ний или же пользоваться тональными конструкциями в духе музыкальных рядов. Чтобы осознать превосходство Шёнберга, стоит сравнить лишь столь родственные сочи­нения, как Фортепьянные пьесы Шёнберга, ор. 19, и темы из Квартета Веберна, ор. 5. Там, где Веберн связывает экс­прессионистские миниатюры тончайшей обработкой моти­вов, Шёнберг, занимавшийся разработкой всевозможных мотивных искусств, пускает их свободным ходом и с за­крытыми глазами дрейфует туда, куда влечет его череда звуков. В конечном счете субъективность, несоизмеримая с последовательностью и соответствиями структуры, со­стоящей в вездесущем воспоминании самой себя, выходит за пределы всего этого в направлении забвения. Поздний Шёнберг сохранил мощь забвения. Он расторгает подпи­санный им самим договор о верности безраздельному гос­подству материала. Он порывает с непосредственно при­сутствующей и замкнутой наглядностью структуры, кото­рую классическая эстетика называла символической; в

208

Шёнберг и прогресс

действительности, ни один шёнберговский такт никогда не соответствовал этому определению классической эстетики. Как художник, он отвоевывает для людей свободу от ис­кусства. Диалектический композитор хочет остановить диалектику.

Вследствие ненависти к искусству произведения ис­кусства приближаются к познанию. И как раз познание вращает Шёнбергову музыку с самого начала, и как раз об него все с давних пор спотыкались гораздо болезненнее, чем о диссонансы; отсюда вопли об интеллектуализме. Замкнутое произведение искусства ничего не познавало, но способствовало исчезновению познания в себе. Оно становилось предметом чистого «созерцания» и скрывало все бреши, сквозь которые могли улетучиться мысли о непосредственной данности эстетического объекта. Тем самым традиционное произведение искусства отказыва­лось от мысли о том и от обязывающей соотнесенности с тем, чем оно не является. Согласно учению Канта, оно бы­ло «слепо» вследствие созерцания без понятий. На то, что искусство должно быть наглядным, указывает симуляция преодоления разрыва между субъектом и объектом, в раз­граничении которых и состоит познание: наглядность ис­кусства как такового есть его видимость. Только распа­дающееся произведение искусства вместе с собственной замкнутостью отказывается от наглядности, а вместе с ней - и от видимости. Оно превращается в предмет мышления и само становится причастным мышлению; оно становится средством для субъекта, носителем и хранителем намере­ний которого оно служит, тогда как в замкнутом произве-

209

Философия новой музыки

дении субъект намеренно пропадает. Замкнутое произве­дение искусства разделяет точку зрения тождественности субъекта объекту. В распаде замкнутого произведения ис­кусства эта тождественность оказывается мнимой и прояв­ляется право на познание, согласно которому субъект про­тивостоит объекту как нечто его превосходящее, как носи­тель морали. Новая музыка собственным сознанием и соб­ственными образами воспринимает свой разлад с реально­стью. Занимая такую позицию, она оттачивается, становясь познанием. Уже традиционное искусство познаёт тем больше, чем глубже и явственнее оно обрисовывает проти­воречия собственной материи, тем самым свидетельствуя о противоречиях мира, в котором оно находится. Его глуби­на есть глубина суждения о дурном. А то, посредством чего оно, познавая, выражает суждения, есть эстетическая форма. Лишь тогда, когда будет измерена возможность сглаживания противоречия, последнее окажется не просто зарегистрированным, но еще и познанным. В акте позна­ния, осуществляемом искусством, эстетическая форма за­меняет критику противоречия тем, что она указывает на возможность примириться с противоречием, а значит, и на случайное, преодолеваемое и неабсолютное в противоре­чии. Правда, в результате получается, что форма выступает и в момент, когда прекращается акт познания. Будучи осуществлением возможного, искусство, кроме прочего, всегда опровергало реальность противоречия, с которым оно соотносилось. Однако же, познавательный характер искусства становится радикальным в тот момент, когда оно перестает выносить суждения по этому вопросу. А это

210

Шёнберг и прогресс

уже порог нового искусства. Новое искусство столь глубо­ко постигает собственные противоречия, что исчезает воз­можность их сглаживания. Идею же формы новое искусст­во доводит до такого высокого напряжения, что эстетиче­ски реализованное, сравнивая себя с ним, должно объявить о своем банкротстве. Новое искусство оставляет противо­речия в покое и обнажает ничем не прикрытую коренную породу категорий своих суждений - форму. Оно слагает с себя сан судьи и отступает, становясь истцом, чья жалоба может быть удовлетворена только реальностью. Лишь во фрагментарном, отрекающемся от самого себя произведе­нии искусства освобождается критическое содержание40 .

40 Термин Вальтера Беньямина «ауратическое произведение искусства» в значительной степени совпадает с замкнутым произведением искусства. Аура - это ничем не прерываемое чувство связи частей с целым, конституирующее замкнутое произведение искусства. Теория Беньямина подчеркивает фило-софско-исторический способ проявления содержания, понятие замкнутого произведения искусства - эстетический фон. Послед­ний, однако, допускает выводы, которые философия истории извлекает не сразу. А именно: то, что подвергается распаду в ауратическом, или замкнутом, произведении искусства, зависит от отношения этого распада к познанию. Если он происходит сле­по и бессознательно, он попадает в категорию массового и техни­чески воспроизводимого искусства. То, что в последнем повсюду мелькают клочья ауры, не просто объясняется внешним воздей­ствием судьбы, но еще и представляет собой выражение слепой закоснелости структуры; правда, последняя выстраивается, исхо­дя из собственной стесненности современными отношениями

211

Философия новой музыки

Правда, происходит это только в распаде замкнутого, а не в беспорядочном напластовании наставлений и образов, характерном для архаических произведений искусства. Ибо лишь в царстве необходимости, каковое замкнутые произведения искусства представляют монадологически, искусство в состоянии обрести ту мощь объективности, которая в конечном счете наделяет его способностью к познанию. Причина такой объективности заключается в том, что дисциплина, налагаемая замкнутым произведени­ем искусства на субъекта, передает тому объективное тре­бование всего общества, о котором общество догадывается столь же мало, как и субъект. Объективность критически возводится в ранг очевидности в тот самый момент, когда субъект нарушает упомянутую дисциплину. Такой акт ста­новится актом истины лишь в том случае, когда он вклю­чает в себя отрицаемое им социальное требование. Скры­ваясь из виду, субъект передает пустое пространство про­изведения сфере общественно возможного. Это явление заявляет о себе у Шёнберга позднейшего периода. Ликви-

господства и подчинения. Но, становясь познающим, произве­дение искусства делается критическим и фрагментарным. Это общая черта всего, что сегодня в произведениях искусства имеет шанс выжить, - Шёнберга и Пикассо, Джойса и Кафки, а также Пруста. А это, вероятно, опять же допускает философско-истори-ческие умозрительные рассуждения. Замкнутое произведение искусства является буржуазным, механическое принадлежит фашизму, фрагментарное находится в состоянии полной негатив-ности и подразумевает утопию.

212

Шёнберг и прогресс

дация искусства - замкнутого произведения искусства -превращается в постановку вопроса об эстетическом, а обезразличивание самого материала несет с собой отказ от той идентичности содержания его проявлениям, в терми­нах которой выражалась традиционная идея искусства. Роль хора у позднего Шёнберга представляет собой зри­мую примету описанной уступки требованиям познания. Субъект жертвует наглядностью произведения, доводит последнее до уровня наставления и афористической муд­рости и воспринимает себя как представителя какой-то несуществующей общности. Аналог этому - каноны позд­него Бетховена, в свете которых предстает каноническая практика упомянутых сочинений Шёнберга. Хоровые тек­сты сплошь и рядом имеют характер обсуждения, они от­личаются нарочитой абстрактностью. Среди наиболее по­казательных для тенденции, характерной для новой музы­ки, - такие эксцентричные черты, как употребление анти­поэтичных иностранных слов или применение литератур­ных цитат в «Лестнице Иакова». Этому соответствует ин­спирируемое двенадцатитоновой музыкой сжатие смысла в самой структуре. Ибо то, что составляет «смысл» двена­дцатитоновой музыки и свободной атональности, есть не что иное, как внутренняя связность. Шёнберг дошел до того, что без обиняков дал определение теории компози­ции, как учению о музыкальных взаимосвязях, - а ведь у всего в музыке, что с полным основанием можно назвать осмысленным, притязания на осмысленность основаны на том, что, будучи единичным, оно выходит за собственные пределы и соотносится с целым, равно как и наоборот, це-

213

Философия новой музыки

лое включает в себя определенные требования к этому единичному. Такая отсылка частных эстетических момен­тов за пределы самих себя притом, что в то же время они безраздельно пребывают в пространстве художественного произведения, воспринимается как смысл произведения искусства. Как эстетический смысл, а значит - как нечто большее, чем просто явление, и одновременно как то, что не больше явления. Иными словами - как тотальность яв­ления. Если технический анализ доказывает, что бросаю­щийся в глаза момент бессмысленности является для две­надцатитоновой музыки основополагающим, то критика додекафонии заключается не просто в том, что тотальное и сплошь сконструированное, т. е. насквозь пронизанное взаимосвязями, произведение искусства вступает в кон­фликт с собственной идеей. Дело еще и в том, что вследст­вие возникающей бессмысленности произведение стано­вится имманентно замкнутым. Имманентная замкнутость заключается как раз в тех взаимосвязях, из которых извле­кается смысл. После упразднения смысла радикально из­меняются притязания музыки. То, что неумолимо прочи­тывалось в технологических констелляциях, - со взрывной мощью, напоминающей дадаизм, было возвещено в эру свободной атональности в поистине ни с чем не соизмери­мых юношеских произведениях Эрнста Кшенека, особенно в его Второй симфонии. Имеется в виду бунт музыки про­тив ее смысла. Взаимосвязи в этих сочинениях состоят в отрицании взаимосвязей, и триумф отрицания можно ви­деть в том, что музыка проявляет себя как противница сло­весного языка тогда, когда она в состоянии произносить

214

Шёнберг и прогресс

именно бессмысленные речи, притом, что все замкнутые произведения музыкального искусства находятся под зна­ком псевдоморфоза по отношению к словесному языку. Вся органическая музыка произошла от stile recitative*. С самого начала она строилась по образу и подобию языка. Эмансипация музыки сегодня равнозначна ее освобожде­нию от словесного языка, и в разрушении «смысла» свер­кают ее зарницы. Но прежде всего эта эмансипация касает­ся выразительности. Новомодные теоретики считали суще­ственным восстановление «абсолютной» музыки и ее очи­щение от субъективно-романтического выразительного элемента. В действительности же имела место диссоциа­ция смысла и выражения. Подобно тому как бессмыслен­ность упомянутых пьес Кшенека наделяет их могущест­веннейшей выразительностью, выражением объективной катастрофы, характерные выразительные черты новейших додекафонических пьес указывают на отделение выраже­ния от связности языка. Субъективность, носитель вырази­тельности в традиционной музыке, не является конечным субстратом этой выразительности; в столь же малой степе­ни «субъект» как субстрат всех доселе существовавших искусств сводился только к человеку. Как и последний период музыки, ее истоки выходят за пределы царства ин­тенций, сферы смыслов и субъективности. Музыка имеет жестовое происхождение, она близко родственна рыда­нию. Это жест расслабления. Напряжение лицевой муску­латуры ослабевает - подразумевается то напряжение, ко-

Речитативный стиль - итал. (Прим. иерее.)

215

Философия новой музыки

торое заставляет лицо воздействовать на внешнюю среду и одновременно от этой среды отгораживает. Музыка и ры­дание раскрывают уста и дают выход эмоциям сдержи­вающегося человека. Сентиментальность низшей музыки в искаженном виде напоминает как раз о том, контуры чего высшая музыка в состоянии обрисовать в неискаженном виде, хотя и на грани безумия: о примирении. Человек, изливающий себя в рыдании и в музыке, которая во всех своих чертах уже отличается от рыдания, одновременно дает отхлынуть потоку того, что не является им самим, и того, что скопилось за плотиной вещного мира. Будучи рыдающим или поющим, он вступает в отчужденную ре­альность. «Бьет ключом слеза, меня вновь забирает земля»

- вот о чем говорит музыка. Так земля снова забирает Эв-ридику. Жест возвращающегося, а не чувство ожидающего

- вот чем можно описать выразительность всякой музыки, и то же самое было бы в мире, достойном смерти.

В потенциальности последней фазы музыки сказыва­ется смена места ее действия. Теперь музыка уже не вы­сказывание и не отображение внутреннего мира, а поведе­ние по отношению к реальности, которую она признаёт тем, что уже не сглаживает ее и не превращает в образ. Тем самым при крайней изолированности изменяется ее общественный характер. Вместе с обособлением своих задач и своей техники традиционная музыка отделилась от социальной почвы и сделалась «автономной». То, что ав­тономное развитие музыки отражает развитие общества, извлекается из нее не столь просто и несомненно, как, на­пример, из развития романа. И не только у музыки как та-

216

Шёнберг и прогресс

ковой отсутствует однозначное предметное содержание, но еще и чем чище она образует свои формальные законы и чем строже им подчиняется, тем более непроницаемой де­лается она, в первую очередь, по отношению к явному отображению общества, в котором у нее есть свой анклав. Как раз за такую герметичность музыка снискала любовь общества. Она служит идеологией в той мере, в какой ут­верждается в качестве онтологического «в-себе-бытия» по ту сторону различных видов социального напряжения. Да­же бетховенская музыка, представляющая собой вершину буржуазной музыки, звучала лишь как утренние грезы о шуме дня, и звучали в ней отзвуки гула и идеалы героиче­ских лет этого класса - ведь порукой социального содер­жания великой музыки служит не чувственное ее слуша­ние, а лишь понятийно опосредованное познание ее эле­ментов и их конфигураций. Грубое причисление к соответ­ствующим классам и группам является чистой констатаци­ей и слишком легко превращается в головотяпскую травлю формализма, при которой все, что отказывается от соуча­стия в играх с существующим обществом, получает клей­мо буржуазного декадентства, а буржуазному композитор­скому отребью, позднеромантически-патетическому плю­шу жалуется достоинство народной демократии. По сей день музыка существовала лишь как продукт буржуазного класса, продукт, который и в разрыве с этим классом, и по своей форме сразу и воплощает, и эстетически регистриру­ет общество в целом. В этом общая суть как традиционной, так и эмансипированной музыки. Феодализм едва ли ко­гда-либо производил «собственную» музыку, однако все-

217

Философия новой музыки

гда должен был брать ее для себя у городской буржуазии, а пролетариату - как «чистому» объекту господства со сто­роны всего общества — запрещалось конституироваться как музыкальному субъекту и в силу своих сформированных репрессиями свойств, и вследствие своего положения в системе; он сможет стать музыкальным субъектом лишь при осуществлении свободы и при отсутствии порабоще­ния. В настоящее время вообще не приходится сомневать­ся в существовании какой-либо музыки, кроме буржуаз­ной. Напротив, классовая принадлежность отдельных ком­позиторов и тем более их причисление к мелкой или круп­ной буржуазии совершенно не имеют значения в том слу­чае, если о сути новой музыки пожелают судить по ее об­щественной рецепции, которая вряд ли окажется различ­ной для столь отличающихся друг от друга авторов, как Шёнберг, Стравинский и Хиндемит. Тем более, что лич­ные политические позиции авторов, как правило, находят­ся в самой что ни на есть случайной и ничего не опреде­ляющей связи с содержанием их произведений. Сдвиг со­циального содержания в радикально новой музыке, выра­жающийся в ее восприятии совершенно негативно, в виде бегства публики с концертов, следует искать не в том, что эта музыка занимает чью-либо сторону. Вот суть этого сдвига: сегодня новая музыка изнутри пробивает неколе­бимый микрокосм антагонистического настроя людей, стены, столь тщательно напластовывавшиеся друг на друга эстетической автономией. Классовый смысл традиционной музыки заключался в том, что бесперебойной имманентно­стью формы и своим приятным фасадом она провозглаша-

218

Шёнберг и прогресс

ла фактическое отсутствие классов. Новая музыка, которая не может по собственному произволу вмешаться в борьбу, не нарушив при этом своей связности, - как, вероятно, из­вестно ее врагам - против собственной воли занимает по­зицию, состоящую в выявлении надувательской сути гар­монии, пошатнувшейся вследствие неудержимого движе­ния реальности к катастрофе. Изолированность радикаль­ной современной музыки проистекает не из ее асоциально-сти, а от ее социального содержания, когда она в силу сво­ей беспримесности - чем чище, тем настойчивее - намека­ет на социальные уродства вместо того, чтобы «испарять» их мистификацией гуманизма как чего-то уже состоявше­гося. Она перестает быть идеологией. Тем самым своим аутсайдерством она соответствует важному общественно­му изменению. В современной фазе, в период слияния производственного аппарата с аппаратом господства, во­прос об опосредовании между надстройкой и базисом -как и о прочих видах социального опосредования - начи­нает вообще устаревать. Произведения искусства, как вся­кие выражения объективного духа, являются самостоя­тельными объектами. Это скрытое общественное бытие, процитированное в виде явлений. Пожалуй, можно задать вопрос, а было ли вообще когда-нибудь искусство тем опосредованным отображением реальности, в качестве коего оно стремилось оправдать свое бытие перед власть предержащими, — вероятно, оно всегда представляло собой позицию сопротивления этому миру и его властям. Это могло бы помочь в объяснении того, почему при всей ав­тономии диалектика искусства не является замкнутой и

219

Философия новой музыки

1 отчего его история - не просто последовательность про- ,

блем и решений. Можно предположить, что глубинная ;

задача произведений — как раз уклоняться от той диалекта- i ки, которой они подчиняются. Произведения реагируют на | недуг, состоящий в диалектической принудительности, i Диалектика для них есть неизлечимое заболевание искус­ства необходимостью. Формальная легитимность произве­дения, возникающая из материальной диалектики, в то же время прекращает действие последней. Диалектика оказы­вается прерванной. Но прерванной не чем иным, как ре­альностью, в отношении которой она занимает некую по­зицию, а следовательно, самим обществом. Хотя произве­дения искусства вряд ли когда-либо копируют общество, a j их авторы - тем более - совершенно не нуждаются в каких | бы то ни было знаниях об обществе, жесты произведений | искусства представляют собой объективные ответы на | объективные общественные констелляции, порою приспо- ϊ собленные к спросу потребителей, гораздо чаще вступаю­щие с ним в противоречия, но никогда в достаточной сте­пени им не описываемые. Каждое прерывание непрерыв­ности метода, каждое забывание, каждое новое начинание характеризуют особый способ реакции на общество. Но чем дальше произведение искусства отходит от мира, тем точнее оно отвечает на его гетерономию. Не решением общественных проблем - и даже нельзя сказать, что самим их выбором, - произведение искусства подвергает общест­во рефлексии. Дело в том, что произведение искусства реа­гирует напряжением на ужас истории. Оно то настойчиво проводит этот ужас, то забывает о нем. Оно расслабляется

220

Шёнберг и прогресс

и ожесточается. Оно проявляет стойкость или же отрекает­ся от самого себя, стремясь перехитрить рок. Объектив­ность произведения искусства и заключается в фиксации подобных мгновений. Произведения искусства напомина­ют детские гримасы, которые вынуждает продлевать бой часов. Интегральная техника композиции возникла не из мысли об интегральном государстве, равно как и не из мысли о его отмене. Но она представляет собой попытку устоять перед реальностью и абсорбировать тот паниче­ский страх, которому соответствовало интегральное госу­дарство. Нечеловеческий характер искусства должен пре­взойти бесчеловечность мира ради человеческого. Произ­ведения искусства искушают себя загадками, которые за­дает мир, чтобы поглотить людей. Мир - это Сфинкс, ху­дожник - ослепленный Эдип, а произведения искусства упомянутого рода указывают ответ, низвергающий Сфин­кса в бездну. Так всякое искусство противостоит мифоло­гии. В его природном «материале» содержится «ответ», единственно возможный и правильный ответ, всякий раз уже имеющийся, но не найденный. Дать его, высказать то, что уже имеется, и исполнить заповедь многозначного че­рез единое, с незапамятных времен в ней содержащееся, -вот что одновременно является новым, выходящим за рам­ки старого, когда оно довлеет этому старому. В том, чтобы снова и снова вычерчивать схемы известного для никогда не бывшего, заключается вся важность художественной техники. Эта важность, однако, увеличивается из-за того, что сегодня отчуждение, заложенное в связности художе­ственной техники, образует содержание самого художест-

221

Философия новой музыки

венного произведения. Потрясения от непонятного, нано­симые художественной техникой в эпоху собственной бес­смысленности, превращаются в свою противоположность. Они озаряют бессмысленный мир. Этому и приносит себя в жертву новая музыка. Она взяла на себя всю темноту и виновность мира. Все свое счастье она видит в распозна­вании несчастья; вся ее красота в том, чтобы отказывать самой себе в мнимости прекрасного. Никто не хочет иметь с ней дело, как индивиды, так и коллективы. Она затихает, не будучи услышанной и без отзвуков. Если вокруг услы­шанной музыки время срастается в лучащийся кристалл, то музыка неуслышанная падает в пустое время подобно пуле на излете. В ответ на свой самый последний опыт - еже­часно переживая давление со стороны музыки механиче­ской — новая музыка спонтанно держит курс на абсолют­ное забвение самой себя. Это настоящая бутылочная почта.

СТРАВИНСКИЙ И РЕСТАВРАЦИЯ

Кроме того, ничему не помогает, так ска­зать, заново субстанциально присваивать отжившие мировоззрения, т. е. стремиться втягиваться в одно из таких мировоззрений, как, например, переходить в католицизм, что в новейшие времена многие сделали ради искусства, чтобы зафиксировать свой настрой и для самих себя представить оп­ределенное ограничение того, что их ис­кусство изображает, как нечто в-себе-и-для-себя-сущее.

Гегель. Эстетика, II

Историческая иннервация Стравинского и его свиты со­блазнилась возможностью заново вообразить музыку через стилевые процедуры ее обязывающей сущности. Если процесс рационализации музыки, интегрального овладения ее материалом, совпал с процессом ее субъективации, то Стравинский ради организационного господства критиче­ски отнесся к обоим процессам, что представляется мо­ментом произвола. Професс музыки по направлению к полной свободе субъекта, если пользоваться критериями

223

Философия новой музыки

наличествующего, является иррациональным - в той сте­пени, в какой он разделывается не только со всеохваты­вающим музыкальным языком, но и с доходчивой логикой поверхностных взаимосвязей. Стародавняя философская апория, согласно которой субъект как носитель объектив­ной рациональности остается неотделимым от индивида в его случайности, приметы коей извращают достижения упомянутой рациональности, в конце концов сделалась для музыки обузой, и фактически ее так и не удалось разре­шить средствами чистой логики. Дух таких авторов, как Стравинский, резко реагирует против определенных им­пульсов, не улавливаемых в обобщенном, - собственно говоря, против всяких следов социально непостижимого. Намерение таких авторов состоит в «точечном» восстанов­лении подлинности музыки: они стремятся внешним путем придать ей характер утвержденного, насильственно выря­дить ее в одежды «так-и-не-может-быть-иначе». Музыка Новой Венской школы надеется смягчить эту насильствен-ность безграничным самопогружением и сплошной орга­низованностью; однако ее внешняя упорядоченность вы­глядит изношенной. Даже при своем исполнении она стре­мится к «соисполнению» со стороны слушателя, а не про­сто к реактивному сопереживанию. Поскольку эта музыка не «впрягает» слушателя в процесс своего исполнения, сознание Стравинского изобличает ее как немощную и случайную. Стравинский отказывается от строгого само­раскрытия сущности в пользу резкой видимости феномена, его убедительной силы. Исполнение музыки не должно терпеть противоречий. То же самое когда-то, во времена

224

Стравинский и реставрация

своей юности, решительно сформулировал Хиндемит: ему представился стиль, когда все должны писать одинаково, как во времена Баха или Моцарта. В качестве наставника он и по сей день осуществляет эту программу унификации (Gleichschaltung). Артистическое благоразумие и рафини­рованное мастерство Стравинского с самого начала были в принципе свободны от такой наивности. Свою попытку реставрации он предпринял «цивилизованно» и без непри­язни, служащей основанием для тяги к уравниловке, а само его предприятие оказалось насквозь проникнуто опреде­ляющим осознанием сомнительности и фиглярства, даже если начищенные до блеска партитуры, которыми он сего­дня потчует слушателей, способствуют забвению этого. Его объективизм намного перевешивает объективность всего, что на него ориентировано, из-за того, что он, по сути, включает момент собственной негативное™. И все-таки нет никакого сомнения в том, что его враждебное гре­зам творчество вдохновляется грезой о подлинности, не­ким horror vacui *, страхом перед тщетностью того, что больше не находит общественного резонанса и остается прикованным к эфемерной судьбе единичного. В Стравин­ском упрямо живет желание подростка стать в своих про­изведениях действующим и признанным классиком, а не просто обреченным на забвение модернистом, чья суть искажается в непримиримом споре художественных на­правлений. Насколько легко в таком типе реакции распо­знать непросвещенное уважение и бессилие смыкающихся

Ужас перед пустотой -лат. (Прим. перев.).

8 — 1086

225

Философия новой музыки

с ним упований - ибо ни один художник не ведает, какие произведения выживут, - настолько бесспорно в его осно­ве все же лежит опыт, позволяющий, по крайней мере, по­спорить с теми, кто знает о невозможности реставрации. Даже самая совершенная песня Антона Веберна по своей подлинности уступает простейшей пьесе из «Зимнего пу­ти»; даже в своей поверхностной удачности эта подлин­ность вырисовывается как безусловно намеренная уста­новка сознания. Последняя находит наиболее уместную объективацию. Но эта объективация не имеет ничего об­щего с объективностью содержания, с истинностью или неистинностью самой установки сознания. И вот Стравин­ский впрямую нацелен на установку сознания, а не на ус­пешное выражение ситуации, которую ему хотелось бы не столько зафиксировать, сколько окинуть взглядом. Его слух не способен воспринять наиболее передовую музыку так, словно она существует с начала времен, однако Стра­винский хочет, чтобы музыка звучала именно так. Критика такой цели должна быть посвящена познанию ступеней ее реализации.

