Банк рефератов содержит более 364 тысяч рефератов, курсовых и дипломных работ, шпаргалок и докладов по различным дисциплинам: истории, психологии, экономике, менеджменту, философии, праву, экологии. А также изложения, сочинения по литературе, отчеты по практике, топики по английскому.
Полнотекстовый поиск
Всего работ:
364139
Теги названий
Разделы
Авиация и космонавтика (304)
Административное право (123)
Арбитражный процесс (23)
Архитектура (113)
Астрология (4)
Астрономия (4814)
Банковское дело (5227)
Безопасность жизнедеятельности (2616)
Биографии (3423)
Биология (4214)
Биология и химия (1518)
Биржевое дело (68)
Ботаника и сельское хоз-во (2836)
Бухгалтерский учет и аудит (8269)
Валютные отношения (50)
Ветеринария (50)
Военная кафедра (762)
ГДЗ (2)
География (5275)
Геодезия (30)
Геология (1222)
Геополитика (43)
Государство и право (20403)
Гражданское право и процесс (465)
Делопроизводство (19)
Деньги и кредит (108)
ЕГЭ (173)
Естествознание (96)
Журналистика (899)
ЗНО (54)
Зоология (34)
Издательское дело и полиграфия (476)
Инвестиции (106)
Иностранный язык (62791)
Информатика (3562)
Информатика, программирование (6444)
Исторические личности (2165)
История (21319)
История техники (766)
Кибернетика (64)
Коммуникации и связь (3145)
Компьютерные науки (60)
Косметология (17)
Краеведение и этнография (588)
Краткое содержание произведений (1000)
Криминалистика (106)
Криминология (48)
Криптология (3)
Кулинария (1167)
Культура и искусство (8485)
Культурология (537)
Литература : зарубежная (2044)
Литература и русский язык (11657)
Логика (532)
Логистика (21)
Маркетинг (7985)
Математика (3721)
Медицина, здоровье (10549)
Медицинские науки (88)
Международное публичное право (58)
Международное частное право (36)
Международные отношения (2257)
Менеджмент (12491)
Металлургия (91)
Москвоведение (797)
Музыка (1338)
Муниципальное право (24)
Налоги, налогообложение (214)
Наука и техника (1141)
Начертательная геометрия (3)
Оккультизм и уфология (8)
Остальные рефераты (21692)
Педагогика (7850)
Политология (3801)
Право (682)
Право, юриспруденция (2881)
Предпринимательство (475)
Прикладные науки (1)
Промышленность, производство (7100)
Психология (8692)
психология, педагогика (4121)
Радиоэлектроника (443)
Реклама (952)
Религия и мифология (2967)
Риторика (23)
Сексология (748)
Социология (4876)
Статистика (95)
Страхование (107)
Строительные науки (7)
Строительство (2004)
Схемотехника (15)
Таможенная система (663)
Теория государства и права (240)
Теория организации (39)
Теплотехника (25)
Технология (624)
Товароведение (16)
Транспорт (2652)
Трудовое право (136)
Туризм (90)
Уголовное право и процесс (406)
Управление (95)
Управленческие науки (24)
Физика (3462)
Физкультура и спорт (4482)
Философия (7216)
Финансовые науки (4592)
Финансы (5386)
Фотография (3)
Химия (2244)
Хозяйственное право (23)
Цифровые устройства (29)
Экологическое право (35)
Экология (4517)
Экономика (20644)
Экономико-математическое моделирование (666)
Экономическая география (119)
Экономическая теория (2573)
Этика (889)
Юриспруденция (288)
Языковедение (148)
Языкознание, филология (1140)

Книга: Всемирная история. том 4. Новейшая история Оскар Йегер 2002г.

Название: Всемирная история. том 4. Новейшая история Оскар Йегер 2002г.
Раздел: Рефераты по истории
Тип: книга Добавлен 07:09:58 26 июня 2010 Похожие работы
Просмотров: 69 Комментариев: 12 Оценило: 2 человек Средний балл: 5 Оценка: неизвестно     Скачать

Оскар Йегер (или Егер)

Всемирная история в 4-х томах.

Том 4.

Новейшая история

В четвертом томе `Всемирной истории` Оскара Егера увлекательно, образно и просто рассказывается о развитии человеческого общества от революции во Франции конца XVIII века до начала правления в России Николая II - 90-х годов XIX века. В книге интересны характеристики исторических личностей, обилие фактического материала и иллюстраций. Сочинение предназначается для широкого круга читателей.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Книга I . РЕВОЛЮЦИЯ ВO ФРАНЦИИ 1789-1799

ГЛАВА ПЕРВАЯ . Вступление на престол Людовика XVI. Прежняя система управления (ancien regime). Созыв Государственных сословий (Etats generaux)

ГЛАВА ВТОРАЯ . Французская революция до праздника федерации, 14 июля 1790 г

ГЛАВА ТРЕТЬЯ . Революция до осуждения короля

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ . Продолжение войны 1793–1794 гг. Террор. 9 термидора и его последствия

ГЛАВА ПЯТАЯ . Конец коалиции 1794 и 1795 гг. События на Востоке. Второй и третий разделы Польши. Мир в Базеле. Последние дни конвента

ГЛАВА ШЕСТАЯ . Правление директории. Поход 1796 г. в Германию и Италию. Мир в Кампо-Формио. Раштадтский конгресс и экспедиция в Египет. Вторая коалиционная война и возвращение Бонапарта. 18 брюмера

Книга II . КОНСУЛЬСТВО И ИМПЕРИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ . Консульство. Маренго и Гогенлинден. Мирный договор в Люневиле. Закрытие собрания депутатов. Общий мир и новая война. Империя

ГЛАВА ВТОРАЯ . Третья коалиция. Ульм и Трафальгар. Аустерлиц и Пресбургский мир. Неаполитанское королевство

ГЛАВА ТРЕТЬЯ . Последствия мира. Конец Римского государства и Рейнский союз. Пруссия с 1805 г. Иена, Эйлау, Фридланд. Мир в Тильзите

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ . Континентальная блокада. Англичане под Копенгагеном. Наполеон и Бурбоны в Испании: война за Испанию и Португалию. Германия после мира в Тильзите. Конгресс в Эрфурте. Война в Испании

ГЛАВА ПЯТАЯ . Новые завоевания. Наполеоновская империя 1809–1812 гг. Государственная система. Отношения с Россией

Книга III . ВОЙНА ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ ЕВРОПЫ ОТ НАПОЛЕОНОВСКОГО ИГА 1812-1815

ГЛАВА ПЕРВАЯ . Поход в Россию

ГЛАВА ВТОРАЯ . Таурогенская конвенция. Пруссия поднимается против Наполеона. Война с Наполеоном до перемирия

ГЛАВА ТРЕТЬЯ . Перемирие. Австрия присоединяется к коалиции. Битвы при Гроссберене, Кацбахе, Дрездене, Кульме, Депневице. Военные действия с начала сентября до середины октября. Битва народов под Лейпцигом