Стравинский с презрением отверг легкий путь к под­линности. Путь этот был академичным и заключался в ог­раничении музыкального языка апробированным «словар­ным запасом», сформировавшимся в продолжение восем­надцатого и девятнадцатого столетий, и с точки зрения буржуазного сознания, которому этот словарь принадле­жит, получил клеймо само собой разумеющегося и «есте­ственного». Ученик Римского-Корсакова, исправлявшего гармонию Мусоргского по консерваторским правилам,

226

Стравинский и 'реставрация

взбунтовался против своей мастерской, словно фовист в живописи'. Его чувству обязательности притязания на нее казались невыносимыми там, где он опровергал самого себя, когда постулировал опосредованный образованием консенсус вместо яростного насилия, осуществлявшегося тональностью в героические времена буржуазии. Отшли-фованность музыкального языка, наполненность каждой из его формул интенциями представлялись ему не гарантией подлинности, а ее износом2 . Если подлинность стала вя-

' «Toute reflexion faite. Ie Sacre est encore une «oeuvre fauve», une oeuvre fauve organisee» (По продолжительном размышлении «Весну священную» можно назвать все еще фовистским, хотя и организованным произведением.) (Jean Cocteau. Le Coq et I'Arlequin. Paris, 1918, p. 64).

2 Ницше рано распознал заполненность музыкального материала интенциями, а также потенциальное противоречие между интен­цией и материалом. «Музыка в себе и для себя не так уж значи­тельна для глубин нашей души и не так глубоко возбуждает ее, чтобы считаться непосредственным языком чувства; однако же, ее стародавняя связь с поэзией вложила столько символики в ритмическое движение, в силу и слабость тона, что теперь мы воображаем, будто она обращается непосредственно к душе и исходит из души. Драматическая музыка станет возможной лишь тогда, когда искусство звучаний покорит громадную сферу сим­волических средств с помощью песни, оперы и стократно слож­ных попыток звуковой живописи. «Абсолютная музыка» - это как не сама по себе форма в необработанной музыке, когда зву­чание переменной силы и в определенном темпе вообще достав­ляет радость, так и не символика форм, взывающая к пониманию

8· 227

Философия новой музыки

уже без поэзии, после того как в длительном развитии оба вида искусства стали взаимосвязанными и в конце концов музыкаль­ная форма оказалась насквозь прошита нитями понятий и чувств. Люди, остановившиеся в своем музыкальном развитии, могут счесть чисто формалистичной ту музыкальную пьесу, в которой люди передовых взглядов все поймут с символической точки зрения. Нет такой музыки, которая сама по себе была бы глубо­кой и осмысленной, она говорит не от имени «воли» или «вещи в себе»; противоположный тезис был выдуман интеллектом лишь в ту эпоху, когда все содержание душевной жизни оказалось охва­ченным музыкальной символикой. Интеллект сам вложил эту значимость в беспримесные звучания подобно тому, как он ана­логичным образом вложил в соотношения линий и масс в архи­тектуре смысл, все же «в себе» совершенно чуждый механиче­ским законам» ([Friedrich Nietzsche. Werke in drei Banden. hrsg. von Karl Schlechta, Bd. 1, Munchen 1954, S. 573;] Menschliches, Allzumenschliches, Bd. 1, Aph. 215). При этом разделение звуча­ния и «вложенного» мыслится механически. Постулированная Ницше «вещь в себе» остается фиктивной: вся новая музыка складывается как носитель смысла, ее бытие представляет собой попросту «больше, чем только бытие звучания», и поэтому не­разложимо на вымысел и реальность. Следовательно, и ницшеан­ская концепция музыкального прогресса как растущей психоло-гизации построена чересчур прямолинейно. Поскольку материал сам уже является духом, музыкальная диалектика движется меж­ду объективным и субъективным полюсами, и последний, абст­рактный, ни в коем случае не наделяется более высоким рангом. Психологизация музыки за счет логики ее структуры оказалась шаткой и устарела. Музыкальная психология Эрнста Курта ста­ралась менее грубо определить «вложение» смысла с помощью

228

Стравинский и реставрация

лой, ее следует устранить ради действенности ее же прин­ципа. Это происходит посредством упразднения интенций. Вот так, как бы от непосредственного вглядывания в му­зыкальную hyle', композитор ожидает обязательности. Нельзя не обнаружить родство этого настроя с совпавшей с ним по времени философской феноменологией. Отказ от всяческого психологизма, редукция к чистому феномену, как он проявляется сам по себе, должны открыть целую сферу неоспоримого, «аутентичного» бытия. Здесь, как и в музыке, недоверие к «неизначальному», на самом глубо­ком уровне - ощущение противоречия между реальным обществом и его идеологией - ведет к соблазну гипостази­ровать как истину «остаток», получившийся за вычетом мнимо вложенного. Здесь, как и в музыке, дух впал в ил­люзию того, что в собственном кругу, в кругу мыслей и

феноменологических и гештальттеоретических категорий, но при этом впала в противоположную крайность, состоящую в идеали­стическом представлении о музыкальной всеодушевленности, при которой гетерогенный и материальный элементы музыкаль­ного звука попросту отвергаются или, более того, передаются дисциплине, называемой «психологией звука», что с самого на­чала ограничивает музыкальную теорию сферой интенций. Тем самым Эрнст Курт - при всей тонкости своего понимания музы­кального языка - преградил себе путь к пониманию определяю­щих основ музыкальной диалектики. Духовно-музыкальный ма­териал с необходимостью содержит в себе неинтенциональный слой, нечто от «Природы», что, однако, невозможно выделить в чистом виде. Материя- др. -гре ч. (Прим. перев.)

229

Философия новой музыки

искусства, он в состоянии избежать проклятия, делающего его только духом и рефлексией, а не самим бытием; здесь, как и в музыке, неопосредованная противоположность ме­жду «вещью» и духовной рефлексией оказалась возведен­ной в абсолют, и потому субъект возводит продукт в ранг естественного. В обоих случаях речь идет о химеричном бунте культуры против собственной культурной сути. Этот бунт Стравинский предпринимает не только в интимно-эстетическом заигрывании с варварством, но и в яростном отбрасывании того, что в музыке называлось культурой, в отбрасывании по-человечески красноречивого художест­венного произведения. Его влечет туда, где музыка оста­лась позади развитого буржуазного субъекта, где она функционирует как неинтенциональная и возбуждает те­лесные движения вместо того, чтобы еще что-нибудь озна­чать, - туда, где значения настолько ритуализованы, что их невозможно пережить в качестве специфического смысла музыкального действа. Эстетический идеал здесь - идеал исполнения, не вызывающего вопросов. Подобно Франку Ведекинду в его цирковых пьесах, Стравинский избрал своим паролем «телесное искусство». Он начинает как главный композитор русского балета. Начиная с «Петруш­ки», в его партитурах, непрерывно удаляющихся от вчув­ствования в характеры действующих лиц, отмечаются жес­ты и па. Для этих партитур характерна начетническая ог­раниченность, и поэтому они до крайности противополож­ны той претензии на всеобщий охват, которую школа Шёнберга разделяет в своих наиболее уязвимых структу­рах с Бетховеном периода Героической симфонии. Разде-

230

Стравинский и реставрация

лению труда, изобличенному идеологией Шёнберговой «Счастливой руки», Стравинский коварно платит дань, ибо он осознал беспомощность попыток путем одухотворенно­сти перейти границу способностей, понимаемых как ре­месло. Наряду с соответствующим духу времени настроем специалиста здесь присутствует антиидеологический мо­мент: специалист должен выполнять отчетливо сформули­рованные задачи, а не делать то, что Малер называл по­строением мира всевозможными техническими средства­ми. Чтобы излечиться от разделения труда, Стравинский предлагает довести его до апогея и тем самым перехитрить культуру разделения труда. Узкую специализацию он пре­вращает в специальность для мюзик-холла, варьете и цир­ка в том виде, как она прославлена в «Параде» Кокто и Сати, но задумана еще в «Петрушке». Эстетический ре­зультат окончательно становится таким, каким он мыслил­ся еще в импрессионизме - tour de force'oM, нарушением силы тяготения, мистификацией чрезвычайно напряжен­ных тренировок, порождающих невозможное. И действи­тельно, гармония Стравинского постоянно висит в воздухе, освобождаясь от притяжения ступенчато выстраиваемого движения аккордов. Одержимость и далекое от смысла совершенство акробатов, несвобода того, кто твердит одно и то же даже при исполнении отчаянно смелого номера, неинтенционально и объективно демонстрируют хозяйни­чанье, полновластие и свободу от природного принужде­ния, но все это одновременно опровергается как идеология там, где оно утверждается. Слепой и бесконечный, как бы избежавший эстетических антиномий успех акробатиче-

231

Философия новой музыки

ского акта будет встречен с восторгом как стремительно осуществленная утопия того, что благодаря доведенному до крайности разделению труда и овеществлению переле­тает через границы буржуазного. Неинтенциональность считается обетованием исполнения всех интенций. Со­гласно «неоимпрессионистическому» стилю, «Петрушка» составляется из бесчисленных трюков - от запечатленной в музыке молниеносной смены ярмарочных шумов до из­девательских пародий на всевозможную музыку, отвергае­мую официальной культурой. Он пришел из атмосферы литературного и художественно-кустарного кабаре. Если Стравинский и сохраняет верность этому апокрифическо­му элементу, то одновременно он резко протестует против содержащегося в нем нарциссически-возвышенного, про­тив одухотворенности паяца и богемной ауры - и беспо­щадную ликвидацию внутреннего мира, возвещаемую ак­куратно воспроизводимыми номерами из кабаре, оборачи­вает против них самих. Эта тенденция ведет от художест­венного ремесла, «изукрашивающего» душу как товар, к отрицанию души в знак протеста против ее товарного ха­рактера, к тому, что музыка клянется в верности physis, к сведению музыки к явлению, принимающему объективное значение, когда она отказывается означать что-либо «из себя». Эгон Веллес не так уж несправедливо сравнил Пет­рушку с Шёнберговым Пьеро. Оба героя-тезки соприкаса­ются друг с другом в уже несколько изношенной в их эпо­ху идее неоромантического преображения клоуна, трагизм которого говорит о надвигающейся немощи субъективно­сти, и при этом иронически сохраняется первенство обре-

232

Стравинский и реставрация

ченной субъективности; Пьеро и Петрушка, подобно Уленшпигелю Штрауса, чьи отголоски несколько раз слышатся в балете Стравинского, пережили собственную смерть. Но в трактовке трагического клоуна исторические линии новой музыки расходятся3 . У Шёнберга все на­строено на отрекающуюся от самой себя, одинокую субъ­ективность. Вся третья часть изображает «путешествие на родину», в стеклянную ничейную страну, в кристалличе­ски-безжизненном воздухе которой как бы трансценден­тальный субъект, освободившись от переплетений эмпи­рического, вновь оказывается на уровне воображаемого. Не меньше, чем текст, этому служит сложность музыки, рисующей образ безнадежной надежды вместе с выраже­нием потерпевшей крушение защищенности. Такой пафос совершенно чужд «Петрушке» Стравинского. Нельзя ска­зать, что ему недостает субъективистских черт, но музыка принимает, скорее, сторону тех, кто осмеивает истязаемо­го, чем сторону его самого, и, следовательно, бессмертие клоуна в конечном счете вызывает у коллектива не прими-

J Ранний Стравинский - как тогда открыто высказывался Кокто -получил гораздо более сильное впечатление от Шёнберга, чем сегодня об этом судят по спору между их школами. В «Японских песнях» и многочисленных деталях «Весны священной», особен­но во Введении, влияние Шёнберга очевидно. Но проследить его можно вплоть до «Петрушки». Образ партитуры последних так-1ов знаменитого Русского танца из Первой картины - после циф­ры 32, прежде всего, - после четвертого такта - трудно предста­вить без Оркестровых пьес Шёнберга, ор. 16.

233

Философия новой музыки

рение, а злые угрозы. Субъективность у Стравинского принимает характер жертвенности, а музыка - в чем Стра­винский издевается над традицией гуманистического ис­кусства - идентифицирует себя не со страдающим субъек­том, а с ликвидирующей его инстанцией. Посредством ли­квидации жертвы она отказывается от интенций, от собст­венной субъективности.

Под неоромантическим покровом такой оборот дела, направленный против субъекта, свершился уже в «Пет­рушке». Обширные части этого балета, большинство из которых - за пределами второй картины, отличаются весь­ма упрощенным музыкальным содержанием, что противо­речит прихотливому орнаменту души куклы, призванной к обману и иллюзиям, и вступает в техническое противоре­чие с чрезвычайно тонкой оркестровкой. Упрощенчество соответствует позиции, занимаемой этой музыкой в соот­ветствии с ее замыслом, позиции развлекающегося наблю­дателя ярмарочных сцен, изображения стилизованного впечатления суматохи, наблюдателя, с ноткой провокатив-ной радости уставшего от разноголосицы того, что он пре­зирает, - подобно тому как европейские интеллектуалы могут с холеной наивностью смаковать какой-нибудь фильм или детективный роман и тем самым готовиться к собственной роли в массовой культуре. В таком тщеслав­ном страдании, сопряженном со знанием, уже подразуме­вается момент самоустранения наблюдателя. Подобно то­му как он будто бы растворяется в гуле карусели и корчит из себя ребенка, чтобы тем самым сбросить с себя бремя рациональных будней, бремя собственной психологии, он

234

Стравинский и реставрация

отрекается от своего «Я» и ищет счастья в самоидентифи­кации с нечленораздельной толпой в духе Ле Бона, образ которой содержится в непрерывном гуле4 . Однако же, тем самым наблюдатель становится на сторону насмешников:

на взгляд музыки на Петрушку как на эстетический субъ­ект его бестолковое житье кажется комичным. Основная категория для «Петрушки» - категория гротеска, что в партитуре зачастую отмечается в музыкальных знаках, указывающих на соло для духовых; это категория особен­ного, подвергшегося искажению и прекратившего сопро­тивление. Здесь обнаруживается начинающаяся дезинте­грация самого субъекта. В Петрушке гротескно характер­ное, тупо гротескны приглушенные, фальшиво звучащие мелизмы, и только они выделяются на фоне исполинской

4 Здесь, вероятно, у Стравинского следует видеть нечто русское, нарочито используемое по большей части в качестве метки. Уже давно было замечено, что лирика Мусоргского отличается от немецких романсов отсутствием поэтического субъекта, а именно тем, что каждое стихотворение рассматривается подобно ариям композиторов, пишущих оперы: не из единства непосредственно­го композиторского самовыражения, а дистанцируясь от всякой выразительности и объективируя ее. Художник не совпадает с лирическим субъектом. В сугубо добуржуазной России категории субъекта не свойственна такая стойкая закрепленность, как в западных странах. В особенности, у Достоевского чуждое Западу заключается в нетождественности «Я» самому себе: ни один из братьев Карамазовых не представляет собой «характер». Поздно-буржуазный Стравинский обыгрывает такую досубъективность, чтобы в конечном счете оправдать распад субъекта.

235

Философия новой музыки

гармонии акустической тотальности - негатива неороман­тической гигантской арфы. Там, где встречается субъек­тивное, оно бывает вырожденным, сентиментально китче-вым или отупелым. Его «выкликают» как уже механиче­ское, овеществленное, до некоторой степени мертвое. Ду­ховые инструменты звучат словно шарманки: это апофеоз дудения5 , точно так же, как с исполнителями на струнных композитор сыграл злую шутку, лишив их душевности звучания. Образы механической музыки вызывают шок | отжившего и впавшего в детство модернизма. Как впо­следствии у сюрреалистов, они становятся въездными вра­тами для архаического. Стоит один раз услышать шарман­ку, и она начинает функционировать как акустическое deja vu*, как напоминание. Внезапно, словно по мановению палочки чародея, образ ветхости и чахлости преображается в исцелении распадом. Прафеномен свершенного Стравин­ским духовного движения состоит в том, что он подменяет шарманкой баховский орган, причем метафизическое ост­роумие Стравинского может апеллировать к сходству ме-

Технически дудение производится посредством особого рода октавного или септимного ведения мелодий духовыми инстру­ментами, особенно кларнетами, часто находящимися на большом расстоянии друг от друга. Стравинский сохранил такую инстру­ментовку как средство организованного обездушивания музыки после того, как его гротескным замыслам уже был вынесен при­говор, например, в «Тайных играх девушек» из «Весны священ­ной», начиная с цифры 94.

Уже виданное - франц. (Прим. пер.)

236

Стравинский и реставрация

жду ними, к цене жизни, какую пришлось заплатить звуку за его очищение от интенций. Любой музыке по сей день приходилось платить за обязывающее коллектив звучание актами насилия в отношении субъекта, воцарением меха­нического в качестве авторитета.

«Весна священная», наиболее знаменитое и самое пе­редовое по материалу произведение Стравинского, соглас­но его автобиографии, было задумано во время работы над «Петрушкой». И это едва ли случайно. При всей стилевой противоположности между кулинарно разукрашенным балетом и балетом суматошным у них есть общее ядро:

антигуманистическое жертвоприношение коллективу, жертва без трагизма, и осуществляется она не ради про­славления образа человека, а с целью слепого подтвержде­ния самой жертвой собственного положения, будь то через самоосмеяние или же посредством самоустранения. Этот мотив, полностью детерминирующий позицию музыки, прорывает шутливую оболочку «Петрушки» и выступает в «Весне священной» как нельзя более серьезно. Он отно­сится к тем годам, когда дикарей начали называть перво­бытными людьми, к сфере Фрэзера и Леви-Брюля, а также фрейдовского «Тотема и табу». При этом нельзя сказать, что во Франции первобытный мир тотчас же противопос­тавили цивилизации. Скорее речь шла о позитивистски бесстрастных «исследованиях», хорошо сочетающихся с той дистанцированностью, которую соблюдает музыка Стравинского по отношению к ужасу, сопровождающему ее без комментариев. «Ces hommes credules, - с просвети­тельским добродушием и слегка снисходительно писал

237

Философия новой музыки

Кокто о доисторической молодежи из «Весны священной», - s'imaginent que Ie sacrifice d'unejeune fille elue entre toute est necessaire a ce que Ie printemps recommence». («Эти лег­коверные люди воображают, будто жертвоприношение девушки, избранной из их среды, необходимо для очеред­ного прихода весны»)6 . Музыка Стравинского в первую очередь говорит: «Это было так» - и столь же беспристра­стна, как Флобер в «Мадам Бовари». Ужас она созерцает с некоторым сочувствием, но не просветляет его, а безжало­стно выставляет напоказ. Шёнберг ввел обычай принципи­ального отказа от разрешения диссонансов. Из этого и складывается культурбольшевистский аспект «Картин языческой Руси». Когда авангард обращался к негритян­ской пластике, реакционный телос такого движения был совершенно скрыт: пристрастие авангарда к доисториче­ским временам казалось, скорее, освобождением застегну­того на все пуговицы искусства, чем регламентированием с целью поставить его на службу. Даже сегодня, когда не­обходимо по-прежнему отличать подобные враждебные культуре манифесты от культурфашизма, следует видеть диалектическую двусмысленность опытов Стравинского. Мировоззрение Стравинского - подобно ницшеанскому -зиждется на либерализме. Критика культуры предполагает определенную субстанциальность культуры; она процвета­ет, под защитой культуры, и заимствует у культуры право на бесцеремонное высказывание как на нечто духовное, даже если в конечном счете эта критика обращается про-

' Cocteau. 1. с., р. 63. 238

Стравинский и ^реставрация

тив духа. К человеческому жертвоприношению, в котором дает о себе знать надвигающаяся сверхвласть* коллектива, общество прибегает из-за недостаточности индивидуали­стической ситуации самой по себе, и именно дикое изо­бражение дикарей удовлетворяет не только романтически-цивилизаторскую потребность в возбуждении (что фили­стеры ставят такому изображению в вину), но еще и нос­тальгию по отброшенной социальной видимости, порыв к истине, совершающийся ниже буржуазной опосредованно-сти насилия и его маскировки. В таком умонастроении живет наследие именно буржуазных революций. И как раз поэтому фашизм, который в буквальном смысле ликвиди­рует буржуазную культуру вместе с ее критиками, не в силах вынести варварскую выразительность. Не зря Гитлер и Розенберг разрешили споры о культуре в рамках своей партии против ее национал-большевистского крыла интел­лектуалов и в пользу мелкобуржуазных грез о храмовых колоннах, благородной простоте и спокойном величии. «Весну священную» невозможно было поставить в Треть­ем рейхе с его бесчисленными человеческими жертвопри­ношениями, когда всякий, кто отваживался признавать практическое варварство непосредственно в идеологии, попадал в опалу. Немецкое варварство - возможно, это мерещилось Ницше - могло бы, не прибегая ко лжи, вме­сте с идеологией искоренить и само варварство. Однако же - несмотря на все это - трудно не разглядеть близость «Весны священной» к упомянутой теме, гогенизм этого

Или сверхнасилие. (Прим. перев.)

239

Философия новой музыки

балета, симпатии того, кто, по свидетельству Кокто, шоки­ровал игроков в Монте-Карло тем, что надевал украшения негритянского царька. В этом произведении не просто слышны отзвуки гула надвигающейся войны, в нем ощу­щается нескрываемая радость по поводу опустошительной роскоши, правда, предметом этой радости был Париж эпо­хи Благородных и Сентиментальных вальсов. Натиск ове­ществленной буржуазной культуры побуждает к бегству к химере природы, впоследствии и в конечном счете оказы­вающейся посланницей абсолютного угнетения. Нервы эстетов дрожат от жажды регресса в каменный век.

Как виртуозное регрессивное сочинение, «Весна свя­щенная» представляет собой попытку не просто предаться регрессии, а справиться с ней путем ее отображения. Этот импульс причастен к неописуемо обширному воздействию узкоспециализированного произведения на следующее поколение музыкантов: в нем не только утверждалась ин­волюция музыкального языка и соответствующего ему уровня сознания как нечто up to date , но еще и обещалось дать отпор давно предощущаемой ликвидации субъекта тем, что субъект будет считать ее собственным делом или, по меньшей мере, в качестве высокомерного и безучастно­го созерцателя артистически регистрировать ее. Подража­ние дикарям должно с помощью диковинно-деловой магии предохранить устрашившегося от распада. Подобно тому как уже в самом начале, в «Петрушке», монтаж из оскол­ков, осуществлявшийся методом остроумной организации,

Соответствующее современности - англ. (Прим. перев.) 240

Стравинский и ^реставрация

повсюду достигался посредством технических трюков, так и во всем творчестве Стравинского нет подлинных регрес­сий именно в смысле отображения; композитор манипули­рует ими, ни на секунду не утрачивая эстетического само­контроля. В «Весне священной» бесцеремонно используе­мый принцип селекции7 и стилизации производят впечат-

Понятие отказа является основополагающим для всего творче­ства Стравинского и буквально образует единство всех фаз этого творчества. «Chaque nouvelle oeuvre... est un exemple de renoncement» («Каждое новое произведение... являет собой при­мер самоотречения») (Cocteau. 1. с., р. 39). Двусмысленность тер­мина renoncement - орудие всей эстетики упомянутых кругов. Апологеты Стравинского употребляли это слово в смысле мак­симы Валери, гласящей, что художника надо оценивать по каче­ству его отказа. Формальная всеобщность термина renoncement не нуждается в оспариваний и имеет в виду как в Новой Венской школе, так и в переменчивых аскезах других западных школ, имплицитный запрет на консонансы, на симметрию и на беспере­бойную мелодику верхних голосов. Но renoncement Стравинского - это не только самоотречение как отказ от употребительных и сомнительных средств, но также и неудача, принципиальное ис­ключение любой компенсации, как и выполнения всех обещаний имманентно динамичного музыкального материала, возбуждаю­щего ожидание или требование. Если Веберн сказал о Стравин­ском, что после обращения в тональность «музыка покинула его», то он охарактеризовал неудержимый процесс, в ходе кото­рого избранная Стравинским нищета превращается в объектив­ное убожество. Недостаточно упрекать наивно-технологичного Стравинского за все, чего ему недостает. Поскольку его недос­татки проистекают из самого стилевого принципа, их критика, по

241

Философия новой музыки

ление чего-то первобытного. Благодаря отказу от неоро­мантической мелодичности, от сахарина «Кавалера розы», против которого самым резким образом протестовали все сколько-нибудь чувствительные художники около 1910 года8 , любое прядение мелодии, а довольно скоро - и вся-

существу, не отличалась бы от той критики Новой Венской шко­лы, которая сетует на преобладание в ней «какофонии». Дело в том, что, пользуясь каждый раз правилами, установленными са­мим Стравинским, надо определять, чему способствует его пер­манентный отказ. Этого композитора следует воспринимать, ис­ходя из его идей, а не только из выводов о его упущениях: бес­сильным будет упрек, что художник не делает того, что противо­речит его принципам; убедительным будет лишь упрек в том, что он запутывается в собственных замыслах, что эти замыслы иссу­шают окружающий ландшафт и что им самим не хватает легити­мации.

Уже перед Первой мировой войной публика причитала из-за того, что у композиторов «нет мелодий». У Штрауса техника препятствовала постоянным сюрпризам, прерывающим непре­рывность мелодий, чтобы всего-навсего от случая к случаю гру­бейшим и дешевым образом восстанавливать мелодичность в качестве компенсации за турбулентность. У Регера очертания мелодий исчезают за неустанно опосредующими их аккордами. У позднего Дебюсси мелодии, как в лаборатории, сводятся к моде­лям элементарных тоновых комбинаций. Наконец, Малер, при­держивавшийся традиционного представления о мелодии цепче остальных композиторов, как раз вследствие этого нажил себе врагов. Ему ставили в упрек как банальность изобретений, так и насильственный характер его длинных мелодических кривых, не возникающих благодаря одной лишь мотивной движущей силе.

242

Стравинский и реставрация кая музыкально развертывающаяся субъективная сущность

Параллельно примирявшему разные партии Штраусу Малер внес чрезмерную компенсацию за отмирание романтической мелодии в духе девятнадцатого века, и его гений понадобился поистине для того, чтобы саму эту чрезмерность превратить в выразитель­ное средство композитора, сделав ее носителем музыкального смысла, а именно — тоски, осознающей неосуществимость собст­венных чаяний. Мелодическая мощь отдельных композиторов ни в коем случае не была исчерпана. Но то, что исторически сложи­лось так, что гармонический ход все отчетливее выдвигал на пе­редний план структуру музыки и ее восприятие, в конечном сче­те, не способствовало пропорциональному росту мелодического измерения в гомофонном мышлении, а ведь именно благодаря мелодическому измерению, начиная с эпохи раннего романтизма, были сделаны открытия в области гармонии. Отсюда тривиаль­ность уже многих мелодий Вагнера, которые забраковывал Шу­ман. Дело выглядит так, будто хроматизированная гармония уже не несет с собой самостоятельной мелодики: если же мелодика здесь становится целью, как у позднего Шёнберга, то рушится сама тональная система. В других случаях композитору не оста­ется ничего, кроме как-либо разрежать мелодику до такой степе­ни, что та преобразуется всего лишь в функциональное значение гармонии, либо насильственно декретировать экспансию мело­дий, возникающих в устоявшихся гармонических схемах по про­изволу. Стравинский извлекал выводы из первой возможности, т. е. был дебюссистом: памятуя о слабости мелодических про­должений, которых, собственно, больше нет, он изымает из об­ращения понятие «мелодия» в пользу куцых и примитивных об­разцов. Лишь Шёнберг реально эмансипировал мелос, но при этом и само гармоническое измерение музыки.

243

Философия новой музыки

становятся табулированными. Как в импрессионизме, мате­риал ограничивается рудиментарными последовательно­стями тонов. Однако дебюссистская атомизация мотивов превратилась из средства бесперебойного перетекания из одной звуковой крапинки в другую в средство дезинтегра­ции органических продолжений. Рассыпанные, крошечные обрывки мелодий должны представлять бесхозное и бес­субъектное имущество доисторических времен, филогене­тические следы воспоминаний - «petites melodies qui arrivent du fond des siecles» '9 . Частицы мелодий, лежащие в основе каждого куска «Весны священной», по большей части носят диатонический характер, фольклористичны по своему кадансу или же попросту заимствованы из хрома­тической гаммы, как квинтоли из заключительной пляйки;

это не «атональные», совершенно свободные, не основан­ные на какой-либо предзаданной гамме последовательно­сти интервалов. Иногда речь идет об ограниченном выборе из двенадцати тонов, что напоминает пентатонику — слов­но прочие тоны табуированы и к ним нельзя прикасаться: в «Весне священной» можно, пожалуй, подумать о том delire de toucher ", который Фрейд выводит из запрета на инцест. Элементарный случай ритмических вариантов, где проис­ходит повторение, состоит в следующем: мотив строится так, что, когда он после своего завершения немедленно и

«Мотивчики, дошедшие из глубины веков» - франц. (Прим. т>р.) Cocteau. 1. с., р. 64. Боязнь прикосновения - франц. (Прим перев.)

244

Стравинский и ^реставрация

без паузы начинает звучать вновь, акценты сами собой переходят на другие ноты, нежели в начале («Игра умыка­ния»). Зачастую - подобно акцентам — меняются между собой долгие и краткие звуки. Отличия от мотивных об­разцов повсюду производят впечатление, будто новые мо­тивы получаются с помощью простого перетряхивания. При этом мелодические ячейки попали под власть одних и тех же чар: они не конденсируются, а встречают препятст­вия в своем развертывании. Поэтому даже в наиболее ра­дикальном поверхностному звучанию произведении Стра­винского царит противоречие между умеренной горизон­талью и дерзкой вертикалью, уже содержащее в себе пред­посылки для нового внедрения тональности как системы музыкального лада, структура которой больше подходит к мелизмам, нежели структура многотональных аккордов. Последние функционируют не конструктивно, а колори-стично, - тогда как у Шёнберга эмансипация гармонии с самого начала касалась и мелодики, где большая септима и малая нона рассматривались на равных правах с привыч­ными интервалами. С точки зрения гармонии, в «Весне священной» также не ощущается недостатка в тональных частях; такова, например, стилизованная под архаику тема для медных духовых из «Плясок щеголих». Вообще гово­ря, гармония здесь очень близка тому, что Группа шести после Первой мировой войны называла политональностью. Импрессионистической моделью для политональности служит взаимное перетекание пространственно разделен­ных мелодий на ярмарке. Эта идея объединяет Стравин­ского с Дебюсси: во французской музыке около 1910 г. она

245

Философия новой музыки

играет примерно такую же роль, что мандолина и гитара в кубизме. Вдобавок она принадлежит к русской сокровищ­нице мотивов: местом действия одной из опер Мусоргско­го служит ярмарка. Ярмарки продолжают свое апокрифи­ческое существование в среде культурного «порядка» и напоминают о вагантах - не оседлом, не обездвиженном, а добуржуазном состоянии общества, рудименты которого теперь обслуживают хозяйственную коммуникацию. В импрессионизме врастание в буржуазную цивилизацию всего, что не было ею охвачено, поначалу с усмешкой сма- t ковалось как ее собственная динамика, как «жизнь», но ^ впоследствии перетолковалось в архаические импульсы, которые могут стоить жизни самому буржуазному прин­ципу индивидуации. Такая смена функции происходит у Стравинского по сравнению с Дебюсси. Наиболее устра­шающее в гармоническом смысле место «Весны священ­ной», диссонансное перетолкование упомянутой архаиче­ской темы для духовых из «Вешних хороводов», такты 53-54, достигает панически усиленного ярмарочного эффекта при отсутствии эмансипации «импульсивной жизни созву­чий». Падение гармонического развертывания приводит к падению гармонического продолжения. Моменты, когда звучит шарманка, игравшие значительную роль еще в «Петрушке» как средство изображения не относящегося к определенному времени кружащегося гула, теперь сплошь и рядом разрешаются в ритмах остинато, становясь един­ственным принципом гармонии. Гармонически-ритми­ческой замазке остинато легко следовать с самого начала при любой диссонансной грубости. В конечном счете

246

Стравинский и реставрация

именно отсюда происходит стандартная скука типичной музыки музыкальных празднеств после Первой мировой войны, как только музыка на них принимает модернист­ский вид. Специалист Стравинский постоянно показывал полную незаинтересованность контрапунктом; достаточно характерно здесь, что пара невзыскательных сочетаний тем в «Петрушке» выстроена так, что их почти невозможно отличить. Теперь это идет во вред всякой полифонии, если отвлечься от многотональных аккордов как таковых. У Стравинского присутствуют лишь скудные остатки кон­трапункта, и по большей части они наискось пересекают фрагменты тем. Вопросы формы как самодвижущегося целого не возникают вообще, а строение целого мало про­работано. Так, три стремительные пьесы - «Игра умыка­ния», «Выплясывание земли» и «Величание Избранной» -с фрагментарными основными голосами высоких деревян­ных духовых - фатально похожи друг на друга. Понятие специальности обретает свою музыкальную формулиров­ку: из элементов музыки учитывается лишь элемент мар­кирующей артикуляции последовательного в чрезвычайно специализированном смысле, а инструментальная окраска допускается либо как расширительное или дополнительное тутти, либо как особый колористический эффект. Один из множества методов, выстраивание в ряд соприкасающихся комплексов, определяемых по образцу, впредь возводится в ранг исключительности.

Подражатели Стравинского отставали от образца, ибо им недоставало мощи его отказа, renoncement, извращен­ной радости самоотречения. Модернистом он является в

247

Философия новой музыки

том, чего он не в состоянии переносить, - собственно го­воря, в неприязни к общему синтаксису музыки. Этой-то чувствительности и не хватает последователям Стравин­ского, вероятно, за исключением Эдгара Вареза. Музы­кальные средства безобидного происхождения, применяе­мые ими в более широком диапазоне, лишают их как раз той ауры подлинности, за которую они избрали Стравин­ского вождем. Было бы поучительно сравнить с оригина­лом такое подражание «Весне священной», как «Жертво­приношение Шиве» Клода Дельвенкура. Импрессионисти­ческое расточительство созвучий играет здесь роль при­манки, в которую вложена жертва, и убивает вкус этого произведения. Впрочем, аналогичное соотношение суще­ствует уже между Дебюсси и такими его адептами, как Дюкас. Вкус в значительной степени совпадает со способ­ностью к отказу от заманивающих художественных средств. В этой негативности и состоит правда вкуса как правда исторической иннервации, однако же, она всегда представляет собой нечто лишающее, возвещающее окон­чание чего-либо10 . Традиция немецкой музыки - та, что

') «Стало быть, глубина вещи осталась для вкуса закрытой, пото­му что таковая глубина имеет в виду не только смысл и абстракт­ные размышления, но и весь разум и чистый дух, тогда как вкус вынужден был обходиться лишь внешней поверхностностью, вокруг которой разыгрывается восприятие и относительно кото­рой могут проявляться односторонние принципы. Но ведь поэто­му так называемый хороший вкус страшится всевозможных бо­лее глубинных влияний и умолкает там, где речь заходит о вещи,

248

Стравинский и реставрация

включает Шёнберга, - начиная с Бетховена, характеризу­ется отсутствием вкуса как в великом, так и в дурном смысле. Примат вкуса сталкивается у Стравинского с са­мой «вещью». Архаическое воздействие «Весны священ­ной» коренится в музыкальной цензуре, в том, что компо­зитор запрещает себе пользоваться всеми импульсами, не­совместимыми с принципом стилизации. Но артистически реализованная регрессия впоследствии приводит к регрес­сии самого сочинения музыки, к оскудению методов, па­губно влияет на технику. Приверженцы Стравинского обыкновенно смиряются с беспокойством по поводу толь­ко что указанного, объявляя своего вождя ритмистом и свидетельствуя, что он реабилитировал разбухшее от ме-лодико-гармонического мышления ритмическое измерение и тем самым откопал засыпанные землей корни музыки, -а также утверждая, что в празднествах «Весны священной» использованы сложные и в то же время дисциплинирован­ные ритмы первобытных ритуалов. В противоположность этому, школа Шёнберга по праву доказала, что, как прави­ло, чересчур узко трактуемое понятие «ритмического» су­жено даже у Стравинского. Хотя ритмическое членение как таковое выступает у него в неприкрытом виде, проис­ходит это за счет всех остальных достижений ритмической

а внешнее и второстепенное исчезает» (Hegel. Asthetik.. 1. с., 1. Teil, S. 44). Случайный характер «односторонних принципов», гипостазированная чувственная восприимчивость, идиосинкра­зии в качестве правил и диктат вкуса - разные стороны, обла­дающие одним и тем же содержанием.

249

Философия новой музыки

организации. У Стравинского недостает не только субъек­тивно-выразительной гибкости арифметического времени, непреклонно выдерживаемого, начиная с «Весны священ­ной», но еще и всевозможных ритмических отношений, связанных с конструкцией, с внутренней композицией произведений, с «большим ритмом» формы. Ритм под­черкнут, но отрезан от музыкального содержания". У Стравинского ритма не больше, а меньше, чем там, где он не фетишизируется, и ритм Стравинского представляет собой всего-навсего сдвиги в самотождественном и совер­шенно статичном, топтание на месте, когда нарушения закономерности в повторениях заменяют собой новое. Очевидно, именно это происходит в заключительном танце Избранной, в человеческом жертвоприношении, при кото­ром сложнейшие виды тактов, как бы замедляющие шаги дирижера по проволоке12 , обмениваются между собой

" Формальная аналогия между додекафоническим конструкти­визмом и Стравинским охватывает и ритм, который у Шёнберга и Берга порою обособляется от интервально-мелодического содер­жания и принимает на себя роль темы. Однако различие между ними существеннее: даже там, где школа Шёнберга работает с упомянутыми тематическими ритмами, они всякий раз наполня­ются мелодическим и контрапунктическим содержанием, тогда как ритмические пропорции, утверждающие у Стравинского му­зыкальный передний план, выступают только в роли ударного эффекта и основаны на столь бессодержательных мелизмах, что они предстают как самоцель, а не артикулируют линии.

12 Полемика приверженцев Стравинского против атональности в странах Центральной Европы тяготеет к упрекам в адрес анар-

250

Стравинский и реставрация

мельчайшими тактовыми числами исключительно для то­го, чтобы с помощью конвульсивных и не устраняющих готовность к страху ударов и шоков вдолбить танцовщице и слушателям неизменное оцепенение. Понятие шока со­относится с эпохой в целом. Оно принадлежит к основно­му пласту всей новой музыки и даже к ее крайним проти­воположностям; уже говорилось о его значении для Шён­берга-экспрессиониста. В качестве его социальной перво-

хии. В противовес этому нелишним будет наблюдение, что хотя у «ритмиста» Стравинского создается образ неизменной объектив­ности благодаря равенству всех тактовых единств в некоем дан­ном комплексе, но акцентные модификации, к которым сводятся сменяющиеся знаки альтерации тактов, не имеют разумной связи с общей конструкцией; что эти акценты можно было бы сплошь и рядом расставить иначе; что под ритмическим шоком кроется то. в чем обвиняли Венскую атональную школу, - произвол. Воздей­ствие модификаций - это влияние абстрактной нерегулярности как таковой, а не конкретных тактовых событий. Ритмические шоки суть то, в чем габитус музыки хотел бы признаться в по­следнюю очередь, - эффект, контролируемый лишь вкусом. Субъективный момент сохраняется в чистой негативности, в ир­рациональном вздрагивании, отвечающем на возбуждение. Когда имитируются сложные такты экзотических танцев, они остаются вольно измышленной, лишенной всяческого традиционного смысла произвольной игрой, хотя во всей музыке Стравинского их произвольность находится в глубочайшей взаимосвязи с габи­тусом подлинности. Уже в «Весне священной» содержится то, из-за чего впоследствии распадается претензия на подлинность, - и поскольку музыка жаждет могущества, она вверяется бессилию.

251

Философия новой музыки

причины можно предположить непреодолимо возросшую при позднем индустриализме диспропорцию между телом отдельно взятого человека и вещами и силами технической цивилизации, которыми он распоряжается, при том, что его «чувствилище» не может воспользоваться возможно­стью опыта и справиться со всем, что на него обрушилось, - до тех пор, пока индивидуалистическая форма организа­ции общества исключает такие способы коллективного поведения, которые, вероятно, в субъективном отношении доросли бы до уровня объективно-технических производи­тельных сил. Через шоки единичное впрямую осознает собственную ничтожность по сравнению с гигантской ма­шиной тотальной системы. Начиная с девятнадцатого века, шоки оставляли свои следы в произведениях искусства13 ;

первым композитором, для чьего творчества они играли существенную роль, возможно, был Берлиоз. Впрочем, все зависит от того, как музыка обращается с шоковыми пере­живаниями. Так, у Шёнберга среднего периода, изображая их, она оказывает им сопротивление. В «Ожидании» или в переосмысленных скерцо, изображающих пугливое шара­ханье, которые можно проследить от «Соблазна» из ор. 6 до второй фортепьянной пьесы из ор. 23, музыка жестику­лирует, словно человек, охваченный диким страхом. Чело­веку, однако, удается, говоря психологически, подгото­виться к страху: когда его пронизывает шок и распадается непрерывная длительность старого стиля, он остается хо­зяином самого себя, субъектом, и поэтому может подчи-

См.: Walter Benjamin. Schriften. 1. с., Bd. 1, S, 426 ff.

252

Стравинский и 'реставрация

нить собственной непоколебимой жизни череду шоковых переживаний, героически преобразовать их в элементы собственного языка. У Стравинского же нет ни готовности к страху, ни сопротивляющегося «Я», но есть молчаливое согласие с тем, что шоки не «присваиваются». Музыкаль­ный субъект отказывается от стойкости и удовлетворяется повторением (mitzumachen) шоков в рефлексах. Субъект ведет себя буквально как тяжелораненый, с которым про­изошел несчастный случай, которого он не в силах осоз­нать, и поэтому повторяет его в безнадежном напряжении грез. Кажущаяся полная абсорбция шока, выражающаяся в покорности музыки наносимым извне ритмическим уда­рам, на самом деле является признаком того, что абсорб­ция не удалась. Таков глубинный псевдообъективизм:

уничтожение субъекта посредством шока, будучи эстети­чески сложным, преображается в победу субъекта и в то же время в его преодоление через в-себе-сущее.

Хореографическая идея жертвы формирует саму му­зыкальную фактуру. Не только на сцене, но и в музыкаль­ной фактуре искореняется то, что, будучи индивидуиро-ванным, отличается от коллектива. Полемическое жало Стравинского заострялось вместе с растущим совершенст­вованием стиля. Так, в «Петрушке» индивидуированный элемент предстал в форме гротескного и направлялся гро­теском14 . В «Весне священной» смеяться больше не над

С социальной точки зрения, гротеск, обобщенно говоря, пред­ставляет собой форму, в которой становится приемлемым отчуж­денное и передовое. Обыватель готов иметь дело с современным

253

Философия новой музыки

искусством, если оно через свои образы заверяет обывателя, что его не надо воспринимать всерьез. Больше всего напрашивается здесь пример с успехом общедоступной лирики Кристиана Мор-генштерна. У Петрушки есть отчетливые черты примиренчества, присущего конферансье, своими шутками примиряющего публи­ку с тем, к чему она испытывает антипатию '. Эта функция юмо­ра имеет в музыке обширную предысторию. И думать следует здесь не только о Штраусе и о концепции Бекмессера,а и о Мо­царте. Если предположить, что диссонанс привлекал композито­ров задолго до начала двадцатого века и что они воздерживались от использования звуков субъективного страдания лишь в силу условностей, то Секстет для деревенских музыкантов под назва­нием «Музыкальная шутка» приобретает гораздо большее значе­ние, чем оно бывает у эксцентричной забавы. Как раз у Моцарта - не только в начале Квартета до мажор, но и в отдельных позд­них пьесах для фортепьяно - можно засвидетельствовать непре­одолимую склонность к диссонансам: его стиль неприятно озада­чивал современников из-за Ьбилия диссонансов. Вероятно, эман­сипация диссонанса - в отличие от того, чему учит официальная история музыки, - вообще не является результатом одного лишь позднеромантического и поствагнерианского процесса; стремле­ние к диссонансам, как ночная сторона всей буржуазной музыки, сопровождало ее, начиная с Джезуальдо и Баха, что сравнимо с ролью, какую понятие бессознательного втайне играло в истории буржуазного ratio. При этом речь идет не просто об аналогии:

диссонанс искони был носителем смысла для всего, что с точки зрения порядка считалось табуированным. Диссонанс отвечает за подвергшийся цензуре инстинктивный порыв. Будучи напряжен­ным, он содержит как либидинозный момент, так и жалобу на отказ. Тем самым можно было бы объяснить ярость как повсеме-

254

Стравинский и реставрация

чем. Вероятно, ни в одном другом произведении, не пока­зано с такой отчетливостью до какой степени у Стравин­ского модернизм и архаику можно считать двумя ликами одного и того же. С устранением безобидного гротеска это произведение становится на сторону авангарда, в особен­ности - кубизма. Но этот модернизм достигается через архаику совсем иного рода, чем, например, излюбленные регером в ту же эпоху «старомодные» архаизмы. Перепле­тение музыки и цивилизации необходимо рассечь. Музыка ведет себя вызывающе, становясь подобием ситуации, прелесть которой смакуется именно потому, что она про­тиворечит цивилизации. В своих тотемистических жестах музыка притязает на достижение нераздельного, характе­ризующего то или иное племя единства человека и приро­ды, тогда как система в это же время раскрывается в своем центральном принципе, в принципе жертвы, как система господства, а значит - опять же как нечто само по себе антагонистическое. Впрочем, в опровержении антагонизма и состоит идеологический трюк «Весны священной». По­добно тому как фокусник на сцене варьете вызывает ис­чезновение красивой девушки, в «Весне священной» про­исходит фокус с субъектом, которому приходится нести бремя естественной религии. Иными словами: и речи нет о

стную реакцию на явные диссонансы. - Моцартовский Секстет для деревенских музыкантов предстает как раннее предвосхище­ние именно того Стравинского, который имел дело с коллектив­ным сознанием. * Буквально: с тем, что бьет ее в лицо. - Прим. перев.

255

Философия новой музыки

какой-либо эстетической антитезе между принесенной в жертву девушкой и ее племенем, но в ее танце свершается непосредственная и беспрекословная идентификация с племенем. Конфликт в сюжете проявляется в столь малой степени, в какой его допускает структура музыки. Избран­ница затанцовывает себя до смерти, что напоминает сооб­щения антропологов, согласно которым дикари, престу­пившие табу по неведению, после этого на самом деле медленно угасают. От нее, как от индивидуального суще­ства, не отражается ничего, кроме бессознательных и слу­чайных рефлексов боли: ее сольный танец — подобно всем остальным - с точки зрения внутренней организации пред­ставляет собой коллективную пляску вроде хоровода, и он лишен какой бы то ни было диалектики общего и особен­ного. Подлинность «протаскивается» путем отрицания коллективного полюса. С помощью внезапного замещения коллективной точки зрения - как раз там, где возвещается уютный конформизм по отношению к индивидуалистиче­скому обществу, проявляется действие конформизма иного типа, правда, в высшей степени неуютного, ибо он означа­ет неотличимость от интегрального слепого общества, на­поминающего общество кастратов или безголовых. Инди­видуальное возбуждение, благодаря коему подобное ис­кусство пришло в движение, теперь оставляет лишь воз­можность самоотрицания, попрания индивидуации; к это­му метил уже юмор «Петрушки», что вообще составляет тайную склонность буржуазного юмора, а теперь остаются лишь темные порывы под оглушительные фанфары. От бессубъектного и взнузданного музыкой состояния удо-

256

Стравинский и реставрация

вольствие садомазохистское... Если зритель не испытал простодушного наслаждения от уничтожения девушки, то он может проникнуться волей коллектива и вообразить, что он сам стал его потенциальной жертвой и тем самым как раз испытал сопричастность магической регрессии к коллективной мощи. Садомазохистские черты сопровож­дают музыку Стравинского на протяжении всех ее фаз. В «Весне священной» единственное отличие от упомянутого удовольствия заключается в некоторой мрачности - как по общему колориту, так и в отдельных свойствах музыки. Эта мрачность, однако, имеет в виду не столько скорбь по поводу действительно безумного убийственного ритуала, сколько настроение связанности и несвободы, тон замеша­тельства, объединяющего живые твари (den Laut kreaturliches Befangensein). Этот тон объективной печали в «Весне священной», технически неотделимый от преобла­дания диссонирующих созвучий, а часто - и от искусно нагнетаемой инструментовки, образует единственную ин­станцию, противостоящую культовым жестам, которые стремятся освятить и мерзкое преступление совершающего тайное убийство знахаря15 , и хоровод девушек как священ-

Уже в «Петрушке» есть эквивалент фигуры Старейшего-Мудрейшего - это чародей, наделяющий куклы жизнью. Его и зовут Шарлатаном. Можно с легкостью охарактеризовать преоб­ражение Шарлатана в могущественного колдуна как нечто опре­деляющее смысл варьетеобразных представлений Стравинского. Господствующий в его произведениях принцип, музыкальный принцип подлинности, произошел от игры, иллюзии, внушения.

9 — 1086

257

Философия новой музыки

ную зарю весны. Но ведь одновременно этот тон наделяет изобилующую шоками, но все же — вопреки переливаю­щимся через край краскам - слабоконтрастную монструоз-ность отпечатком какой-то тупоумно-недовольной покор­ности, в конечном счете делающей скучным некогда быв­шее сенсационным, и скука эта не так уж отличается от той, которой Стравинский планомерно добивался впослед­ствии, что уже затрудняет понимание имитаторского вос­торга, некогда излучавшегося «Весной священной». Вче­рашний примитивизм становится сегодняшней простотой.

Однако же, то, что доводило Стравинского до крайно­стей в «Весне священной», ни в коем случае не было не­удовлетворенностью из-за обнищания высоких стилиза­ций. Скорее, в антиромантической первобытной истории он должен был замечать романтико-исторический элемент, смиренную тоску по определенному состоянию объектив­ного духа, которого все еще приходится заклинать здесь и теперь, хотя и в переодетом виде. Древние «русичи» ис­подтишка становятся похожими на вагнеровских древних германцев - сценические декорации «Весны священной» напоминают утесы Валькирий, - и сочетание мифически монументального и нервно-напряженного в этом балете представляется вагнеровским, что отметил Томас Манн в

Дело выглядит так, будто при этом происхождении манипули-руемая подлинность признается в собственной неподлинности. В более поздних произведениях Стравинского шарлатаны и знахари уже не выводятся.

258

Стравинский и реставрация

эссе о Вагнере, написанном в 1933 году. В особенности, идеи звучания, где можно выделить впечатление внезапно­го затихания духовых инструментов, производимое осо­быми красками современного оркестра, например фаготом, звучащим «из глубины» самого высокого регистра, тре­щащим английским рожком и трубчатой альтовой флей­той, или же громогласными тубами Старейшего-Мудрейшего, романтического происхождения. Такие эф­фекты принадлежат к музыкальным экзотизмам едва ли меньше, чем пентатоника столь противоположного по сти­лю произведения, как «Песнь о земле» Малера. В тутти гигантского оркестра порою проявляется некая штраусов-ская роскошь, хотя и отделенная от субстанции сочинения. Манера давать сопровождение, воспринимаемое с точки зрения чистой красочности, когда на его фоне выделяются повторяющиеся фрагменты мелодий, - при всей несхоже­сти и характера звучания, и гармонического арсенала, вос­ходит непосредственно к Дебюсси. При всем программном антисубъективизме во впечатлении от целого есть нечто от настроения, от робкого волнения. Иногда в самой музыке обнаруживается психологически взволнованная жестику­ляция, например в «Плясках щеголих», начиная с (30), или в «Тайных играх девушек» из Второй части после (93). Тем не менее с помощью как бы историзирующего, а по сути -шутливо-дистанцированного заклятья доисторического времени, ландшафта души Электры, Стравинский вскоре утрачивает способность противостоять натиску объекти­визма. Он выстраивает напряжение между архаическим и модернистским таким образом, что ради подлинности ар-

9*

259

Философия новой музыки

хаики ему приходится отбрасывать доисторический мир в качестве стилевого принципа. Из его значительных произ­ведений разве что «Свадебка», для которой характерны гораздо менее уступчивые формулировки, чем для «Весны священной», еще раз обращается к фольклору. Стравин­ский копается в поисках подлинности, то компонуя образ­ный мир современников, то подвергая его распаду. Если Фрейд учил о взаимосвязи между психической жизнью дикарей и невротиков, то этот композитор теперь дикарей презирает и придерживается того, что формирует непре­ложный опыт современников, - такой архаики, которая образует глубинный пласт индивида, а при распаде инди­вида вновь предстает в неискаженном виде. Произведения, созданные в промежутке между «Весной священной» и уступкой неоклассическим позициям, имитируют жест регрессии в аспекте, касающемся разложения индивиду­альной идентичности, и ожидают от этого коллективной подлинности. В высшей степени близкое родство между такими амбициями и теорией К. Г. Юнга, о которой компо­зитор едва ли мог что-либо знать, весьма убедительно, ибо указывает на общий реакционный потенциал. Поиски му­зыкального эквивалента для «коллективного бессознатель­ного» подготавливают поворот к реставрации регрессивно­го сообщества как позитивного явления. Поначалу, однако, все это выглядит безрассудно авангардистским. Произве­дения, созданные непосредственно до и после «Сказки о беглом солдате и черте» и принадлежащие к периоду Пер­вой мировой войны, можно назвать инфантилистскими;

впрочем, следы их создания восходят к «Петрушке»; Стра-

260

Стравинский и реставрация

винский всегда оформлял детские песни как послание из доисторических времен индивиду. В статье, посвященной «Байке про лису», которую в 1926 году опубликовала Эль­за Коллинер, почти никогда не выступавшая как музы­кальный критик16 , приведена первая «инвентарная опись» такого инфантилизма, правда, со сплошь апологетически­ми акцентами. Стравинский якобы движется «по новому пространству фантазии... куда каждый индивид попадал еще раз, будучи ребенком и закрыв глаза». По словам кри-тикессы, в отличие даже от Мусоргского, он выстраивает это пространство не ради его идиллического прославления и не эпизодически, «но как единственное место действия, отделенное на время представления от всех прочих миров, как реальных, так и нереальных». Благодаря созданию места действия, в определенной мере герметически непро­ницаемого для сознательного «Я»; внутренней арены опы­та доиндивидуального, присущего всем и в результате шо­ка вновь становящегося общим, якобы реализуется «кол­лективная фантазия», доступная «молниеносному понима­нию» публики. Имеется в виду анамнез ритуалов в виде пережитков, сохраняющихся в играх. «Непрестанная смена разновидностей тактов, упрямое повторение отдельных мотивов, равно как и демонтаж или новое соединение их элементов, их пантомимический характер, ярчайшим обра­зом выражающийся в пассажах с септимами, расширяю-

Else Kolliner. Bemerkungen zu Strawinskys «Renard». ΑηΙϊβΠεη der Auffuhrung in der Berliner Staatsoper, in: Musikblatter des Anbruchs, 8 (1926), S. 214 ff. (Heft 5).

261

Философия новой музыки

щимися до нон, с нонами, стягивающимися в септимы, в барабанной дроби, как наиболее сжатой форме, передаю­щей петушиное неистовство, - все это перевод детских игровых жестов на язык музыки с точностью чуть ли не до инструментов». По мнению Коллинер, волнующее здесь заключается в том, что вследствие нефиксированной и подвижной структуры повторений «можно поверить, что видишь некий процесс возникновения» - иными словами, что музыкальные жесты ускользают от всяческой одно­значности и при этом обрисовывают неотчужденное со­стояние, рудименты коего восходят к детству. Описывае­мый здесь процесс возникновения не имеет ничего общего с музыкальной динамикой, и меньше всего - с тем возник­новением больших самодвижущихся музыкальных форм из ничего, которое образует одну из основных идей Бетхо­вена вплоть до первой части Девятой симфонии, а в по­следнее время по недоразумению приписывается Стравин­скому. Имеется в виду, что четко очерченных музыкаль­ных моделей, раз и навсегда отчеканенных мотивов пока еще нет, но, как повсюду у Стравинского, обыгрывается латентное, имплицитное мотивное ядро - отсюда метриче­ская неупорядоченность при отсутствии окончательной определенности. У Бетховена мотивы, даже будучи сами по себе ничтожными формулами основных тональных свя­зей, все-таки являются определенными и обладают иден­тичностью. Избегать такой идентичности — одна из основ­ных задач применяемой Стравинским техники архаически-музыкальных образов. Однако же, как раз потому, что сам мотив так и не «присутствует», комплексы непрестанно

262

Стравинский и ^реставрация

повторяются, хотя и со сдвигами, вместо извлечения из комплексов того, что в терминологии Шёнберга называет­ся следствиями. Понятие динамической музыкальной фор­мы, господствующее в западноевропейской музыке, начи­ная от Мангеймской и заканчивая современной Венской школой, предполагает именно сохраняющийся идентич­ным, наделенный формой, пусть даже исчезающе малый мотив. Его разрешение и варьирование происходят исклю­чительно по отношению к содержимому памяти. Музыка претерпевает развитие единственно в таком объеме, в ка­ком ей ведомо неколебимое и застывшее; как раз поэтому осуществленная Стравинским регрессия, стремящаяся вер­нуться к прошлому, заменяет продвижение повторением. В философском смысле это подводит к ядру его музыки. В ней по обыкновению - прототипом здесь служит кантов-ская теория познания, - единое целое составляют субъек­тивная динамика и овеществление как полюса одного и того же закона. Субъективация и опредмечивание музыки образуют одно и то же. И происходит это в двенадцатито­новой технике. От субъективно-динамического принципа варьирования однозначно постулированного музыка Стра­винского отличается техникой непрерывных приступов, когда впустую как бы «нащупывается» то, чего на самом деле невозможно ни достичь, ни удержать. Его музыке совершенно неведомы воспоминания, а, значит и какой-либо временной континуум длительности. Она протекает в рефлексах. Роковое заблуждение его апологетов состоит в том, что недостаток постулированного в его музыке, от­сутствие тематики в строжайшем значении термина, - не-

263

Философия новой музыки

достаток, исключающий дыхание формы, непрерывность процесса, да и собственно «жизнь», они интерпретируют как гарант живости. В аморфном нет ничего от свободы, аморфное сходно с принудительным, взятым из чистой природы; нет ничего более застывшего, чем «процесс воз­никновения». И все же его прославляют как нечто неотчу­жденное. Вместе с принципом «Я» повисает вообще вся индивидуальная идентичность. Эстетическую игру Стра­винского Эльза Коллинер сравнивает с игрой в том виде, «как ее переживает ребенок. Ребенок не нуждается в под­линной невидимости, он передвигает образы в своем вооб­ражении то в реальное, то в нереальное, не встречая ра­циональных преград между реальностью и нереальностью. (Он лжет - утверждают воспитатели.) Подобно тому как дети в играх, выдуманных ими самими, любят что-то утаи­вать и заметать следы, тайком надевать маску и неожидан­но срывать ее, без затруднений для понимания наделять одного играющего несколькими ролями - и не знают ка­кой-либо иной логики, раз уж они играют, как будто пре­даваясь непрерывному движению, - так и Стравинский отделяет представление от пения, не связывает лицо с оп­ределенным голосом, а голоса — с лицом». В «Байке про лису» сценическое действие таково, что поет оркестр.

Против берлинской постановки цитируемая статья выдвигает возражение, согласно которому «примитивная побасенка инсценирована как цирковая сцена». Критикесса пишет, что это основано на том, что «народ», по Стравин­скому, есть «коллективно переживающее события сообще­ство племенных сородичей, изначальное лоно всевозмож-

264

Стравинский и реставрация

ных символов и мифов, т. е. метафизических сил, обра­зующих религию». Это мнение, лейтмотив которого впо­следствии проявился в Германии в зловещем контексте, высказывается в адрес Стравинского чересчур лояльно и одновременно выражает к нему несправедливое отноше­ние. Оно воспринимает архаику модернизма слишком бук­вально, словно нуждается всего-навсего в слове, спасаю­щем с помощью искусства, ради того, чтобы непосредст­венно и счастливо восстановить чаемый доисторический мир, который сам не был ничем, кроме ужаса, - как если бы память музыканта была в состоянии перечеркнуть ис­торию. Но ведь как раз поэтому инфантилизму Стравин­ского приписывалась некая позитивная идеология, а между тем правдивое содержание этой фазы его творчества ха­рактеризуется отсутствием таковой. То, что индивид в раннем детстве проживает архаические стадии развития, является открытием психологии, но ведь антипсихологи­ческую ярость Стравинского совершенно невозможно от­делить от психологической концепции бессознательного как того, что принципиально предзадано индивидуации. Его усилия, направленные на превращение непонятийного языка музыки в орган того, что предшествует «Я» (vor-Ichliche), укладываются именно в ту традицию, которую он, как техник стиля и культурполитик, объявляет вне за­кона, в традицию Шопенгауэра и Вагнера. Этот парадокс имеет историческое решение. Часто указывают на то, что Дебюсси, первый продуктивный представитель западного антивагнерианства, без Вагнера немыслим, что «Пеллеас и Мелизанда» - это музыкальная драма. Вагнеру, чья музыка

265

Философия новой музыки

в больше чем просто литературном смысле отсылает к не­мецкой философии начала и середины девятнадцатого ве­ка, мерещилась возможность диалектики, промежуточной между архаическим, т. е. волей, и индивидуированным. Тем не менее, поскольку эта его диалектика во всех отно­шениях идет в ущерб principium individuationis*, и даже, судя по музыкальной и поэтической структурам, исход борьбы против индивидуации повсюду предрешен, по­стольку на самом деле у Вагнера музыкальные носители смысла индивидуального содержат нечто бессильное и болезненное, как если бы над ними уже свершился истори­ческий приговор. Его творчество делается хрупким, как только индивидуальные мотивы «раздвигаются», стано­вясь субстанциальными, тогда как они уже разрушены или превратились в клише. Это-то и учитывает Стравинский: в качестве перманентной регрессии его музыка реагирует на то, что principium individuationis разложился, перейдя в сферу идеологии. С точки зрения имплицитной филосо­фии, музыка Стравинского принадлежит позитивизму в духе Маха: «Я неспасаемо»; по способу же воздействия она относится к той разновидности западного искусства, чьим наивысшим достижением можно назвать творчество Бодлера, где индивид ощущает самоуничтожение и насла­ждается им. Поэтому мифологизирующая тенденция «Вес­ны священной» продолжает вагнерианскую и одновремен­но отрицает ее. Позитивизм Стравинского держится за доисторический мир, как за фактическую данность. Стра-

Принцип индивидуации лат. - (Прим. перев.)

266

Стравинский и реставрация

винский конструирует воображаемо-фольклорную модель доиндивидуированного, каковую ему хочется аккуратно и наглядно показать. Но ведь миф у Вагнера должен симво­лически представлять основные общечеловеческие отно­шения, в которых отражается субъект и которые являются собственным делом субъекта. Напротив того, якобы науч­ная первобытная история Стравинского кажется древнее вагнеровской, но при всех выражаемых ею архаических инстинктивных импульсах не выходит за рамки инвентаря буржуазных форм. Чем выше степень модернизма, тем на более ранние стадии осуществляется регресс. Раннему ро­мантизму приходилось иметь дело со Средневековьем, Вагнеру - с германским политеизмом, Стравинскому - с тотемным кланом. Поскольку же у Стравинского нет опо-средующих символов между регрессивным импульсом и его музыкальной материализацией, получается, что он на­ходится во власти психологии не меньше, а, вероятно, больше, чем Вагнер. И как раз садо-мазохистский восторг от саморазрушения, так внятно обыгрываемый его анти­психологизмом, обусловлен динамикой инстинктивной жизни, а не требованиями музыкальной объективности. Человеческий тип, охваченный творчеством Стравинского, характеризуется нетерпимостью к самоанализу и рефлек­сии. Ожесточенное здоровье, которое цепляется за внеш­нее и оспаривает душевное, как будто то уже поражено душевной болезнью, представляет собой продукт защит­ных механизмов во фрейдовском смысле. Судорожное упорство, с коим исключается всякое одушевление музы­ки, выдает бессознательное предчувствие чего-то неисце-

267

Философия новой музыки

лимого, что могло бы в противном случае роковым обра­зом проявиться. Музыка подчиняется игре психических сил тем безвольнее, чем ожесточеннее она отрицает их проявления. Это приводит к калечению ее структуры. Шёнберг - вследствие своей подготовленности к психоло­гическому протоколированию - столкнулся с объективно музыкальными закономерностями. Зато у Стравинского, чьи произведения ни в каком отношении нельзя понимать как орган выражения чего-то внутреннего, сами по себе имманентно-музыкальные закономерности почти бессиль­ны: когда автор того желает, он повелевает структуре, как должны складываться ее свойства и от чего им придется отказаться.

При этом, однако, исключено простое возвращение к истокам, подобное приписываемому Эльзой Коллинер произведениям вроде «Байки про лису». Психология учит, что между архаическими пластами в отдельно взятой лич­ности и ее «Я» воздвигаются стены и пробивают их лишь мощнейшие взрывные силы. Вера в то, что архаическое сразу же готово для эстетических манипуляций со стороны «Я», которое якобы от этого регенерируется, является по­верхностной, это попросту фантазия, выражающая жела­ние. Мощь исторического процесса, выкристаллизовавше­го стойкое «Я», опредметилась в индивиде, удерживает его от распада и отделяет его от доисторического мира в нем самом. Откровенно архаические импульсы несовместимы с цивилизацией. Задачи и сложность болезненных операций психоанализа в том виде, как последние были задуманы, не в последнюю очередь состоят в пробивании этой стены.

268

Стравинский и реставрация

Архаическое выступает в нецензурированной форме лишь после взрыва, убивающего «Я» наповал; после распада интегральной сущности отдельного. Инфантилизм Стра­винского знает об этой цене. Он презирает сентименталь­ные иллюзии вроде «О знал бы я путь назад» и конструи­рует позицию душевнобольного, чтобы выявить доистори­ческий мир в настоящем. Если обыватели бранят школу Шёнберга за безумие, так как она им не подыгрывает, а Стравинского считают остроумным и нормальным, то ведь сложности его музыка выучилась у невроза навязчивости и даже у психотически тяжелой формы такого невроза, у шизофрении. Эта музыка выступает как строгая, церемон­ная и ненарушимая система, но соответствие правилам, на которое она претендует, не подчиняется логике вещей и само по себе не является ни прозрачным, ни рациональ­ным. Таков габитус этой химерической системы. В то же время он разрешает авторитарно отвергать все, чего систе­ма не улавливает. Так архаика превращается в модернизм. Музыкальный инфантилизм принадлежит к тому движе­нию, которое повсюду выдвигало шизофреническую мо­дель в качестве орудия миметической защиты от военного психоза: около 1918 года Стравинский испытал влияние дадаизма, и как в «Сказке о беглом солдате и черте», так и в «Байке про лису» от единства личности остаются одни руины pour epater Ie bourgeois ' .

Ради эпатажа буржуазии - франц. (Прим. перев.) 17 Радикальному творчеству Шёнберга ни на одном из его этапов не присущ эпатирующий аспект; ему свойственно своеобразное

269

Философия новой музыки

Основополагающий импульс Стравинского, заклю­чающийся в дисциплинированном овладении регрессией, характеризует его инфантилистскую фазу больше, чем лю­бую иную. Сущность балетной музыки такова, что она предписывает физические жесты, а кроме того, и способы поведения. Этому-то и остается верным инфантилизм Стравинского. Шизофрения никоим образом не выражает­ся, однако музыка упражняется в поведении, похожем на поведение душевнобольных. Индивид трагически играет собственный распад. Такая имитация обещает ему - опять-таки магически, хотя теперь с непосредственной актуаль­ностью - шанс выжить после собственной гибели. Отсюда воздействие едва ли специфически музыкальное, но объяс­нимое лишь с позиций антропологии. Стравинский вычер­чивает схемы форм человеческого реагирования, ставшие впоследствии универсальными при безжалостном давле­нии со стороны позднеиндустриального общества. Все об­ращается к тому, что и само по себе инстинктивно уже

простодушное доверие по отношению к объективным компози­торским достижениям, которое отказывается понимать, что про­изведения Брамса или Вагнера качественно отличаются от сочи­нений Шёнберга. Из-за неколебимой веры в традицию последняя распадается в силу ее собственных последствий. В противопо­ложность этому, момент эпатажа всякий раз включает мысль о воздействии, пусть даже озадачивающем, и едва ли какому-нибудь западноевропейскому художественному произведению удалось от этой мысли полностью освободиться. Потому-то эпа­тирующему гораздо легче в конечном счете примириться с суще­ствующим порядком.

270

Стравинский и реставрация

стремилось туда, куда общество загоняло своих беззащит­ных членов: к перечеркиванию «Я», к неосознанной уме­лости, к приспособлению к слепой тотальности. Жертво­приношение самости, требуемое от каждого новой формой организации, манит как первобытная древность и одно­временно проникнуто ужасом перед будущим, когда при­дется отказаться от всего, что позволяло людям сохранять­ся в состоянии, ради поддержания которого и функциони­рует вся машина приспособляемости. Рефлексия, отобра­жаемая эстетически, умеряет страх и усиливает соблазн. Тот самый момент умилостивления и гармонизации, пере­мещения тревожащего в сферу искусства, эстетическое наследие магической практики, против которого резко протестовал весь экспрессионизм, включая революцион­ные произведения Шёнберга, - эта гармоничность торже­ствует как посланница железного века в безжалостном и язвительном тоне Стравинского. Он - соглашатель в музы­ке. Фразы Брехта вроде «Бывает и иначе, но так тоже бы­вает» или же «Я совсем не хочу быть человеком» могли бы служить девизом и для «Сказки о беглом солдате и черте», и для оперы из жизни зверей. От Концертино для струнно­го квартета, т. е. от того исполнительского состава, кото­рый некогда считался наиболее подходящим для музы­кального гуманизма, для абсолютного одушевления инст­рументального, автор требовал жужжания, как от швейной машины. Синкопированная джазовая музыка (Piano Rag Music) написана для механического фортепьяно. Страх перед обесчеловечиванием оказался перетолкованным в радость его раскрытия, а в конечном счете - в восторг ин-

271

Философия новой музыки

стинкта смерти, символика которого была подготовлена ненавистным «Тристаном». Чувствительность против от­жившего в выразительных типах, возросшая до нераспо­ложения к всякой неотфильтрованной выразительности, присущего всей стримлайн-эпохе цивилизации, объявляет о своей гордости за то, что человек, заключая соглашение с обесчеловеченной системой, отрицает понятие человека в самом себе, но реально от этого не гибнет. Шизофрениче­ское поведение музыки Стравинского представляет собой ритуал, позволяющий превзойти и преодолеть холодность мира. Его творчество с ухмылкой меряется силами с безу­мием объективного духа. Когда оно само выражает безу­мие, убивающее всякую выразительность, оно не только осуществляет то, что психологи называют освобождением от комплекса с помощью действия (Abreagieren), но еще и подчиняет само себя организующему разуму'8 .

Очевидно близкое родство периода таких ритуалов в музыке Стравинского с джазом, который как раз в ту эпоху обрел между­народную популярность. Оно достигается в технических деталях, таких, как одновременность неизменных тактовых чисел и нерав­номерных синкопических акцентов. Ведь Стравинский также экспериментировал с джазовыми формами именно в свою инфан-тилистическую фазу. К его удачным пьесам относятся Регтайм для одиннадцати инструментов. Синкопированная музыка для фортепьяно, а также Танго и Регтайм из «Сказки о беглом солда­те и черте». В отличие от бесчисленных композиторов, которые, примазываясь к'джазу, хотели подправить свою «витальность», что бы та ни значила в музыкальном смысле, Стравинский, иска­жая джазовые формы, вскрывает обветшавшие, изношенные,

272

Стравинский и реставрация

Трудно придумать что-либо неправильнее восприятия музыки Стравинского по аналогии с тем, что один немец­кий фашист называл мазней душевнобольных. Поскольку ее задача, напротив, состоит в преодолении шизофрениче­ских черт с помощью эстетического сознания, постольку она стремится в общем и целом взыскать в свою пользу безумие как здоровье. Кое-что от этого содержится в бур­жуазном понятии нормального. Оно требует добиваться

ставшие добычей рынка черты танцевальной музыки, возникшей тридцать лет назад. В определенной степени он заставляет выска­зываться сами ее изъяны и преобразует стандартизованные обо­роты в стилизованные шифры распада. При этом он устраняет все черты ложной индивидуальности и сентиментальной вырази­тельности, каковые непременно соотносились с наивным джазом, и с пронзительной издевкой превращает следы человеческого в том виде, как они выживают в смонтированных им искусствен­ных и хрупких формулировках, в ферменты обесчеловечивания. Его сочинения составлены из мелких кусочков изделий подобно тому, как многие картины или произведения пластики в ту же эпоху изготовлялись из волос, бритвенных лезвий и станиолевой бумаги. Этим и определяется их качественное отличие от ком­мерческого китча. Его джазовые пастиши обещают в одно и то же время и абсорбировать угрожающую привлекательность капиту­ляции перед массовидным, и заклясть эту опасность, уступив ей. Тем самым весь прочий интерес композиторов к джазу можно уподобить попросту поглядыванию на публику, обыкновенной распродаже. Впрочем, Стравинский ритуализировал саму рас­продажу, да и вообще отношение к товару. Он исполняет данс-макабр ради фетишизации товара.

273

Философия новой музыки

самосохранения до абсурда, до дезинтеграции субъекта, ради безграничного соответствия реальности, допускаю­щего самосохранение исключительно тогда, когда такое соответствие упраздняет сохраняющееся. Этому соответ­ствует реализм видимости — когда один лишь принцип ре­альности решает, будет ли реальность того, чему он бес­прекословно следует, бессодержательной, недостижимой по своей субстанции, отделенной от этого принципа безд­ной смысла. По такому мнимому реализму и звонит коло­кол объективности Стравинского. Умудренное горьким опытом, утратившее иллюзии «Я» делает себе кумиром «Не-Я», но в своем пылу перерезает нити между субъектом и объектом. Ни с чем не соотносящаяся, отброшенная ше­луха объективного ради упомянутого отказа выдается за сверхсубъективную объективность, за истину. Такова формула как метафизического маневра Стравинского, так и двойственного социального характера этого композито­ра. В физиономии его произведений лицо клоуна налагает­ся на лицо высокопоставленного служащего. Разыгрывает­ся роль шута, корчащего самые разнообразные гримасы. Шут лукаво кланяется публике, снимает маску и показыва­ет, что под ней не лицо, а набалдашник. Чванливый денди-эстет былых времен, сытый эмоциями по горло, оказыва­ется манекеном; болезненный социальный аутсайдер -моделью бесчисленных похожих друг на друга нормаль­ных людей. Вызывающий шок самовольного обесчелове-чивания становится прафеноменом стандартизации. Мерт­венная элегантность и любезность эксцентрика, приклады­вающего руку туда, где некогда располагалось сердце, в то

274

Стравинский и реставрация

же время представляет собой жест капитуляции, приветст­вия, направляемого от бессубъектности мертвенно всемо­гущему наличному бытию, над которым эксцентрик толь­ко что насмехался.

фасадный реализм проявляется в музыкальном отно­шении в переоценке стремления руководствоваться пред-заданными средствами. С точки зрения техники Стравин­ский сообразуется с реальностью. Первенство специально­сти над интенцией, культ трюка, радость от ловкого обра­щения с инструментами, например, с ударными в «Сказке о беглом солдате и черте», - все это сталкивает средства с целью. Гипостазируется средство в самом буквальном смысле, инструмент; он обладает преимуществом над му­зыкой. Композиция прилагает старания к использованию инструментов для производства звучаний, наиболее под­ходящих для ее особенностей, для достижения самого убе­дительного эффекта, - вместо того, чтобы инструменталь­ные валёры, как этого требовал Малер, способствовали прояснению взаимосвязей, обнажению чисто музыкальных структур. Это принесло Стравинскому репутацию сведу­щего в материале и не ошибающегося знатока и восторг всех слушателей, почитающих «skill» . Тем самым он за­вершает стародавнюю тенденцию. С прогрессирующей дифференциацией музыкальных средств ради выразитель­ности всегда связывалось усиление «эффекта»: Вагнер — это не только тот, кто умел манипулировать порывами ду­ши, находя им глубинные технические корреляты, но од-

Квалификация - англ. (Прим. перев.)

275

Философия новой музыки

повременно и наследник Мейербера, шоумен оперы. У Стравинского в конечном счете становятся самостоятель­ными те эффекты, которые преобладали еще у Штрауса. Они больше не рассчитаны на возбуждение; «делание-в-себе» свершается как бы in abstracto и вызывает наслажде­ние без эстетической цели, как в сальто-мортале. В своем освобождении от смысла целостности эффекты наделяют­ся чем-то физически материальным, осязаемым, спортив­ным. Бездушие к душе (die Animositat gegen die anima), проходящее красной нитью сквозь творчество Стравинско­го, того же рода, что и десексуализированное отношение его музыки к телу. Тело трактуется в ней как средство, как аккуратно реагирующая вещь; бездушие же приводит ком­позитора к высочайшим достижениям, с грубой наглядно­стью выведенным на сцене, например, в «Игре умыкания» и в «Игре двух городов» из «Весны священной». Жесто­кость «Весны священной», притупляющей все ощущения субъективных импульсов подобно обезболивающему ри­туалу при инициациях и жертвоприношениях, в то же вре­мя представляет собой повелевающее насилие, постоян­ными угрозами запрещающее телу выражать боль и трени­рующее его, заставляя делать невозможное, - как в балете, важнейшем и традиционном элементе творчества Стравин­ского. Такая жестокость, ритуальное изгнание души, спо­собствует впечатлению, будто возникающий продукт - не субъективно произведенное, не реакция человека, а налич­ное бытие в себе. Впоследствии Стравинский в одном из интервью, за которое на него обижались из-за мнимого высокомерия, но которое довольно точно отражает дви-

276

Стравинский и реставрация

жущую композитором идею, сказал об одном из своих бо­лее поздних сочинений, что нет необходимости дискути­ровать о его качестве, ибо оно попросту наличествует как некая вещь. Видимость подлинности покупается ценой настойчивого обездушивания. Когда музыка делает основ­ной упор на собственное беспримесное существование и прячет причастность к ней субъекта под собственной эм­фатической немотой, она обещает субъекту онтологиче­скую опору, утраченную им в результате того самого от­чуждения, которое выбирает музыку в качестве стилевого принципа. Доведенное до предела отсутствие связей меж­ду субъектом и объектом служит суррогатом таких связей. И как раз безумные и навязчивые черты метода, находя­щиеся в вопиющем противоречии к самоорганизации про­изведения искусства, без сомнения, привлекли к нему не­сметные толпы.

В этой системе сугубо шизофренические элементы музыки Стравинского обретают приличествующее им зна­чение. В продолжение инфантилистической фазы шизоф­реническое уподоблялось тематическому. «Сказка о бег­лом солдате и черте» бесцеремонно втискивает образцы психотического поведения в музыкальные конфигурации. Распалось органико-эстетическое единство. Чтец, сцениче­ский процесс и видимый публике камерный оркестр рядо-полагаются, что бросает вызов самой идентичности основ­ного эстетического субъекта. Неорганический аспект пре­пятствует каким бы то ни было вчувствованию или же отождествлению. Этот аспект формируется самой парти­турой. Последняя производит впечатление смущения,

277

Философия новой музыки

сформулированного с чрезвычайным мастерством, что достигается, в особенности, благодаря звучанию, взры­вающему привычные пропорции уравновешенности и при­дающему несоразмерный вес тромбону, ударным инстру­ментам и контрабасу; вследствие акустического баланса достигается звучание «искоса», что сравнимо со взглядом маленького ребенка, которому брюки взрослого мужчины кажутся непомерными, а голова - маленькой. Мелодико-гармоническая фактура определяется двойственностью работы с браком и неумолимого контроля, наделяющего крайний произвол чем-то детерминированным, чем-то от железной и непреложной логики дефектов, вытесняющей логику вещей. Это выглядит так, словно сама собой ском-поновалась декомпозиция. «Солдат», центральное произ­ведение Стравинского, к тому же глумящееся над идеей шедевра, которая «Весне священной» еще была не чужда, по-особому освещает все творчество композитора. Едва ли найдется какой-нибудь шизофренический механизм из разбираемых психоанализом, к примеру, в последней кни­ге Отто Фенихеля19 , у которого не было бы здесь убеди­тельнейшего эквивалента. Сама негативная объективность художественного произведения напоминает о феномене регрессии. Согласно Фенихелю, психиатрической теории шизофрении как «деперсонализации» хорошо знаком за­щитный импульс, направленный против крайней формы

19 .,,

См.: Otto Fenichel. The Psychoanalytic Theory of Neurosis. N.-Y.,

1945. 278

Стравинский и реставрация

„20

нарциссизма . У отчуждения музыки от субъекта при ее одновременной соотнесенности с телесными ощущениями есть патогенный аналог в бредовых телесных ощущениях больных, воспринимающих собственное тело как чужое. Вероятно, само расщепление творчества Стравинского на балет и объективистскую музыку документирует патоло­гически усиленное и отчужденное от субъекта чувство те­ла. В таком случае телесное чувство «Я» можно было бы спроецировать на реально чуждую этому «Я» среду, на танцующих, однако их «собственную для «Я» и подвласт­ную «Я» сферу отчуждает музыка, противопоставляющая их субъекту как в-себе-сущему. Праформой шизоидного расщепления эстетических функций в «Солдате» можно считать невыразительную балетную музыку, характери­зующуюся физической телесностью, но ускользающую от взаимосвязи между ощущениями. Уже в более ранних ба­летах Стравинского не так уж мало пассажей, где вместо «мелодии» зияющий пробел, зато в качестве подлинного основного голоса выступает движение тела по сцене21 .

20 20. Fenichel. I. с., р. 419.

Тенденция к диссоциации, проявляющаяся здесь в пределах эстетики, находится в отношении примечательной, объясняемой лишь исходя из единства общества как тотальности, предуста­новленной гармонии к технологически обусловленной диссоциа­ции, происходящей в фильме, как главной среде современной культурной индустрии. В фильме изображение, слово и музыка отделены друг от друга. Музыка кино подчиняется тем же зако­нам, что и балетная.

279

Философия новой музыки

Отказ от выражения, наиболее явственный момент де­персонализации у Стравинского, имеет в шизофрении кли­нический эквивалент, называемый гебефренией, безразли­чием больного к внешнему миру. Холодность чувств и эмоциональная «поверхностность» в том виде, как они сплошь и рядом наблюдаются у шизофреников, не являют­ся обеднением так называемой душевной жизни самой по себе. Они происходят от недостаточного либидинозного охвата объектного мира, от самого отчуждения, не позво­ляющего развернуться внутреннему, но именно овнеш-няющему его, делая его застылым и неподвижным. Это-то и превращает музыка Стравинского в свое достоинство:

выразительность, всякий раз проистекающая от страстного отношения субъекта к объекту, становится предосудитель­ной, поскольку до контакта дело не доходит вообще. Impassibilite* эстетической программы - это хитрость ра­зума, скрывающая гебефрению. Последняя перетолковы­вается как высокомерие и эстетическая чистота. Она не позволяет импульсам себя беспокоить и ведет себя так, словно действует в царстве идей. Однако же, истина и не­истинность в гебефрении взаимно обусловливают друг друга. Ибо отрицание выразительности не является грубым возвращением к злобной нечеловечности - в отличие от того, что кажется наивному гуманизму. С выразительно­стью случилось то, что она заслужила. В музыке, до сих пор влачившейся позади цивилизации в качестве ее сред­ства, не только приводятся в исполнение цивилизаторские

Беспристрастность, безучастность - франц. (Прим. перев.) 280

Стравинский и реставрация

табу на выразительность22 . В то же время не упускается из виду, что с социальной точки зрения субстрат выражения, индивид, обречен, так как он сам представляет собой ос­новной деструктивный принцип того общества, которое сегодня гибнет от собственной антагонистической сущно­сти. Если в свое время Бузони ставил в упрек экспрессио­нистской школе Шёнберга «новую» сентиментальность, то здесь нужно видеть не только модернистскую увертку то­го, кто не поспевал за развитием музыки, - дело в том, что Бузони ощущал, что в выразительности как таковой сохра­няется нечто от несправедливости буржуазного индиви­дуализма; от лжи того, кто говорит, будто он «в себе и для себя», а является всего лишь социальным агентом; от ни­чтожной жалобы на то, будто индивида настигает принцип самосохранения, представляемый им как раз через инди-видуацию его самого и подвергающийся рефлексии в са­мовыражении. Критическое отношение к самовыражению стало сегодня общим для всякой ответственной музыки. Школа Шёнберга и Стравинский пришли к этому разными путями, хотя Шёнберг не возвел такого отношения в догму даже после изобретения двенадцатитоновой техники. У Стравинского существуют места, где - при смутном без­различии или беспощадной жесткости - выразительности и ее гибнущему субъекту воздается больше чести, нежели там, где субъект «переливается через край», ибо пока еще не ведает, что он умер: с таким настроем Стравинский, по

Ср. Max Horkheimer und Т. W. Adorno. Dialektik der Aufklarung. . с., S. 212 ff.

281

Философия новой музыки

сути дела, доводит до конца процесс Ницше против Вагне­ра J . В пустых глазах музыки Стравинского порою больше выразительности, чем в самом выражении. Неистинным и реакционным отречение от выразительности будет лишь в тех случаях, когда насилие, постигающее при этом инди­вида, предстает как непосредственное преодоление инди­видуализма, а атомизация и уравниловка - как человече­ская общность. Как раз здесь Стравинский на всех уровнях кокетничает собственной ненавистью к выразительности. В конечном счете гебефрения и в музыкальном отношении раскрывается как то, что о ней известно психиатрам. «Без­различие к миру» доходит до лишения «Не-Я» каких бы то ни было аффектов, до нарциссического равнодушия к уде­лу человеческому, и равнодушие это эстетически прослав­ляется как смысл такового удела.

Гебефреническому равнодушию, безучастному ко всякой выразительности, соответствует пассивность даже там, где музыка Стравинского изображает неутомимую активность. Ритмическое поведение этого композитора чрезвычайно близко к схеме кататонических состояний. У некоторых шизофреников обособление моторного аппара-

Исторически об этом речь идет в «Петухе и арлекине» Кокто, в книге, направленной против актерского элемента в немецкой музыке. Этот элемент совпадает с экспрессивным: музыкальное актерство есть не что иное, как возможность располагать вырази­тельностью по усмотрению композитора. Кокто черпает идеи из полемики Ницше. Из полемики Кокто Стравинский выводит свою эстетику.

282

Стравинский и реставрация

та после распада «Я» приводит к бесконечному повторе­нию жестов или слов; аналогичное известно даже у тех, кого постиг шок. И вот шоковая музыка Стравинского на­ходится под знаком навязчивых повторений, и навязчи­вость в значительной мере портит повторения. Покорение областей, где еще не ступала нога музыканта, как, напри­мер, сферы озверелого тупоумия в «Солдате», происходит благодаря кататоническому элементу (Einschlag). Но по­следний не просто служит намерениям характеризации;

кататоникой заражено само звучание музыки. Школу, ро­доначальником которой стал Стравинский, называли шко­лой моторики. Концентрация музыки на акцентах и про­межутках времени производит иллюзию телесного движе­ния. Но движение это состоит в различающемся повторе­нии одного и того же: одних и тех же мелодических форм, одних и тех же гармоний и даже одних и тех же ритмиче­ских образцов. Если двигательная сфера, собственно гово­ря, никуда не ведет, - а Хиндемит назвал одно из сочине­ний для хора «Нескончаемое», - то назойливость и притя­зания на силу свидетельствуют о слабости, а тщетность ударов подпадает под схемы шизофренических жестов. Вся расходуемая энергия ставится на службу слепому и бесцельному послушанию, регулируется слепыми прави­лами, сосредоточивается на Сизифовых задачах. В лучших инфантилистических пьесах из такого безумного, замкну­того в себе кусания хвоста выводится отчужденное впе­чатление «попался в лапы - не уйдешь». Подобно тому как кататонические действия отличаются застылостью и одно­временно причудливостью, так и в повторениях у Стра-

283

Философия новой музыки

винского объединяются конвенционализм и ущербность. Первый из них напоминает маскообразную церемониаль­ную учтивость многих шизофреников. В музыке Стравин­ского после успешного изгнания души остается пустая оболочка одушевленности. В то же время конвенциона­лизм - из которого впоследствии при небольшом эстетиче­ском сдвиге возник неоклассический идеал - функциони­рует как «феномен реставрации», как мостик, ведущий назад, в сторону нормального. В «Петрушке» условные воспоминания, как и банальности шарманки и детских стишков, поданы как возбуждающие средства. «Весна священная» в значительной степени все это упразднила:

диссонансами и продиктованными стилистикой запретами она разделывается с конвенционализмом, и поэтому ее вполне можно понимать как революционное произведение в смысле враждебности к условностям24 . Начиная со

24 Даже «Весна священная» не является безоговорочно антикон­венциональным произведением. Так, сцена турнира, подготавли­вающая появление Старейшего-Мудрейшего - от цифры (62) и далее (с. 51 малой партитуры), — представляет собой стилизацию жеста оперной условности, например, в написанном как фор­мальное двоеточие фоновом волнении народных масс. В большой опере такие пассажи известны, начиная с «Немых» Портичи. Сквозь все творчество Стравинского проходит склонность не столько к упразднению условностей, сколько к высвобождению от их сущности. В некоторых из позднейших его произведений, например в «Концертных танцах» и «Сценах из балета», это пря­мо-таки превращено в программу. Такая склонность характерна не только для одного Стравинского, но и для эпохи в целом. Чем

284

Стравинский и реставрация

«Сказки о беглом солдате и черте», все меняется. Унижен­ные и оскорбленные, тривиальность, фигурировавшая в «Петрушке» как анекдотический момент посреди звуча­ния, - вот что превращается в единственный вид материала и в орудие (Agens) шока. Так начинается ренессанс то­нальности. Мелодические ядра, строящиеся по образцу «Весны священной» и трех квартетных пьес, теперь окон­чательно обесценились и напоминают низкую вульгарную музыку, марши, идиотическое пиликанье, устаревшие вальсы, а также популярные танцы вроде танго и регтай­ма25 . Их тематические образцы прослеживаются не в му-

больше усиливается музыкальный номинализм, а традиционные формы утрачивают свою обязательность, тем меньше дело зави­сит от того, чтобы к уже наличествующим представителям опре­деленного типа добавлять особый случай. Там, где композиторы не отказываются от всевозможных видов предзаданной всеобщ­ности формы, они должны пытаться сформулировать чистую сущность, как бы платоническую идею формы, с которой им приходится работать. Шёнбергов Квинтет для духовых - это со­ната в таком же смысле, в каком сказки Гёте - сказка вообще. (См.: Т. W. Adorno. Schonbergs Blaserquintett. 1. с. Относительно «дистилляции» характера выразительности см.: Томас Манн. Доктор Фаустус [цитируется немецкое издание] Stockholm, 1947,

S. 741).

Тем самым обостряется опасность безопасного, пародийность того, что и так презренно настолько, что не нуждается в пароди­ровании, - и по поводу этой высокомерной имитации язвительно радуются именно культурные обыватели. В безусловно необык­новенно прелестных, впоследствии виртуозно инструментован-

285

Философия новой музыки

зыке как роде искусства, а в стандартизованных и дегради­ровавших в рыночных условиях шлягерах; для обнаруже­ния их дребезжащего скелета, правда, всего-навсего требу­ется, чтобы композитор-виртуоз сделал их в должной сте­пени прозрачными. Благодаря сродству с этой музыкаль­ной сферой инфантилизм и обретает свою «реалистич­ную», хотя в то же время и негативную опору в том, что происходит и существует, - и распределяет шоки, так на­седая на людей с интимно знакомой им, популярной музы­кой, что они начинают содрогаться от нее, как от чего-то сугубо опосредованного рынком, «вещного» и совершенно далекого. Условности переходят в свою противополож­ность: лишь через сплошные условности музыка достигает отчуждения. Они обнаруживают латентный ужас низшей музыки как в дефектных ее интерпретациях, так и в ее скомпонованности из дезорганизованных частиц и извле­кают из общей дезорганизации ее организующий принцип. Инфантилизм - это стиль надломленного (des Kaputten). Он звучит подобно тому, как выглядят картинки, наклеен­ные на почтовые марки, - этот хрупкий, но все же безыс­ходно крепко сцепленный монтаж, угрожающий, словно самые дурные сны. От патогенной, в одно и то же время и образующей замкнутый круг, и дезинтегрированной аран­жировки захватывает дух. В ней дает о себе знать с музы-

ных пьесах для фортепьяно в четыре руки шок абсорбируется смехом. От шизоидного отчуждения «Солдата» не осталось и следов, и пьесы эти стали желанными гостями концертов, произ­водящими несокрушимое впечатление мотивов из кабаре.

286

Стравинский и реставрация

кальной точки зрения основополагающее антропологиче­ское содержание эпохи, у истоков которой располагается рассматриваемое произведение: невозможность опыта. Если Беньямин охарактеризовал эпику Кафки как заболе­вание человеческого здравого смысла, то ущербные услов­ности «Солдата» представляют собой шрамы того, что на всем протяжении буржуазной эпохи называлось здравым смыслом в музыке. В этих шрамах предстает непримири­мый разрыв между субъектом и тем, что в музыкальном отношении противостояло ему как объективное, - идио­мой. Первый столь же немощен, сколь последняя разруше­на. Музыка должна отказаться от превращения в картину правильной жизни, пусть даже трагическую. Вместо этого она воплощает идею, согласно которой жизни больше нет.

Тем самым проясняется определяющее противоречие музыки Стравинского. Она представляет собой контрудар, направленный на всяческую музыкальную «литератур­ность» - не только на программную музыку, но и на по­этические чаяния импрессионизма, над которыми поте­шался Сати, близкий к Стравинскому интеллектуально, хотя и не ахти какой композитор. Но ведь когда музыка Стравинского выступает в виде не непосредственного жизненного процесса, а абсолютной опосредованности;

когда в собственном материале она регистрирует дезинте­грацию жизни, равно как и отчужденное состояние созна­ния субъекта, она сама становится литературной в совер­шенно ином смысле, хотя тем самым и уличает во лжи идеологию «близости к истокам», которая так охотно и неотступно за ней следовала. Запрет на пафос в вырази-

287

Философия новой музыки

тельности затрагивает саму композиторскую спонтан­ность: субъект, который теперь не должен высказывать нечто музыкальное из себя, при этом прекращает, собст­венно, «производить» и находит удовлетворение в бессо­держательных отголосках объективного музыкального языка, больше ему не принадлежащего. Творчество Стра­винского, с наибольшей отчетливостью на фазе инфанти­лизма, а вообще говоря - сплошь и рядом, представляет собой, по выражению Рудольфа Колиша, музыку о музы-ке^.Стравинский не последовал совету исследователя его

26 Тенденция писать музыку о музыке распространяется в начале двадцатого века. Она восходит к Шпору, если, конечно, отказать­ся от аналогичных упреков в адрес моцартовских подражаний Генделю. Но и свободные от такого честолюбия темы Малера можно считать перенесенными в контекст блаженной ностальгии детскими воспоминаниями из золотой книги музыки, да и Штра­ус находит удовольствие в бесчисленных намеках и пастишах. Прообраз всего этого можно найти у мейстерзингеров. Было бы поверхностным - на манер Шпенглера - обвинять эту склонность в александрийском цивилизаторстве, как если бы композиторам было нечего сказать от самих себя и поэтому они паразитически впивались в утраченное. Подобные взгляды на оригинальность выведены из буржуазного понятия о собственности: немузыкаль­ные судьи выносят приговоры музыкальным ворам. Причина упомянутой тенденции - технического свойства. Возможности для «изобретения», казавшиеся безграничными специалистам по эстетике в эпоху конкуренции, в тональной схеме едва ли не ис­числимы: они в значительной степени определяются, с одной стороны, разложением трезвучий, а с другой - диатонической

288

Стравинский и реставрация

эстетики «ne faites pas 1'art apres 1'art»*. Сама концепция обезображенной тональности, на которой основаны все произведения Стравинского, приблизительно начиная, с «Солдата», предполагает внеположенный по отношению к имманентным формальным закономерностям сочинений, осознанно извне заданный, «литературный» музыкальный материал, обработкой коего и занимается композиция. Эта

последовательностью секунд. В эпоху венского классицизма -когда формообразующей тотальностью в большей мере считалось мелодическое « наитие» - с такой узостью материала сталкивать­ся не приходилось. Однако же, вместе с эмансипацией субъек­тивного песенного мелоса все ощутимее становились преграды:

композиторы вроде Шуберта или Шумана были приучены к ве­дущей роли «озарений», но скудный материал оказался исчерпан настолько, что могли иметь успех лишь такие озарения, которые уже где-то использовались. Поэтому объективную выработан-ность музыкальных запасов композиторы субъективно связывали с этими озарениями и более или менее откровенно строили свою тематику как «цитаты», производящие впечатление возвращения чего-то знакомого. У Стравинского этот принцип возведен в аб­солют: противостоит ему лишь метод, пренебрегающий гармони-ко-мелодическим кругом, метод Шёнберга. Разумеется, метод Шёнберга не является последним из тех, что вырвутся на просто­ры под влиянием импульсов атональности, отделавшись от мате­риала, давно расхватанного как по своим конфигурациям, так и по своей символике. - Нельзя не увидеть родства между истори­ческим аспектом сочинения музыки о музыке и коллапсом того,

что некогда имело хождение как «мелодия». * Не занимайтесь искусством, исходя из искусства - франц.

(Прим. перев.)

10 — 1086

289

Философия новой музыки

концепция подпитывается различием между образцами и тем, как она их использует. Центральное для школы Шён­берга понятие музыкального материала, имманентного самому произведению, строго говоря, едва ли применимо к Стравинскому. Музыка Стравинского постоянно огляды­вается на другую, которую она «искажает» переэкспони­рованием ее неподвижных и механистичных черт. В «Сказке о беглом солдате и черте» из лежащего в руинах и отчужденного музыкального языка путем последователь­ного манипулирования склеивается другой, мечтательно-регрессивный. Его можно сравнить с монтажом грез у сюрреалистов, составленным из газетных обрывков. Так мог бы выглядеть внутренний монолог, обрушиваемый на городских жителей «сорвавшейся с цепи» музыкой рас­слабленного сознания из радиорепродукторов и граммо­фонных автоматов, - это синтетический вторичный музы­кальный язык, технифицированный и примитивный. В по­пытке создать такой язык Стравинский соприкасается с Джойсом: здесь композитор в своих глубинных задачах ближе всего подходит к конструированию того, что Бень-ямин назвал праисторией модернизма. Но Стравинский был далек от крайностей: уже в таких пьесах, как оба рег­тайма, не столько посредством сновидческой работы вос­поминаний отчуждается сам музыкальный язык - точнее говоря, тональность, - сколько в чисто музыкальных структурах переосмысливаются отдельно взятые и явно взаимозаменяемые образцы музыки обиходной сферы. Во многих пьесах подобного типа представляется возможным установить их «правильное» звучание: таковы польки, га-

290

Стравинский и реставрация

лопы и пошлые салонные шлягеры девятнадцатого века. Повреждение сдвигается с идиомы как таковой на и без того презренные музыкальные отбросы: первая уступка. Согласно психологии, «авторитарный характер» амбива­лентно ведет себя по отношению к авторитету. Так музыка Стравинского «натягивает нос» нашим пращурам27 . Ува­жение к авторитетам, которое оказывается неподдельным, вместо того, чтобы «растворять» их в критическом напря­жении собственного музыкального производства, сочета­ется в музыке Стравинского с, по обыкновению, как следу­ет вытесненной яростью по поводу renoncement. Такой настрой означает компромисс с новой, авторитарной пуб­ликой. Смехотворность полек льстит фанатикам джаза;

триумф над временем in abstracto, над тем, что изобража­ется как устарелое благодаря смене моды, представляет собой эрзац революционного импульса, все еще задейство­ванного лишь там, где могущественные власти уже умеют приглушать его. Но вопреки этому литературные склонно­сти Стравинского сохраняют постоянную возможность скандала. Его подражатели отличаются от него еще и в том, что бес вводил их в соблазн писать музыку о музыке гораздо меньше, и они очень быстро остались не у дел. Так, хотя больше всего новомодных притязаний перенял у

Амбивалентность эта столь сильна, что она то и дело прорыва­ется даже в период неоклассицизма, когда постулировалось без­условное поддакивание авторитетам. Последний пример такого явления - Цирковая полька с малозначительной карикатурой на Военный марш Шуберта в самом конце.

ю*

291

Философия новой музыки

Стравинского Хиндемит, все же после краткосрочных экс­цессов он перевел исковерканный музыкальный язык на солидный язык буквализма и вычертил попятную линию от масок и пустых пластических фигур по направлению к «абсолютному» музыкальному идеалу немецкого акаде­мизма. Короткое замыкание, приведшее от эстетики Апол­линера и Кокто к движению фольклористической и модер­нистской музыки (Volks- und Jugendmusikbewegung), a также к аналогичным затеям организованной обыватель­щины, можно было бы назвать одним из своеобразнейших примеров вульгаризации культурного достояния, если бы его эквивалентом не стала очарованность в международ­ном масштабе немецким культур-фашизмом со стороны как раз тех интеллектуалов, чьи инновации оказались в то же время искажены «орднунгом» гитлеровского стиля и

изъяты из обращения.

Производство Стравинским музыки о музыке деза­вуировало тот провинциализм «хороших» немецких музы­кальных дел мастеров, который за последовательность ре­месленников платит бездарной отсталостью. Если у Стра­винского нет музыкальных событий, объявляемых «естест­венными», то это значит, что он с настойчивостью пред­ставляет традиционный тип эрудита (des Literaten) в музы­ке и тем самым отстаивает свои права эрудита против при­тязаний поэтов в позднеиндустриальном товарном мире в такой же степени, как отстаивал бы свои права в лесу вдохновенный творец. Шизоидная отгороженность от при­роды, одно из главных свойств творчества Стравинского, превращается в частичное исправление поведения искус-

292

Стравинский и реставрация

ства, в результате чего отчуждение сглаживается, и компо­зитор не дает ему отпор. В западной музыке предыстория эрудитства состоит в идеале соблюдения меры. Оконча­тельное - это хорошо сделанное. Лишь то, что выдвигает метафизическую претензию на бесконечное, именно этим стремится к «снятию» характера сделанного как ограни­ченного и возведению самого себя в абсолют. Дебюсси и Равель были похожи на эрудитов не только потому, что сочиняли хорошие стихотворения: в особенности, эстетика Равеля, эстетика обтачиваемой на токарном станке игруш­ки, эстетика gageure *), эстетика tours de force " подчини­лась приговору Бодлера периода «Искусственного рая», когда он перестал писать «лирику о природе». Никакие музыкальные сочинения, причастные технологическому Просвещению, более не в состоянии уклониться от этого вердикта. У Вагнера Произведенное, обладающее техниче­ской суверенностью, уже во всех смыслах имеет перевес над вдохновением, над плаваньем по волнам неосвоенного материала. Однако же немецкая идеология повелевает маскировать как раз этот момент: именно владычество ху­дожника над природой должно само выступать в качестве природы. Дурной иррационализм Вагнера и его рациона­лизм в осознанном распоряжении средствами представля­ют собой две стороны одной и той же медали. Не выходит за рамки этого и школа Шёнберга, слепая в отношении исторических изменений в эстетическом процессе произ-

Пари, немыслимая затея - франц. (Прим. перев.) Фокусы - франц. (Прим. перев.)

293

Философия новой музыки

сколько упрощенчество. Как только музыка о музыке на­чинает утаивать кавычки, оно становится очевидным.

Осколки воспоминаний выстраиваются в ряд один за другим, немузыкальный материал как таковой развертыва­ется при помощи собственной движущей силы. Компози­ция осуществляется не посредством развития, а благодаря собственной изборожденности трещинами. Последние бе­рут на себя роль, ранее достававшуюся выразительности:

подобно декларациям Эйзенштейна о киномонтаже, «об­щее понятие», смысл, синтез частичных элементов сюжета достигается как раз посредством их рядоположения как отделенных друг от друга28 . Но ведь при этом распадается сам музыкальный временной континуум. Музыка Стра­винского, вопреки распространению ее стиля на все сле­дующее за композитором поколение, остается маргиналь­ным феноменом, так как она избегает диалектической по­лемики с протеканием музыкального времени, составляв­шей сущность всей великой музыки, начиная с Баха. Но фокус с исчезновением времени, осуществленный при по­мощи ритмических трюков, не является таким уж неожи­данным достижением Стравинского. Тот, кто, начиная с «Весны священной», был провозглашен антипапой, борю­щимся с импрессионизмом, учился этому «отсутствию времени» в музыке. Дебюсси обогатил композитора, чей опыт сложился на основе немецкой и австрийской музыки, умением разочаровывать ожидания. Наивный слух напря­женно ждет в течение всей пьесы — когда же «начнется»;

28

См.: Sergej Eisenstein. The Film Sense. New York, 1942, p.30. 296

Стравинский и реставрация

все так и остается увертюрой, прелюдией к музыкальным свершениям, к «концу песни», который зависает. Нужно переучивать слух, чтобы воспринимать Дебюсси правиль­но — не как процесс застоя и его прорыва, а как рядополо-жение красок и плоскостей, словно на картине. В последо­вательности всего лишь проявляется то, что органы чувств улавливают как одновременное: так взгляд блуждает по холсту. Технически наблюдает за этим, прежде всего, «не­функциональная» гармония (выражение Курта Вестфаля). Вместо того, чтобы разрешать ступенчатое напряжение в рамках тональности или посредством модуляции, сами по себе статические и взаимозаменяемые во времени гармо­нические комплексы каждый раз просто чередуются. Игру гармонических сил замещает такая смена; ее идея не так уж далека от дополнительной гармонии додекафонической техники. Все остальное вытекает из импрессионистских воззрений на гармонию: плавающая трактовка формы, ис­ключающая подлинную «разработку тем»; преобладание характерных пьес салонного происхождения в ущерб соб­ственно симфоническому началу даже в протяженных час­тях произведений; отсутствие контрапункта; чрезмерная колористика, подчиненная гармоническим комплексам. Конца у пьес нет, они прекращаются подобно картинам, от которых отворачиваются зрители. У Дебюсси эта тенден­ция непрерывно усиливалась вплоть до второго тома Пре­людий и балета «.Игры», что сочеталось с растущей атоми-зацией тематической субстанции. Его радикализм в этих произведениях лишил популярности некоторые из мастер­ски написанных вещей. Что же касается позднего стиля

297

Философия новой музыки

Дебюсси, то он представляет собой реакцию на попытку вновь очертить нечто вроде музыкального протекания времени, не принося в жертву идеал парения. Творчество Равеля в существенных чертах продвигалось в противопо­ложном направлении. Раннее сочинение. Дебюсси «Игра воды», несмотря на сонатную диспозицию, представляет собой одно из наименее преисполненных развитием, наи­менее динамичных произведений всей школы, но с этих пор композитор занялся укреплением осознанной града­ции. Отсюда своеобразная, совсем не такая, как у Брамса, роль модальности. Тональности церковной музыки служат суррогатом тональных ступеней. А последние дединами-зированы отпадением функции каданса, чему благоприят­ствует модальность. Архаичность органных звуков и воз­действия faux bourdon способствует впечатлению ступен­чатого продвижения, но все же сохраняет ощущение ста­тической рядоположенности. Нединамическая сущность французской музыки, возможно, восходит к ее кровному врагу Вагнеру, которому, однако, ставился в упрек неуем­ный динамизм. Уже у Вагнера протекание музыки во мно­гих местах сводится всего-навсего к передвижению. Пото­му-то и мотивная техника Дебюсси руководствуется по­вторением простейших последовательностей тонов без всякого развития. Рассчитанно-скупые мелизмы Стравин­ского представляют собой прямое потомство тех самых квазифизических мотивов дебюссизма. Они, как и множе-

Эффект гудения, буквально: гудение трутня - франц. (Прим. перев.)

298

Стравинский и реставрация

ство вагнеровских мотивов, должны обозначать «Приро­ду», и Стравинский навсегда сохранил веру в подобного рода прафеномены, даже если он надеялся изготовить та­ковые именно за счет намеренного пробела на месте их выразительности. В действительности же уже в неутоми­мой и в конечном счете саморазрешающейся во всех без исключения случаях вагнеровской динамике есть нечто мнимое и безрезультатное. «За каждым спокойным нача­лом следовала стремительная гонка вверх. Ненасытный, но не неисчерпаемый в таких делах Вагнер поневоле наткнул­ся на выход из положения: после каждой из достигнутых кульминаций тихо начинать заново, чтобы тотчас же снова усиливать звуки»29 . Иными словами, усиление, собственно, не означает продвижения; одно и то же происходит снова и снова. Соответственно этому, например, во втором акте «Тристана», музыкальное содержание образцов мотивов, лежащих в основе пассажей с усилением, едва ли где-либо отмечено секвенцированными продолжениями. С динами­ческим элементом сочетается механический. Поэтому про­тив Вагнера выдвигался старый и ограниченный упрек в бесформенности. Словно гигантские картонные фигуры, музыкальные драмы выказывают склонность к аналогич­ному опространствливанию протекания времени, к несо­вместимому рядоположению временных отрезков, что впоследствии было превращено в фантомы формы импрес­сионистами, но преимущественно — Стравинским. Фило-

29

Ferruccio Busoni. Entwurf einer neuen Asthetik der Tonkunst, 2.,

erw. Ausg., Leipzig o. J. [1916], (Insel-Bucherei. 202), S. 29.

299

Философия новой музыки

софским построениям Вагнера, необычайно похожим на его композиторские взгляды, собственно говоря, неведома история, каковую непрерывно опровергает Природа. Такое «зависание» музыкального сознания времени соответству­ет общему сознанию той буржуазии, которая ничего не видит перед собой, отрицает сам процесс и обретает свою утопию в отводе времени назад в пространство. Чувствен­ная tristesse * импрессионизма - наследница философского пессимизма Вагнера. Ни в одном месте звуки не выходят за собственные пределы во временном смысле, они зати­хают и уносятся в пространство. У Вагнера основной ме­тафизической категорией было отречение от воли к жизни, отрицание воли к жизни; французская музыка, отказавшая­ся от всякой — даже пессимистической - метафизики, вы­ражает это отречение тем сильнее, чем больше она доволь­ствуется счастьем, которого больше нет, ибо оно - абсо­лютное «здесь», а значит, абсолютное прошлое. Такие сту­пени самоотречения представляют собой праформы лик­видации индивида, прославляемой в музыке Стравинского. Не без преувеличения его можно назвать пришедшим в себя Вагнером, ибо Стравинский преднамеренно и повсе­местно пользуется вагнеровскими навязчивыми повторе­ниями и даже «музыкально-драматической» пустотой му­зыкального прогресса, больше не прикрывая регрессивный импульс буржуазными идеалами субъективности и разви­тия. Если прежняя критика Вагнера в лице, прежде всего, Ницше выдвигала в адрес этого композитора упрек в том,

Печаль - франц. (Прим. перев.) 300

Стравинский и реставрация

что вагнеровская техника мотивов стремится вдалбливать в головы музыкально глупое — свойства, определяемые индустриальной массовой культурой, - то у Стравинского, мастера музыки для всевозможных ударных инструментов, это вдалбливание превратилось как в осознанный техниче­ский принцип, так и в принцип воздействия: такова под­линность ради пропаганды самой себя.

В то и дело замечаемой аналогии между, с одной сто­роны, переходом от Дебюсси к Стравинскому, а с другой -переходом от импрессионистической живописи к кубизму проявляется не просто смутная духовно-историческая общность, в коей музыка ковыляла на привычном расстоя­нии позади живописи и литературы. Кроме того, опро-странствливание музыки служит свидетельством ее псев­доморфоза по примеру живописи, а по сути - ее самоотре­чения. В первую очередь это можно объяснить особой си­туацией Франции, где развитие производительных сил в живописи настолько опережало развитие музыкальных производительных сил, что последние невольно искали опору в великой живописи. К тому же, победа гения живо­писи над музыкальным соответствует позитивистским чер­там всей эпохи. Пафос всякой, даже абстрактной живописи заключается в том, что есть; любая же музыка имеет в виду становление, коего ее хочет лишить Стравинский посред­ством фикции ее чистого наличного бытия30 . У Дебюсси

0 Буржуазное представление о Пантеоне миролюбиво стремится пожаловать живописи и музыке места по соседству. Но их взаи­моотношения - вопреки синестетическим сочетаниям дарований

301

Философия новой музыки

отдельно взятые тембровые комплексы еще как-то сооб­щались между собой с помощью чего-то вроде вагнеров-ского «искусства перехода»: созвучие не упразднено, но всякий раз амплитуда его колебаний выводит его за собст-

— на самом деле противоречивы вплоть до несовместимости. И обнаруживается это как раз там, где культурфилософия провоз­глашает объединение, в творчестве Вагнера как целом. Его изо­бразительный элемент с самого начала был настолько чахлым, что не надо удивляться тому, что рафинированнейшие в музы­кальном отношении представления в Байрейте в конечном счете проходили на фоне как нельзя более запыленных декораций. То­мас Манн указал на «дилетантизм» идеи объединения искусств. Он характеризует этот дилетантизм как отношение к живописи без понимания (amusisches). Как из Рима, так и из Парижа Вагнер писал Матильде Везендонк, что «глаз как'орган восприятия мира меня не удовлетворяет», что Рафаэль его «совершенно не трога­ет». «Посмотрите, поглядите вместе со мной и вместо меня: мне необходимо, чтобы кто-нибудь это сделал за меня». (Thomas Mann. Adel des Geistes. Stockholm, 1945, S. 413.) Потому-то Ваг­нер и называет себя «вандалом». При этом им движет ощущение, будто музыка содержит нечто не охваченное цивилизаторством, не вполне покорившееся опредмеченному ratio, тогда как зри­тельное искусство, придерживающееся определенных вещей, предметного мира практики, тем самым показывает, что оно сродни духу технологического прогресса. Псевдоморфоз музыки по образцу техники живописи капитулирует перед мощью рацио­нальной технологии как раз в той сфере искусства, сущность которой состояла в протесте против таковой мощи и которая все же сама пала жертвой прогрессирующего рационального покоре­ния природы.

302

Стравинский и реставрация

венные пределы. Посредством такого «вплывания одного в другое» образовалось нечто вроде ощутимой бесконечно­сти. Аналогичным способом на импрессионистических полотнах, технику которых абсорбировала музыка, с по­мощью рядоположенных цветовых пятен осуществлялись динамические воздействия и световые эффекты. Такая чувственная бесконечность была поэтической сущностью ауры импрессионизма, и бунт, происшедший незадолго до Первой мировой войны, затронул именно ее. Стравинский напрямую перенял пространственно-плоскостную концеп­цию музыки Дебюсси, и его техника работы с комплекса­ми, подобно свойствам атомарных мелодических образцов, является дебюссистской. Новаторство, собственно говоря, состоит лишь в том, что связующие нити между комплек­сами у Стравинского перерезаны, а пережитки дифферен­циально-динамического метода устранены. Частичные пространственные комплексы жестко противопоставлены друг другу. Полемическое отрицание мягкого laisser vibrer становится доказательством того, что свободное от обяза­тельств как конечный продукт динамики имеет слоистое строение, напоминающее мраморные глыбы. Звучания, погруженные одно в другое, обособляются подобно неор­ганичным аккордам. Опространствливание становится аб­солютным; устраняется тот аспект настроя, в котором вся импрессионистическая музыка сохраняет нечто от субъек­тивного времени переживания.

' Свободная вибрация - франц. (Прим. перев.)

303

Философия новой музыки

Стравинский и его школа положили конец музыкальному бергсо-нианству. Они разыгрывают карту temps espace против temps

duree

·* 31

Творческий метод, первоначально вдохновлявшийся

Пространство-время - франц. (Прим. перев.} Время как длительность - франц. (Прим. перев.) «Сказка о беглом солдате и черте» оказывается подлинным центром творчества Стравинского, кроме прочего, в том, что че­рез конструкцию важнейшего текста Рамю она подводит к порогу осознания его содержания. Герой, прототипический для поколе­ния, сформировавшегося после Первой мировой войны, из кото­рого фашизм набирал свои готовые к действию орды, погибает, так как нарушает заповедь безработного: жить лишь мгновением. Связи опыта, хранимого в памяти, выступают в качестве смер­тельных врагов того самосохранения, которое покупается ценой самоустранения. В английском варианте текста солдата увещева­ет резонер: «One can't add what one had to what one has / Nor to the thing one is, the thing one was. / No one has a right to have everything - / It is forbidden./ A single happiness is a complete happiness/ To add to it is to destroy it...» («Невозможно прибавить то, что у тебя есть, к тому, что у тебя было/ Как и к тому, что ты есть, то, чем ты был./ Ни у кого нет права иметь всё -/ Это запрещено./ Счастье без добавок - полное счастье/ Добавить к нему что-либо означает разрушить его...») Это преисполненная страха и неопровержимая максима позитивизма, объявление вне закона возвращения к лю­бому прошлому, как возврата к мифу, как сдачи себя в руки сил, воплощенных в фигуре черта. Принцесса жалуется на то, что ни разу не слышала рассказов солдата о его жизни в прошлом, и он тотчас же выдумывает какие-то бредни о городе, где жила его мать. Его грех, нарушение тесных границ королевства, едва ли можно помыслить как нечто помимо посещения этого города,

304

Стравинский и ^реставрация

философией иррационализма, становится защитником рациона-чизации в смысле беспамятной измеримости и исчислимости. Музыка, разочаровавшаяся в самой себе, страшится того, что вследствие позднекапиталистического развития техники она па­дет жертвой взаимного антагонизма из-за своего отставания от техники. Но когда музыка совершает пируэт, чтобы избежать этого противоречия, она лишь глубже запутывается. Пожалуй, Стравинский вряд ли когда-либо предавался машинному искус­ству в смысле отражения пресловутого «темпа времени». Зато его музыка занимается способами человеческого поведения, отве­чающими на вездесущность техники, как на схему жизненного процесса в целом: реагировать на него подобно этой музыке дол­жен каждый, кто не хочет оказаться под колесами. Сегодня нет такой музыки, которая не включала бы в себя насильственный элемент часов истории и при этом не оказалась бы затронутой

помимо жертвоприношения прошлому. «La recherche du temps perdu est interdite» («Поиски утраченного времени запрещены») -ни для какого искусства это не имеет такой силы, как именно для того искусства, чьим наиболее глубинным законом является рег­рессия. Обратное превращение субъекта в первобытное существо возможно лишь ценой того, что у него отсекается самосознание, т. е. память. Изгнание солдата в сферу чистого настоящего спо­собствует разгадке табу, под знаком которого находится вся му­зыка Стравинского. Толчкообразные, подчеркнуто сиюминутные повторы следует понимать как средство с помощью усмирения длительности вытравить из музыки измерение памяти, защищен­ное прошлое. Следы этого прошлого, как и мать, подпадают под табу. Путь Брамса «назад в Страну Детства» становится искусст­вом, ведущим к одному из смертных грехов, заключающемуся в восстановлении досубъективного аспекта детства.

305

Философия новой музыки

распадом опыта, замещением «жизни» одним из процессов при­способления к экономической ситуации, направляемых концен­трированным экономическим «правомочным» насилием. Отми­рание субъективного времени в музыке в среде человечества, превращающего само себя в вещь, в объект собственной органи­зации, кажется настолько непреложным, что его можно наблю­дать у полярно противоположных композиторов. Экспрессиони­стские миниатюры Новой Венской школы сжимают временное измерение, когда, по словам Шёнберга, «роман выражается через один-единственный жест», а в мощных двенадцатитоновых кон­струкциях время проявляется посредством интегрального метода, который производит впечатление застоя, так как не терпит за пределами себя ничего, что могло бы оправдать развитие. Но существует большая разница между таким изменением осознания времени в глубинном составе музыки, с одной стороны, и органи­зованным псевдоморфозом музыкального времени по образцу пространства, «остановками» времени с помощью шоков и элек­трических ударов, разрывающих непрерывность, - с другой. В первом случае музыку - в бессознательных глубинах ее структу­ры - ожидает историческая судьба временного сознания; во вто­ром случае она берет на себя роль arbiter temporis и побуждает слушателей забывать о времени ее переживания, воспринимая ее в опространствленном виде. То, что жизни больше нет, она вос­хваляет как собственное достижение, как объективацию жизни. За это ее постигает имманентная месть. Трюк, характеризующий всякую организацию формы у Стравинского, - представление времени как на цирковом табло, а временных комплексов - как пространственных, - изнашивается. Он утрачивает свою власть над осознанием длительности: последняя проявляется как непри-

Арбитр времени—лат. (Прим. перев.) 306

Стравинский и реставрация

крытая и гетерономная и изобличает ложь музыкальной интен­ции как скуку. Вместо того, чтобы разрешить тяжбу между музы­кой и временем, Стравинский вытворяет финт со временем. По­этому в трюках этого композитора теряется всякая сила, сопутст­вующая музыке там, где она вбирает в себя время. Жеманный нищий, который дает о себе знать всякий раз, как Стравинский добивается большего, нежели специальные эффекты, отягощен долгами опространствливания. Когда он отказывает себе в том. что, собственно говоря, могут произвести временные отношения. - в плавных переходах, в постепенном усилении звучания, в раз­личении между полем напряжения и полем разрешения, между экспозицией и разработкой темы, между вопрошанием и ответа­ми32 - все средства музыкального искусства, кроме одного трюка,

32 Стравинский, во многом представляющий собой полную про­тивоположность Малеру, с коим его все же роднит сплошная надломленность в методе сочинения музыки, прежде всего, ожес­точенно воспротивился тому, что находилось в центре амбиций всего малеровского симфонизма: KOHUOBKaM(Abgesang) он проти­вопоставил моменты, когда музыка как ни в чем не бывало про­должается после прерываний. Свой диктат над слушателями, доказательство их беспомощности, Стравинский в значительной степени основывает на том, что он «не выпускает их на свободу»;

он считает, что имеет на это право ради подчеркивания напря­женного характера музыкальных образцов; это право теряет свою остроту, а напряжение-в-себе, некое беспредельное и иррацио­нальное усилие без цели, превращается в закон как композиции, так и ее адекватного восприятия. Музыке Стравинского воздается должное подобно тому, как иногда проявляется склонность при­ходить в восторг по поводу очень злых людей, стоит им сделать что-либо приличное. В до изысканности редких случаях она до-

307

Философия новой музыки

постигает одинаковый приговор, и возникает некая инволюция, которую можно оправдать в отношении эрудитско-регрессивных замыслов, но если всерьез выдвигать притязания на абсолютную музыку, эта инволюция становится злым роком. За последние двадцать пять лет наименее восприимчивый слух мало-помалу отмечает слабость музыкальной продукции Стравинского, но это не значит, что композитор «исписался»: на этих слушателей воз­действует положение вещей, понижающее музыку до уровня паразита живописи. Эта слабость, неподлинное в музыкальной сложности всех произведений Стравинского представляют собой цену, каковую он уплатил за то, что ограничился танцем, по­скольку некогда здесь ему мерещилась гарантия порядка и объек­тивности. Эта слабость с самого начала служила произведениям композитора, но обязывала их к отказу от автономии. Настоящий танец - в противоположность «зрелой» музыке - является искус­ством, статическим с точки зрения времени; это вращение по кругу, движение без продолжения. В композиторском осознании зрелой музыки форму танца вытеснила сонатная форма: на про­тяжении всей новой истории музыки менуэты и скерцо в сравне­нии с первой сонатной темой и адажио почти всегда были инерт­ными и занимали второстепенное положение (но не у Бетховена). Музыка для танцев располагается по ею, а не по ту сторону субъ-

пускает строфы, похожие на концовки, и строфы эти как раз вви­ду собственной редкостности звучат как неописуемая благодать. Примером здесь служит заключительная кантилена из «Великой священной пляски», приблизительно (184)-(186), перед послед­ним вступлением темы рондо. Однако даже здесь, где скрипки получают право на «выразительную песню» в продолжение се­кунды, застывшая система остинато в сопровождении остается без изменений. Концовка оказывается неподлинной.

308

Стравинский и реставрация

ективной динамики; дело в том , что она содержит анахронисти­ческий элемент, вступающий у Стравинского в весьма необыч­ный антагонизм с эрудитски преуспевающей нелюбовью к выра­зительности. Композитор подсовывает предпрошедшее как под­кидыша будущего. Предпрошедшее пригодно к этому из-за обуз­дывающей сущности танца. Стравинский вновь произвел эту сущность. Его акценты соответствуют многочисленным акусти­ческим сигналам на сцене. Тем самым он наделил танцевальную музыку аккуратностью в аспекте ее применения, которую она основательно утратила вследствие пантомимическо-психологизирующих или иллюстративных целей романтического балета. Чтобы уловить грубо ощутимый эффект сотрудничества Стравинского и Дягилева, достаточно взглянуть на штраусов-екую «Легенду об Иосифе»; в музыке Стравинского так и оста­лось что-то от этого сотрудничества, что ни на секунду не дает забыть о ее танцевальное™. Но по мере того, как из взаимосвязи между танцем и музыкой исключаются все промежуточные сим­волические инстанции, одерживает верх еще и тот фатальный принцип, который народная молва называет выражениями вроде «пляски под дудку». А именно: вся совокупность воздействий, подразумеваемых музыкой Стравинского, не сводится к отожде­ствлению публики с порывами души, предположительно выра­женными в танце, зато электризует публику так же, как и танцо­ров.

Тем самым в Стравинском обнаруживаются черты реализатора социальной тенденции, состоящей в продви­жении по направлению к негативной безысторичности, к новому, иерархически незыблемому порядку. Трюк компо­зитора - самосохранение посредством самоустранения -подпадает под бихевиористскую схему тотально заоргани-зованного (eingegliederte) человечества. Так как его музыка

309

Философия новой музыки

притягивала к себе всех, кто хотел избавиться от собствен­ного «Я», поскольку в обществе, которым повелевает свод правил для коллективов, оно стоит на пути их личных ин­тересов, - ее следует охарактеризовать через пространст­венно-регрессивный тип слушания. В общей сложности можно выделить два таких типа - не заданные природой, а имеющие историческую сущность - и распределить их по преобладающим «синдромам характера». Это экспрессив­но-динамический и ритмически-пространственный типы слушания. Первый из них происходит из пения, ориенти­рован на преодоление времени путем его заполнения и в своих наивысших проявлениях преобразует гетерогенное протекание времени в мощь музыкального процесса. Дру­гой тип повинуется барабанному бою. Он нацелен на арти­куляцию времени с помощью разделения его на равные доли, виртуально аннулирующие и опространствливающие время33 . Оба типа слушания выделяются вследствие соци­ального отчуждения, отрывающего субъект от объекта. С музыкальной точки зрения, всему субъективному угрожает случайность, а всему выступающему в виде коллективной объективности - отказ, репрессивная суровость чистого наличного бытия. Идея великой музыки состояла во взаи­мопроникновении обоих типов слушания и соответствую­щих им категорий сочинения музыки. Так, в сонате име­лось в виду единство строгости и свободы. Из танца она

Эрнст Блох различал диалектическую и математическую сущ­ность музыки, что весьма близко соответствует каждому из двух типов.

310

Стравинский и реставрация

заимствовала закономерно интегральное, интенциональ-ную целостность; из песни - противонаправленный, нега­тивный и из собственных последствий опять-таки порож­дающий целое импульс. При принципиально выдерживае­мой идентичности если не тактового числа в буквальном смысле, то хотя бы темпа соната наполняет форму столь многообразными ритмико-мелодическими фигурами и профилями, что «математическое» и признанное в своей объективности квазипространственное время по тенденции совпадает с субъективным временем переживания в счаст­ливой инаугурации мгновения. Меж тем как эта концепция музыкального субъекта-объекта является неизбежным ре­зультатом реального разведения субъекта и объекта, ей с самого начала был присущ элемент парадоксальности. Бетховен, разделяя подобную концепцию и потому будучи ближе к Гегелю, чем к Канту, нуждался в предельной ор­ганизованности формального духа, чтобы достигать такого непрерывного праздника музыки, как в Седьмой симфо­нии. Впрочем, в последнюю фазу своего творчества он пожертвовал парадоксальным единством и с неприкрытым красноречием представил непримиримость обеих упомя­нутых категорий как высшую правду собственной музыки. Если кого-либо из истории послебетховенской музыки, как романтической, так и собственно новой, следует обвинить в том же упадке, что и буржуазный класс, в более обязы­вающем смысле, чем смысл идеалистических фраз о красо­те, то упрекнуть его нужно за неспособность разрешить

311

Философия новой музыки

описанный конфликт34 . Два вида музыкального опыта се­годня не опосредованы, оторваны друг от друга и идут разными путями; поэтому им обоим приходится считаться с неправдой. Последняя, приукрашенная в продуктах серь-

Важнейший теоретический документ здесь - пометки Вагнера о дирижировании. Способность к субъективно-экспрессивной реакции превосходит в них пространственно-математическое музыкальное чувство до такой степени, что последнее выступает разве что как отбивание тактов, как его представляют себе не­мецкие провинциальные обыватели. В зависимости от изменения характера образов радикальная модификация темпа требовалась даже у Бетховена, и тем самым парадоксальное единство в мно­гообразии уже приносилось в жертву грубой ощутимости. Разрыв между архитектоникой и выразительными деталями можно еще преодолеть лишь благодаря драматическому размаху, глубинно чуждому музыке театральному элементу, впоследствии превра­тившемуся в изобразительное средство новейших виртуозов ди­рижирования. По отношению к такому сдвигу проблемы симфо­нического времени в область чисто субъективной экспрессии, каковая отказывается от музыкального преодоления времени и безвольно как бы вверяет себя длительности, метод Стравинского представляет собой всего-навсего контрудар, но ни в коем случае не восстановление подлинно симфонической диалектики време­ни. Единственное, что происходит, - так это разрубается Гордиев узел, а субъективному распаду времени противопоставляется его объективно-геометрическое разделение, но конститутивной связи между временным измерением и музыкальным содержанием не возникает. При опространствливании музыки время точно так же подвергается распаду посредством своей «остановки», как в экс­прессивном стиле разлагается на лирические моменты.

312

Стравинский и реставрация

езной музыки, становится очевидной в легкой музыке, чья бесстыдная разноголосица дезавуирует то, что происходит «вверху» под оболочкой вкуса, рутины и сюрпризов. Лег­кая музыка поляризуется в зависимости от характера сла­щавой безвкусицы, т. е. одновременно и произвольной, и стандартизованной экспрессивности, оторванной от какой бы то ни было организации времени, и характера механи­ческого элемента, т. е. того дудения, на ироническом под­ражании которому был вышколен стиль Стравинского. То новое, что он внес в музыку, - не столько пространствен­но-математический музыкальный тип как таковой, сколько его апофеоз в танцевальных пародиях на Бетховена. К ака­демической видимости синтеза Стравинский относится без иллюзий и с пренебрежением. Но вместе с ней - и к види­мости субъекта, к субъективному элементу. По избира­тельному сродству произведения Стравинского извлекают выводы из отмирания экспрессивно-динамического типа. Композитор обращается единственно к ритмически-пространственному ловко-шутливому типу, представители которого в наше время вырастают как из-под земли вместе с ремесленниками-самоучками и механиками, как если бы этот тип коренился в природе, а не в обществе. Музыка Стравинского выступает по отношению к такому слушате­лю как задача, которую предстоит разрешить. Такому слушателю предстоит подвергнуться ее атакам и ударам неравномерных акцентов, не выходя, однако, из равнове­сия всегда одного и того же ритмического единства. Так эта музыка натаскивает его против всякого импульса, ко­торый мог бы противостоять гетерогенному и отчужден-

313

Философия новой музыки

ному потоку событий. При этом как к обоснованию собст­венных прав она апеллирует к телу, а в крайних случаях -и к регулярности пульса. Но оправдание посредством мнимо неизменного и физиологического элемента пере­черкивает то единственное, что делало музыку музыкой: ее одухотворенность состояла в модифицированном вмеша­тельстве в жизнь тела. Музыка присягала на верность по­стоянству биения пульса как своему естественному закону в столь малой степени, в какой, к примеру, лишь простей­шие связи между обертонами могли восприниматься как гармонии: музыкальное сознание освободило сам физио­логический процесс слушания от таких оков. Пожалуй, к наделяющей Стравинского энергией ненависти к одухо­творению музыки причастно негодование по поводу лжи, состоящей в имплицитном утверждении музыки о том, будто она избежала сферы влияния physis, будто она уже представляет собой некий идеал. Однако музыкальный физикализм не приводит к естественному состоянию, к чистой сущности, свободной от идеологии; он настроен на возвращение к прежнему обществу. Отрицание духа как таковое разыгрывает из себя осуществление того, что дух подразумевает. Оно происходит под давлением системы, иррациональное превосходство которой над всем, что ей подчинено, может сохраниться лишь в том случае, если из этого подчиненного выбьют дурь мысли и сведут ее на уровень всего-навсего реагирующих центров, монад с ус­ловными рефлексами. Fabula docet* Стравинского - неус-

Мораль басни—лат. (Прим. перев.)

314

Стравинский и реставрация

тойчивая покладистость и строптивая покорность, образцы повсеместно ныне формирующегося авторитарного харак­тера. Его музыка больше не ведает искушения быть чем-то иным. Даже некогда субъективные отклонения сделались шоками, т. е. попросту средствами запугивания субъекта с тем, чтобы покрепче его обуздать. Вследствие этого эсте­тические дисциплина и порядок, у которых, собственно, больше нет субстрата, стали бессодержательными и ни к чему не обязывающими, исключительно ритуалом капиту­ляции. Претензии на подлинность перешли к авторитарно­му способу поведения. Беспрекословное повиновение про­возглашает себя эстетическим стилевым принципом, хо­рошим вкусом, аскезой, низводящей выражение, этот па­мятник субъекту, на уровень китча. При такой авторитар­ной позиции отрицание субъективно-негативного, отрица­ние самого духа, соблазнительно враждебная к идеологии сущность такого отрицания с удобствами устраиваются в качестве новой идеологии.

Идеологии - и только. Ибо авторитарность воздейст­вия протаскивается хитростью: она вытекает не из специ­фических законов структуры, ее собственной логики и со­гласованности, а из жеста, с коим произведение обращает­ся к слушателю. Композиция исполняется под знаком sem-pre marcato*. Ее объективность представляет собой субъек­тивную аранжировку, чванящуюся собственными сверхче­ловеческими априорно чистыми закономерностями; пред-

Всегда подчеркнуто - итал. (Прим. перев.)

315

Философия новой музыки

писываемое обесчеловечивание в роли ordo *. Видимость порядка достигается за счет небольшого количества апро­бированных и - независимо от изменчивой натуры повода

- вновь и вновь применяемых мер технической демагогии. Никакого становления нет, как если бы оно приводило к осквернению самой вещи. Поскольку вещь не подвергается глубинной обработке, она притязает на избавление от вся­ческих примесей и покоящуюся в самой себе монумен­тальность. Каждый комплекс ограничен как бы фотогра­фируемым под меняющимися углами наводки на резкость, но не затронутым в гармонико-мелодическом ядре исход­ным материалом. Получающиеся в результате дефекты собственно музыкальной формы наделяют^ целое своего рода непреходящим характером: опущение динамики слу­жит подтасовкой вечности, где все еще происходит чере­дование какой-то размеренной чертовщины. Объективизм

- явление фасадное, так как объективировать нечего, так как он непричастен к чему бы то ни было сопротивляюще­муся; это иллюзия силы и безопасности. И он обнаружива­ет тем большую ветхость вследствие того, что сохраняется статичность исходного материала, уже заранее выхоло­щенного, выдающего собственную субстанцию и потому могущего обрести жизнь лишь в функциональных взаимо­связях, - а этому противится стиль Стравинского. Вместо раскрытия функциональных взаимосвязей нечто совер­шенно эфемерное демонстрируется с апломбом, застав­ляющим верить в реальное существование преподносимо-

Порядок—лд/п. (Прим. перев.)

316

Стравинский и ^реставрация

го. Когда несуществующее авторитарно повторяется, слу­шателя держат за дурака. Сначала слушатель считает, что ему приходится иметь дело с чем-то ни в коей мере не ар-хитектоничным, но изменчивым в своей нерегулярности, а значит, с его собственным портретом. Ему приходится идентифицировать себя. Но в то же время штампующее целое учит его чему-то худшему, а именно, неизменности. Слушатель обязан ей подчиниться. На такой схеме и зиж­дется подлинность Стравинского. Она носит узурпатор­ский характер. Произвольно учреждаемое и в своей слу­чайности как раз субъективное ведет себя так, будто его права кем-то утверждены и обязывают всех, - но ведь по­рядок, в сфере которого оно действует, столь же случаен в силу принципиальной взаимозаменяемости любых его по­следовательных элементов. Убеждающее насилие частью основано на самоподавлении субъекта, частью же - на му­зыкальном языке, разработанном специально для автори­тарного воздействия, в особенности, на эмфатической, рез­ко повелительной инструментовке, сочетающей лаконизм и стремительность. Все это настолько же далеко от того музыкального космоса, который потомки слышат в музыке Баха, насколько проводимое сверху приобщение к господ­ствующей идеологии в атомизированном обществе далеко от фантома замкнутой культуры, бесхитростно ориенти­рующегося на цеховую экономику и ранний мануфактур­ный период.

Показательно, что стоило Стравинскому позитивно выдвинуть какие-то объективные притязания, как он начал возводить арматуру из мнимо досубъективных фаз музыки

317

Философия новой музыки

вместо того, чтобы первым делом создать столь значи­тельный собственный формальный язык, чтобы его можно было вывести за пределы осуждаемого романтического элемента. При этом композитор сумел выйти из затрудни­тельного положения, превратив в приманку несовмести­мость между «доклассическими» формулами и уровнем своего сознания и материала, и в иронической игре насла­ждался невозможностью стимулированной им реставра­ции. Очевиден субъективный эстетизм объективного пове­дения: так, Ницше ради того, чтобы показать, что он исце­лился от любви к Вагнеру, давал ложные показания, будто он любит у Россини, Бизе и фельетонического Оффенбаха все, что является издевкой над его собственными пафосом и разборчивостью. Сохранение субъективности путем ее отмены - как в грациозных преступлениях посвященной Перголезе сюиты «Пульчинелла» — представляет собой лучшее у позднего Стравинского, правда, с легким оттен­ком спекуляции на интересах тех, кто хочет доступного и все-таки модернистского искусства: вырисовывается го­товность к фешенебельному искусству широкого потреб­ления вроде сюрреализма в оформлении витрин. Непре­рывно прогрессирующий конформизм не может утихнуть из-за противоречия между модернизмом и доклассическим искусством. Стравинский пытается сбалансировать это противоречие двояким образом. Так, некогда в его компо­зиторскую идиому были вплавлены музыкальные обороты восемнадцатого века, коими поначалу ограничивался но­вый стиль и которые, будучи насильственно выхвачены из контекста, в буквальном и переносном смыслах откровен-

318

Стравинский и реставрация

но диссонировали. Вместо того, чтобы торчать как чуже­родные тела, они образуют основу музыкального словаря в целом; они уже не бросаются в глаза, а посредством смяг­чения их противоречия в модернистской стихии музыкаль­ный язык от одного произведения к другому становится все умереннее. Однако в то же время вскоре он перестает довольствоваться цитируемыми условностями dix-huitie-me *. Специфически неромантические, досубъективные свойства прошлого, издавна бравшегося на вооружение Стравинским, уже не решают дело; решает то, что это во­обще прошлое и что оно достаточно условно, даже если оно представляет собой конвенционализированное субъек­тивное. Неразборчивая симпатия приводит к флирту со всяким овеществлением и ни в коей мере не привязывается к imago " нединамического порядка. Вебер, Чайковский, балетный словарь девятнадцатого столетия удостаиваются милости со стороны взыскательнейшего слуха; сойдет да­же выразительность, если только выражения больше нет, а есть его посмертная маска. Последнее извращение стиля Стравинского - универсальная некрофилия, и скоро ее не­возможно будет отличить от нормальных произведений, которые она извращает, - от того, что седиментировалось в музыкальных условностях как вторая природа. Подобно тому как в графических монтажах Макса Эрнста мир в картинках эпохи наших родителей - плюш, старомодный буфет и воздушный шар - должен вызывать панику, по-

Восемнадцатый век - франц. (Прим. перев.) Образ -лат (Прим. перев.)

319

Философия новой музыки

скольку все это внезапно стало уже частью истории, так и шоковая техника Стравинского охватывает мир музыкаль­ных картинок самого недавнего прошлого. Однако же, ес­ли воздействие шоков непрестанно притупляется - уже сегодня, двадцать лет спустя, «Поцелуй феи» звучит поря­дочно безобидно, несмотря на балетные пачки и швейцар­ские туристские костюмы эпохи Андерсена, - то в то же время увеличение количества цитируемого музыкального товара все более заглаживает трещины между прошлым и настоящим. Получившаяся в результате этого идиома больше не шокирует: это совокупность всего, что было апробировано за два века буржуазной музыки посредством апробированного в те же годы метода ритмических трю­ков. Словно revenant *, здравый человеческий рассудок восстанавливается в правах, коих он давно лишился по собственной вине. Если все без исключения авторитарные характеры сегодня являются конформистами, то автори­тарные притязания музыки Стравинского целиком и пол­ностью переносятся и на конформизм. В конечном счете она желает стать неким стилем для всех, ибо совпадает со «всемирным» стилем, в который конформисты верят и без этого и который она им снова и снова навязывает. Ее ин­дифферентность, анемия, обостряющаяся с тех пор, как она укротила свои последние агрессивные импульсы, представляют собой цену, каковую ей пришлось заплатить за то, что она признала консенсус в качестве инстанции подлинности. Поздний Стравинский экономит на шизоид-

Выходец е того света - франц. (Прим. перев.) 320

Стравинский и реставрация

ном отчуждении, поскольку то был окольный путь. Про­цесс свертывания, стирающий его прежние достижения, сами получившиеся в результате свертывания, при отсут­ствии новых серьезных находок служит гарантом доступ­ности, а, кроме того, пока вообще сколько-нибудь функ­ционируют шоковый жест и примесь каких-то вкусовых ингредиентов, этот процесс обеспечивает успех по крайней мере в сфере хорошего вкуса. Но вскоре упрощенчество вытравливает даже интерес к укрощенным ощущениям, и те, кто уже хотели, чтобы им «сделали музыку попроще», поступают еще проще и устремляются к эпигонам Стра­винского, к скромным шутникам или к моложавым иско­паемым. Некогда сучковатая поверхность сверкает поли­ровкой. Если прежде от субъекта отрывалось выражение, то теперь замалчивается сама мрачная тайна его жертво­приношения. Подобно тем, кто грезят о порабощении об­щества прямым господством насилия, то и дело твердя о традиционных ценностях, каковые они хотят спасти от ниспровержения, объективистская музыка и впредь будет выступать как охранительная и выздоровевшая. Из дезин­теграции субъекта она превращается в формулу эстетиче­ской интеграции мира; как по мановению волшебной па­лочки, она подменяет деструктивный закон самого обще­ства - абсолютный гнет - конструктивной подлинностью. Прощальный фокус композитора, по обыкновению эле­гантно отказывающегося от всего удивительного, состоит в интронизации забывшего о себе негативного в качестве осознающего себя позитивного.

,11 — 1086

321

Философия новой музыки

Когда все его творчество ухватилось за этот маневр, оно сделалось прилично-высокопарным событием на пути к неоклассицизму. Показательно, что с точки зрения чисто музыкальной сущности различие между инфантилистски-ми и неоклассическими произведениями охарактеризовать невозможно. Упрек Стравинскому в том, что, подобно не­мецким классикам, он превратился из революционера в реакционера, не выдерживает критики. Все элементы ком­позиции в неоклассическую фазу не только имплицитно содержатся во всех предыдущих фазах, но и там, и здесь определяют фактуру в целом. Даже маскообразное «как если бы» первых пьес нового стиля совпадает со старым методом; это все та же музыка о музыке. Существуют про­изведения, написанные в начале двадцатых годов, напри­мер Концертино для струнного квартета и Октет для духо­вых инструментов, относительно которых трудно сказать, следует ли их причислять к инфантилистской или же к не­оклассической фазе, и они особенно удачны, поскольку сохраняют агрессивную надломленность инфантилизма, но при этом не возводят себя на уровень осязаемых моделей:

они ничего не пародируют и не прославляют. Напрашива­ется сравнение перехода к неоклассицизму с переходом от свободной атональности к двенадцатитоновой технике, осуществленным именно в те же годы Шёнбергом: преоб­разование средств в высшей степени специфичной приро­ды и столь же специфично действующих в как бы деква­лифицированный, нейтральный, отделенный от изначаль­ного смысла собственного происхождения материал. Но на этом аналогия заканчивается. Преобразование атональных

322

Стравинский и реставрация

выразительных средств в единицы додекафонического словаря происходило у Шёнберга под действием силы тя­жести самой композиции и потому решающим образом изменило как сущность отдельных композиций, так и му­зыкальный язык. Ничего подобного о Стравинском сказать нельзя. Хотя его новое обращение к тональности из сомни­тельного и даже провокационно фальшивого, что показы­вает, например, хорал из «Сказки о беглом солдате и чер­те», постепенно смягчается и обретает роль всего лишь изюминки, в существенных чертах изменяется не музыка, а литературный элемент, или, если принимать всерьез при­тязания этой музыки, идеология35 . Она сразу же начинает

35 Тем самым затрагивается положение дел, характеризующее творчество Стравинского как целое. Поскольку отдельные произ­ведения сами по себе не содержат элемента развития, они - и стилевые фазы в целом - следуют друг за другом без подлинного развития. В застылости ритуала все они составляют одно. Оша­рашивающей смене периодов соответствует всегдашняя самото-ждеетвенность демонстрируемого. Вследствие того, что ничего не меняется, прафеномен можно показывать нескончаемыми окольными путями и в ошеломляющих перспективах; и все же все преобразования у Стравинского вверяются рассудку и осно­вываются на законе трюка. «Главное - это решимость». (Арнольд Шёнберг. Новый классицизм, из «Трех сатир для смешанного хора», ор. 28). Среди трудностей теоретического анализа произ­ведений Стравинского не последняя заключается в том, что ва­риативность неизменного во всей череде его пьес вынуждает наблюдателя либо к произвольным антитезам, либо к бесконтур­ному опосредованию всех противоречий в том виде, как оно

323

Философия новой музыки

восприниматься a la lettre *. Это застывшая гримаса божка, почитаемая как икона. Авторитарный принцип писания музыки о музыке столь изворотлив, что успешно отстаива­ет права на обязательность всех мыслимых устаревших музыкальных формул, утраченные ими в ходе истории;

кажется, что они начинают обладать таковой обязательно­стью, как только утрачивают ее. В то же время узурпатор­ский элемент авторитарности цинично подчеркивается мелкими актами произвола, когда слушателей, подмиги­вая, информируют о незаконности претензий на авторитет, тем не менее, не умеряя этих претензий ни на секунду. Бо­лее ранние шутки Стравинского, даже если они сдержан­нее, через мгновение начинают издеваться над ими же рас­трезвоненной нормой: им надо повиноваться не в силу их правомерности, а из-за могущества их диктата. Технически стратегия вежливого террора имеет в виду то, что в местах, где традиционный музыкальный язык, в особенности -наполненный доклассическими секвенциями, как будто

практикуется «понимающей» историей духа. У Шёнберга фазы творчества не столь разительно контрастны, и можно сказать, что уже в ранних его сочинениях, к примеру, в Песнях ор. 6, как в зародышевом листке, содержится то, что впоследствии вырвется наружу с ниспровергающей мощью. Но обнаружение нового ка­чества как самотождественность и одновременно инаковость прежнего в действительности представляет собой процесс. Опо­средование, становление у композитора-диалектика происходит в самом содержании, а не в производимых над ним манипуляциях. Буквально - франц. (Прим. перев.)

324

Стравинский и реставрация

автоматически требует определенных продолжений как чего-то само собой разумеющегося, эти продолжения избе­гаются, а вместо них возникает культ ошеломляющего, imprevu *, которое забавляет слушателей, обманывая их относительно того, что держит их в напряжении. Эта схема безраздельно господствует, однако обещаемая ею непре­рывность протекания музыки не выполняется: так, в не­оклассицизме Стравинского практикуется старая привычка совместного монтирования резко отделенных друг от дру­га образцов. Это традиционная музыка, только поглажен­ная против шерсти. Ведь ошеломляющие эффекты вспы­хивают, словно мелкие розовые облака, и это не что иное, как мимолетные нарушения порядка, в коем они пребыва­ют. Сами они состоят всего-навсего в демонтаже формул. Характерные средства, к примеру, генделевского стиля, такие, как явление задержания и прочие чуждые гармонии тоны, применяются независимо от их технической цели, от напряженной обязательности, без подготовки и разреше­ния аккордов, и даже при коварном избегании последнего. Среди парадоксов Стравинского не последний состоит в том, что его по-настоящему новаторский функционалист-ский метод обращения с элементами, имеющими смысл в точных функциях музыкальных взаимосвязей, отрывает их от этих функций, делает их самостоятельными и замора­живает. Поэтому ранние неоклассические произведения звучат так, словно они дергаются, запутавшись в проволо­ке, а многие из них, например хаотичный концерт для фор-

Непредвиденное — франц. (Прим. перев.)

325

Философия новой музыки

тепьяно с консонансами, вывихнутыми в суставах, уязвля­ют верующий в культуру слух куда основательнее, чем в прежнее время это делали диссонансы. Пьесы такого рода в тональности ля-бемоль минор отличаются именно тем, в чем common sense * любил упрекать представлявшееся ему атональным хаосом: они непонятны. Ибо вызываемые за­клинаниями общие места организуются не в единство му­зыкально-логической структуры, конституирующее музы­кальный смысл, а через неумолимый отказ от смысла. Они «неорганичны». Их доступность - не что иное, как фантом, на который воздействуют смутно знакомый характер пу­щенных в ход материалов и пробуждающая реминисцен­ции, козыряющая торжественность целого, драпировка «завизированного». И как раз объективная непонятность при субъективном впечатлении традиционности железно сдерживает всякое противление послушанию, принуждая к молчанию. Слепая покорность, предвосхищаемая автори­тарной музыкой, соответствует слепоте самого авторитар­ного принципа. Приписываемое Гитлеру изречение, что умереть можно лишь за ту идею, какой не понимаешь, сго­дилось бы в качестве надвратной надписи неоклассическо­го храма.

Произведения неоклассической фазы Стравинского отличает крайне неоднородный уровень. Насколько у позднего Стравинского речь может идти о развитии, оно имеет в виду удаление занозы абсурдности. В противопо­ложность Пикассо, от которого исходит неоклассический

Здравый смысл - англ. (Прим. перев.) 326

Стравинский и реставрация

импульс, этот композитор вскоре не будет ощущать по­требности искажать сомнительную упорядоченность. Разве что закосневшие в своих убеждениях критики все еще ищут следы дикого Стравинского. Планомерному разоча-ровыванию - «пускай они поскучают» - нельзя отказать в определенной последовательности. Оно разбалтывает тай­ну бунта, в котором с самого первого порыва речь шла не о свободе, а о подавлении порыва к ней. «Привинченная» позитивность позднего Стравинского свидетельствует о том, что излюбленный им тип негативности, обрушивав­шейся на субъекта и оправдывавшей всевозможный гнет, уже сам был позитивен и всегда сражался на стороне силь­нейшего. Правда, поначалу обращение к позитивному, к ничем не нарушаемой абсолютной музыке привело к край­нему оскудению абсолютно-музыкального элемента. Такие сочинения, как Серенада для фортепьяно или балет «Аполлон Мусагет»36 , едва ли можно превзойти в только что упомянутом. Дело в том, что Стравинский даже не стремился увеличить содержательный объем сочиняемой им эрудитской музыки и наверстать некоторые отвергну­тые им со времени «Весны священной» измерения компо­зиции, насколько было можно в рамках, которые он сам себе задал; к этому принуждала новопровозглашенная умиротворенность. От случая к случаю он допускает но­вомодные тематические качества, исследует второстепен­ные проблемы монументальной архитектуры, предлагает

36

Ср. анализ Ганса Ф. Редлиха: ffans F. Redlich. Strawinskys

«Apollon Musagete», in: Anbruch 11 (1929), S. 41 ff. (Heft 1).

327

Философия новой музыки

слушателям довольно сложные и даже полифонические формы. У подобных ему художников, которые всегда жи­вут за счет лозунгов, всегда есть тактическое преимущест­во: стоит им возыметь потребность после некоторого срока ожидания извлечь из архива прием, некогда объявленный ими безнадежно устаревшим, как они тотчас же объявляют его авангардным достижением. Старания Стравинского по обогащению музыкальных структур материалом, выводи­мым из них самих, способствовали их большей убедитель­ности, о чем свидетельствуют три первые части Концерта для двух фортепьяно - вторая представляет собой в выс­шей степени необычную и резко очерченную пьесу, - мно­гое в Скрипичном концерте, и даже в выразительном и красочном Каприччио для фортепьяно с оркестром вплоть до банально-пламенного его финала. Но все это достигает­ся скорее наперекор духу стиля, это невозможно записать на кредит самому неоклассическому методу. Пожалуй, монотонно фонтанирующая продукция Стравинского ма­ло-помалу выдает и грубейшие шаблоны высеченных зу­билом и ребяческих головных мотивов - как преподносит их даже Скрипичный концерт, - и увертюроподобные пунктиры, и террасообразные группы секвенций. Однако же его композиторская деятельность настолько ограничена материальной областью поврежденной тональности (кото­рая была оставлена позади в инфантилистский период), и, прежде всего, диатоникой, нарушаемой время от времени встречающимися в отдельных группах «фальшивыми» но­тами, что тем самым возможности планомерного структу­рирования больших форм также становятся ограниченны-

328

Стравинский и реставрация

ми. Возникает впечатление, будто вытеснение компози­торского процесса трюковой техникой повсеместно имело своим результатом явления выпадения. Так, несоразмерно короткая, недоразвитая фуга из Концерта для двух фор­тепьяно отменяет все, что ей предшествовало, а неприятно вымученные октавы в астматическом месте финала начи­нают насмехаться над мастером отказа, как только он про­тягивает руку к тому самому контрапункту, с которым не справлялась его сноровка. Вместе с шоками его музыка утрачивает и мощь. Таким произведениям, как «Карточ­ный балет» или Дуэт для скрипки и фортепьяно, а тем бо­лее - большинству сочинений сороковых годов, присуща какая-то тусклость прикладного искусства, что не так уж далеко от позднего Равеля. Очевидно, если что-то у Стра­винского еще и продолжают ценить, то только престиж;

спонтанно нравятся публике единственно такие второсте­пенные произведения, как Русское скерцо, услужливые копии трудов его собственной юности. Он дает публике больше, чем та может вместить, и потому дает слишком мало; асоциальный Стравинский покорял холодные серд­ца, обходительный Стравинский оставляет их холодными. Труднее всего вынести шедевры нового жанра, без обиня­ков реагирующие на коллективные притязания на мону­ментальность, такие, как ораторию «Царь Эдип» на латин­ском языке и Симфонию псалмов. Из-за противоречия ме­жду претензией на величие и возвышенность и потрепан­но-жалким музыкальным содержанием серьезность пере­ходит в то самое шутовство, которому он грозит пальцем. Среди позднейших произведений опять-таки есть и весьма

329

Философия новой музыки

значительное - трехчастная Симфония 1945 года. Очи­щенная от архаичных элементов, она обладает убедитель­ной остротой и усердствует в лапидарной гомофонии, коей не такими уж чуждыми могут быть мысли о Бетховене:

едва ли когда-либо прежде идеал подлинности выступал в столь неприкрытом виде. В высшей степени целенаправ­ленное искусство оркестровки, при всей экономности не чурающееся таких новых красок, как чопорно-тематическая партия арфы или же сочетание фортепьяно и тромбона в фугато, целиком находится во власти этого идеала. И все-таки слушателям дается лишь намек относи­тельно того, чего могло бы достичь это сочинение. Сведе­ние всего тематического к простейшим прамотивам, запи­сываемым экзегетами как раз на счет Бетховена, не оказы­вает ни малейшего влияния на структуру музыки. Эта структура по-прежнему представляет собой соположение «блоков» с давно привычными сдвигами звуков. Согласно этой программе, из простого соотношения частей предсто­ит получиться тому синтезу, из которого у Бетховена воз­никает динамика формы. Но крайняя редуцированность образцов мотивов должна требовать их динамической трактовки, расширения. А вот благодаря обычному методу Стравинского, коего рассматриваемое произведение не­укоснительно придерживается, планомерное снятие зна­чимости его элементов оборачивается недостаточностью, настоятельным подчеркиванием бессодержательности, а намеченное вначале внутреннее напряжение так и не уста­навливается. Звук попросту оказывается медным; ход му­зыки дробится, а первая и последняя части обрываются

330

Стравинский и реставрация

там, где их можно было продолжить как угодно: они оста­ются в долгу перед диалектической обработкой, которую они на этот раз обещали ввиду характера тезиса. Как толь­ко возвращается тождественное самому себе, оно стано­вится нудным и не оправдывает надежд, и даже напоми­нающие разработку темы контрапунктические интерполя­ции не властны над судьбой формального протекания му­зыки. Даже диссонансы, снискавшие восторженный прием в качестве трагических символов, при ближайшем рас­смотрении оказываются в высшей степени укрощенными:

так эксплуатируется известный бартоковский эффект ней­тральной терции, достигающийся путем сочетания боль­шой терции с малой. Симфонический пафос тут не что иное, как помрачневшее лицо абстрактной балетной сюи­ты.

Тот идеал подлинности, из которого здесь, как и во все свои периоды, исходит музыка Стравинского, сам по себе никоим образом не является ее привилегией: именно его стремится внушить любой стиль. Отвлеченно говоря, этим идеалом сегодня руководствуется вся великая музы­ка, и он, безусловно, определяет понятие великой музыки. Но все зависит от того, претендует ли она своим поведени­ем на подлинность, как на нечто уже достигнутое, или же как бы с закрытыми глазами воспринимает то, чего требует сама вещь, чтобы добиться подлинности лишь впоследст­вии. Согласие с последним тезисом - при всевозможных устрашающих антиномиях - заставляет признать несрав­ненное превосходство Шёнберга над объективизмом, ко­торый тем временем опустился до уровня всемирного обы-

331

Философия новой музыки

вательского жаргона. Новая Венская школа без отговорок подчиняется данности абсолютного номинализма музы­кального сочинения. Шёнберг извлек вывод из распада всех обязывающих типов музыки, вывод основанный на законах ее собственного развития: выделение все более обширных материальных пластов и продвигающееся по направлению к абсолюту покорение природы музыки. Он не фальсифицирует того, что в изобразительном искусстве называли угасанием стилеобразующей силы, и не возвра­щает буржуазные принципы искусства к самим себе. Его ответ на это таков: отбрось их, и ты победишь. Он прино­сит в жертву видимость подлинности как несовместимую с уровнем сознания, благодаря либеральному порядку про­двинувшегося по пути индивидуации столь далеко, что оно начинает отрицать порядок, приведший его на этот путь. В состоянии такой негативности Шёнберг не выдумывает какой-то коллективной обязательности: здесь и теперь по­следняя проявлялась бы в отношении субъекта как навя­занная извне, репрессивная и - в своей непримиримости к субъекту - ни к чему не обязывающая в соответствии с содержанием истины. Он безоговорочно вверяет себя эсте­тическому principium individuationis, не стараясь замаски­ровать его запутанность в ситуации реального заката ста­рого общества. Он не замышляет идеала всеобъемлющей тотальности «с культурфилософской точки зрения», а шаг за шагом вручает себя тому, что конкретно проявляется как требование в столкновении самосознающего компози­торского субъекта с социально данным материалом. И именно объективной в своей работе он сохраняет более

332

Стравинский и реставрация

значительную философскую истину, как открытый путь, как на свой страх и риск предпринятую попытку реконст­рукции обязательности. Его смутный порыв живет уверен­ностью в том, что в искусстве не бывает ничего обязатель­ного, кроме того, что до пределов может заполниться ком­позиторским «опытом» в эмфатическом смысле, основан­ном на историческом уровне сознания, образующем собст­венную субстанцию этого сознания. Композитора направ­ляет отчаянное упование на то, что движение духа в про­странстве, лишенном окон, могуществом собственной ло­гики выйдет за рамки частных явлений, от которых оно отправляется, и что не принимают этого движения как раз те. кто не дорос до такой объективной логики вещи. Абсо­лютный отказ от жестов, указывающих на подлинность, становится единственным индикатором подлинности структуры. Школа, которую ругают за интеллектуализм, в этом рискованном предприятии выглядит наивной по сравнению с манипуляциями над подлинностью, с успехом производимыми Стравинским и его окружением в целом. В связи с общим ходом вещей, ее наивности присуще множество отсталых и провинциальных черт: она доверяет интегральному характеру художественного произведения больше, чем это возможно в интегральном обществе37 . Ес-

37 Провинциализм школы Шёнберга неотделим от своей проти­воположности, от бескомпромиссного радикализма этой школы. Там, где от искусства все еще ожидают чего-то абсолютного, оно воспринимает как абсолютные каждую из своих черт, каждый свой оттенок и тем самым стремится к подлинности. Стравин-

333

Философия новой музыки

ли из-за этой наивности почти каждая структура шёнбер-говской школы оказывается в опасности, то зато на долю последователей Шёнберга выпадает не только более на­дежное и менее произвольное художественное мировоз­зрение, не еще и большая объективность, чем та, что при-

ский научен горьким опытом не принимать на веру эстетически серьезное. Его осознание того, что всякое искусство сегодня пре­вратилось в товар потребления, затрагивает весь состав его стиля. Объективистское подчеркивание игры как игры, кроме эстетиче­ской программы, означает еще и то, что целое не следует воспри­нимать слишком серьезно, ибо его серьезное восприятие тяжело­весно, по-немецки претенциозно и в определенной степени чуждо искусству, так как приводит к его контаминации с реальностью. Если вкус с незапамятных времен ассоциировался с несерьезно­стью, то на нынешнем этапе продолжение длительной традиции таково, что сама серьезность кажется безвкусной. И как раз в отказе от серьезного, в отрицании ответственности искусства, включающей в себя сопротивление давлению наличного бытия, должно заключаться подлинное: музыка предстает как подобие такого настроя, который потешается над серьезным, когда отдает себя в распоряжение ужасу. Правда, в подлинности клоунады упомянутый реалистический настрой преувеличивается и дово­дится до абсурда вследствие высокомерия «tune smiths» , счи­тающих себя выразителями времени, когда они сколачивают свои формулы на концертных роялях, специально подготовленных для тональности фа-диез мажор; для них Стравинский снова стал «long-haired musician»", тогда как имя Шёнберга знакомо им столь мало, что они полагают, будто это сочинитель шлягеров. ' Кузнецы мелодий - англ. {Прим. перев.) " Длинноволосый музыкант - англ. (Прим. перев.)

334

Стравинский и реставрация

суща «объективизму», - объективность как имманентной созвучности, так и нелицемерной уместности по отноше­нию к исторической ситуации. Ощутимая sui generis объ­ективность вынудила эту наивность сделать шаг за преде­лы исторической ситуации, создав двенадцатитоновый конструктивизм, но внутреннее движение каждого произ­ведения так и не было полностью очищено от субъектив­ности. Между тем - даже при последовательно проводи­мой объективности - наивность и упорное сохранение профессионального идеала «немецкого музыкальных дел мастера», не заботящегося ни о чем, кроме доброкачест­венной фактуры собственного продукта, встречаются с расплатой вследствие перехода от абсолютной автономии к гетерономии, к вещественному самоотчуждению, напо­минающему не разрешенный диссонанс. А значит, вопреки своему духу Просвещения, наивность тоже платит дань духу гетерономии, бессодержательной интеграции атоми-зированного. И как раз это Стравинский проделывает на­меренно: эпоха спрессовывает противоречия воедино. Од­нако он избавляет себя от занятий мучительным самодви­жением своих произведений и трактует их как режиссер. Потому-то его язык столь же мало отдален от коммуника­тивного, как и от шутливого: олицетворение несерьезно­сти, игра, от которой субъект держится поодаль, отказ от эстетического развертывания истины объявляют себя га­рантами подлинного как правдивого. Это противоречие губит его музыку: измышленный Стравинским стиль навя­зывает строптивому материалу объективность таким же насильственным и ни к чему не обязывающим способом,

335

Философия новой музыки

как пятьдесят лет назад делал модернизм, за счет уродли­вых разновидностей которого по сей день живет всякий эстетический объективизм. Воля к стилю заменяет сам стиль и тем самым его саботирует. Такой объективизм да­лек от объективности того, что вырабатывает собственную структуру из себя. Он устанавливается по мере стирания следов субъективности и провозглашения полостей, где прежде она находилась, ячейками подлинного сообщества. Распад субъекта, вызывающий ожесточенное сопротивле­ние школы Шёнберга, без обиняков истолковывается му­зыкой Стравинского как некая высшая форма, при которой категория субъекта должна быть снятой. Итак, Стравин­ский в конце концов приходит к эстетическому просветле­нию рефлективного характера современного человечества. Его неоклассицизм создает образы Эдипа и Персефоны, но намеренно созданный миф - это всё еще метафизика вся­кого рода угнетенных, которые не желают метафизики, не нуждаются в ней и насмехаются над ее принципами. Тем самым объективизм определяется как то, чего он страшит­ся, а свидетельством об ужасе перед тем, чего он страшит­ся, исчерпывается все его содержание — пустое частное занятие эстетического субъекта, трюк изолированного ин­дивида, корчащего из себя объективный дух. Если бы сущность последнего сегодня осталась прежней, то такого рода искусство было бы незаконным, ибо сегодня объек­тивный дух общества, интегрированного против своих субъектов посредством соответствующего их порабоще­ния, сделался столь же прозрачным, сколь неистинным в себе. Правда, это пробуждает сомнения в абсолютной дос-

336

Стравинский и реставрация

товерности идеала самой подлинности. Бунт школы Шён­берга против замкнутого произведения искусства в годы экспрессионизма действительно потряс само по себе поня­тие о таком произведении, но все же, будучи ошеломлен­ной реальным продолжением существования того, чему эта школа бросила духовный вызов, она не смогла надолго поколебать его примат. Стравинский выполняет основное требование традиционного искусства: то, что музыка должна звучать так, будто она существовала с начала вре­мен означает, что в ней повторяется то, что наличествова­ло с незапамятных времен, то, что в качестве реального сохранило силу для вытеснения возможного. Эстетическая подлинность - это социально необходимая видимость: ни одно произведение искусства в обществе, основанном на власти, не может иметь успех, не кичась собственной вла­стью - однако тем самым оно вступает в конфликт с собст­венной правдой, с тем, что оно выступает от имени гряду­щего общества, более не ведающего власти и не нуждаю­щегося в ней. Отголоски первобытного, воспоминания о доисторическом мире, разновидностями которых живет эстетическая претензия на подлинность, представляют со­бой следы увековеченной несправедливости, которая в то же время мысленно устраняет эту подлинность, но все­общность и обязывающий характер подлинности по сей день обязаны единственно этой несправедливости. Регресс Стравинского по направлению к архаике не чужд подлин­ности, даже если он прямо-таки разрушает ее в имманент­ной непрочности музыкальных структур. Если Стравин­ский обрабатывает мифологию и при этом посягает на

337

Философия новой музыки

миф, фальсифицируя его, то здесь проявляется не только узурпаторская сущность нового порядка, прокламируемого его музыкой, но также и негативная сторона самого мифа. В мифе - как образ вечности и спасения от смерти - его чарует то, что осуществлялось в реальном времени посред­ством страха смерти, при помощи варварского угнетения. Фальсификация мифа свидетельствует об избирательном сродстве с подлинностью. Вероятно, подлинным искусство могло бы стать лишь в том случае, если бы оно избавилось от идеи самой подлинности, от идеи «быть так и не иначе».

СПИСОК ИЗБРАННЫХ МУЗЫКАЛЬНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИИ

Арнольд Шёнберг

Gurrelieder, Universal-Edition, Wien

Acht Lieder, op. 6, Universal-Edition

Sechs Orchesterlieder, op. 8, Universal-Edition

Erste Kammersymphonie, E-Dur, op. 9, Universal-Edition

Zweites Streichquartett, fis-moll, mit Gesang, op. 10,

Universal-Edition

Drei Klavierstucke, op. 11, Universal-Edition

Fiinfzehn Gedichte aus dem «Buch der hangenden Garten»,

von Stefan George, op. 15, Universal-Edition

FunfOrchesterstucke, op. 16, Edition Peters, Leipzig

Erwartung, op. 17, Universal-Edition

Die gluckliche Hand, op. 18, Universal-Edition

Sechs kleine Klavierstucke, op. 19, Universal-Edition

Pierrot Lunaire, op. 21, Universal-Edition

Funf Klavierstucke, op. 23, Hansen, Kopenhagen

Serenade, op. 24, Hansen

Blaserquintett, op. 26, Universal-Edition

Vier Stucke fur gemischten Chor, op. 27, Universal-Edition

Drei Satiren fur gemischten Chor, op. 28, Universal-Edition

Drittes Streichquintett, op. 30, Universal-Edition

339

Философия новой музыки

Variationen fur Orchester, op. 31, Universal-Edition

Von heute aufmorgen, op. 32, Selbstverlag des Komponisten

Begleitmusik zu einer Lichtspielszene, op. 34, Heinrichshofen,

Magdeburg

Sechs Stilcke fur Mannerchor, op. 35, Bote und Bock, Berlin

Konzert fur Violine und Orchester, op. 36, Schirmer, N.-Y.

Viertes Streichquartett, op. 37, Schirmer

Suite fur Streichorchester, Schirmer

Zweite Kammersymphonie, op. 38, es-moll (не напечатано)

Streichtrio, op. 45 (размножено как рукопись)

Альбин Берг

Wozzeck, op. 7, Universal-Edition, Wien

Lyrische Suite fur Streichquartett, Universal-Edition

Lulu (Fragment), Universal-Edition

Konzert fur Violine und Orchester, Universal-Edition

Антон Веберн

Funf Satze fur Streichquartett, op. 5, Universal-Edition, Wien Streichtrio, op. 20, Universal-Edition Variationen fur Klavier, op. 27, Universal-Edition Streichquartett, op. 28, Boosey and Hawkes, London

Игорь Стравинский

Petruschka, Edition Russe de Musique, Berlin, Moskau,

Leipzig, New York

Le Sacre du Printemps, Edition Russe de Musique

140

Список избранных музыкальных произведений

Drei japanische Lieder, Edition Russe de Musique

Renard, Chester, London

Histoire du Soldat, Chester

Ragtime pour onze instruments

Piano Rag Music, Chester

Vierhandige Klavierstucke, zwei Folgen, Chester

Concertino fur Streichquartett, Hansen, Kopenhagen

Blaseroktett, Edition Russe de Musique

Konzert fur Klavier und Blasorchester, Edition Russe de

Musique

Serenade in A, fur Klavier, Edition Russe de Musique

Odipus Rex, Edition Russe de Musique

Apollon Musagete, Edition Russe de Musique

Le Baiser de la Fee, Edition Russe de Musique

Capriccio fur Klavier und Orchester, Edition Russe de Musique

Symphonic des Psaumes, Edition Russe de Musique

Konzert in D, fur Violine und Orchester, Schott, Mainz

Duo concertante fur Geige und Klavier, Edition Russe de

Musique

Konzert fur zwei Klaviere, Schott

Zirkuspolka, Associated Music Publishers, N.-Y.

Symphonic in drei Satzen (1945), Associated Music Publishers

ЗАМЕТКА

«Философия новой музыки» выходит пятым изданием. На решение издать ее еще раз автора подвигли не столько благодарные обязательства по отношению к тем, кто впус­тую искал эту книгу, сколько менее дружественные заве­рения в том, что он выполнил свой долг и сегодня больше не нужен. Там, где с духовными структурами разделыва­ются, попросту сдвигая их в прошлое, и развертывание вещи заменяют пустым течением времени, возникает обоснованное подозрение, что такие структуры не преодо­лены и вытесняются. Пусть же острая актуальность, кото­рую по этой причине сохраняет «Философия современной музыки», послужит на пользу современному состоянию музыки. То, что раздел о Шёнберге, написанный почти двадцать лет назад, критически предупреждает события, ставшие очевидными лишь начиная с 1950 года, укрепляет автора в этом мнении. Между тем, за прошедшие годы ут­вердились имена таких композиторов, как Дьёрдь Лигети и Франко Эванджелисти, и таких теоретиков, как Гейнц-Клаус Метцгер.

Поскольку автор сегодня по-прежнему считает, что мысли, из которых складывается книга, соответствуют действительности, и поскольку он ручается за все сушест-

342

Послесловие к гмгому немецкому изданию

венные мотивы книги, текст он предлагает без изменений. Исправлены лишь некоторые опечатки и ошибки, на боль­шинство из которых указал его итальянский переводчик Джакомо Мандзони, чьей добросовестности, исполненной любви, он во многом обязан. Однако верность некогда продуманному не следует смешивать с тупой привязанно­стью к каждой частности. В особенности, автор гораздо позитивнее, чем двадцать лет назад, настаивает на замени­мости каждого музыкального измерения всеми остальны­ми. Кроме того, он еще настоятельнее, чем тогда, хотел бы рассмотреть те опосредования, которые возникают при движении музыкального материала сквозь конкретные произведения. Однако же вместо того, чтобы задним чис­лом вносить соображения такого рода в сам текст, автор хотел бы указать на ряд более поздних публикаций. Преж­де всего стоит назвать: эссе о Шёнберге из «Призм», где истолкование этого композитора проводится не столько с позиции материала, сколько со стороны творчества; кроме того, статью «К пониманию Шёнберга», служащую введе­нием к «Франкфуртским тетрадям» (1955) и биографиче­ский очерк из четвертого тома «Великих немцев»; затем «Старение новой музыки» из «Диссонансов», куда вклю­чена также работа о характере фетишей в музыке. Однако еще более значительными являются оба тома трудов по музыке: «Звуковые фигуры» (1959) и „Quasi una Fantasia« (1963), а также учебные работы, посвященные музыкаль­ной практике, из сборника «Верный концертмейстер» (1963). Содержащиеся в них тексты по новой музыке, к которым следует добавить еще и «Трудности» из «Экс-343

Философия новой музыки

промта» (1968), а также книгу о Берге (1968), представля- | ют продолжающиеся раздумья о том, что было изложено в книге, завершенной в 1948 году.

Апрель 1969

B2000 году в издательстве «Логос» в рамках программ Института «Открытое общество» вышли в свет:

Пейте, Уильям Ъатлер. Видение (1925), трактат Per Arnica Silentia Lunae (1917). В приложении к двум трактатам Йейтса по теории искусства, имеющим общее культурологическое значение, дается комментированный перевод избранного числа принципиальных для его метода текстов. Перевод с английского — К. Голубович, Д. Кротовой, Ж. Лавут, К. Чухрукидзе, редактор перевода, состави-тель книги, предисловия и комментариев К. Голубович. Объем 37 п.л.

В 2000 гг. в издательстве «Логос» вышли в свет:

Чухрукидзе, К.К. Pound & £. Модели утопии XX века.

Первая монография об Э. Паунде на русском языке, анализирующая его поэтическое творчество в контексте более обширного утопического полит-экономического проекта. Попытка Э. Паунда соз­дать эпос XX века исследуется сквозь призму про­тивостояния политики и искусства.

Объем - 11 п. л.

JS,e6op, Ги. Общество спектакля, Gallimard, 1969. Перевод с французского Ст. Офертас. Ред.

Б.М. Скуратов. Объем - 15 п. л.

Эзра Паунд, Путеводитель по культуре. 2-е исправленное издание.

Франсис Пою/с, На стороне вещей.

Впервые на русском языке книга известного французского поэта и философа (27.03.1899-6.08.1988), Кавалер ордена Почетного легиона (1959), лауреат премии Французской академии (1972), Национальной премии (1981) и др.

Понж - признанный литературный новатор, предшественник Камю и Сартра. Наибольшую известность поэту принес сборник "Le Parti pris des choses" (1942; На стороне вещей).

Объем - 13 п.л.

Чарльз Сандерс Лире. Избранные философские произведения. Перевод с английского - К. Голубо­вич, Т. Дмитриев, К. Чухрукидзе. (Серия "Фено­менология. Герменевтика. Философия языка".) Общий объем - 20 п. л.

Первое научное русскоязычное издание философ­ских работ американского философа Чарльза Сандерса Пирса (1839-1914), родоначальника идей прагматизма и семиотики, мыслителя, задавшего ряд основных парадигм современной философии.

В начале 2001 г. в издательстве "Логос" выходят в свет:

Жак Лакан. Телевидение. Перевод с франц. А. Черноглазов. Объем - 10 п. л.

Люсьен Тольдман. Сокровенный бог. Перевод с французского - В. Большаков. (Серия "Сигма"). Объем - 25 п. л.

Льюис Мемфорд. Миф машины. Перевод с английского - Т. Азаркович. (Серия "Ессе homo"). Объем - 25 п. л.

& Философский журнал "Логос" № 3'2000 (Лосевские чтения. Образ мира - структура и целое); № 4'2001 (Современная аналитическая философия).

& Тетради по аналитической антропологии # 1. "Авто-био-графия" под ред. Β.Α. Подороги. (Серия "Ессе homo"). Объем - 25 п. л.

В книжном салоне «Гнозис» (Москва, Зубовский бульвар, 17, к. 6) Вы сможете приобрести книги издательства «Логос»:

& Антология феноменологической философии в России. Том II. (Серия "Феноменология. Герме­невтика. Философия языка"). Под общей редакцией И. Чубарова. Объем - 35 п. л.

& Фердинанд де Соссюр. Курс общей лингви­стики. Обновленный и исправленный перевод 1933 г. Критическое издание, послесловие, вступитель­ная статья, комментарии проф. Н. А. Слюсаревой. (Серия "Феноменология. Герменевтика. Филосо­фия языка".) Объем - 22 п. л.

& Лакан Ж. Семинары. Книга I: Работы Фрейда по технике психоанализа (1953/54). Перевод с французского М. Титовой и А. Черноглазова. 27 п. л. (Книга II - распродана).

& Философский журнал "Логос" № 1Ί 998, № 2Ί999.

Оценить/Добавить комментарий
Имя
Оценка
Комментарии:
Здравствуйте! Если Вам нужна помощь с учебными работами, ну или будет нужна в будущем (курсовая, дипломная, отчет по практике, контрольная, РГР, решение задач, онлайн-помощь на экзамене или "любая другая" работа...) - обращайтесь: VSE-NA5.RU Поможем Вам с выполнением учебной работы в самые короткие сроки! Сделаем все быстро и качественно. Предоставим гарантии!
Рамиз21:09:28 18 мая 2019

Работы, похожие на Реферат: Существует два варианта перевода ис­пользованного в оформлении обложки средневекового латинского изречения. Буквальный: сеятель Арепо держит ко­лесо в работе к

Назад
Меню
Главная
Рефераты
Благодарности
Опрос
Станете ли вы заказывать работу за деньги, если не найдете ее в Интернете?

Да, в любом случае.
Да, но только в случае крайней необходимости.
Возможно, в зависимости от цены.
Нет, напишу его сам.
Нет, забью.



Результаты(229689)
Комментарии (3125)
Copyright © 2005-2019 BestReferat.ru bestreferat@gmail.com реклама на сайте

Рейтинг@Mail.ru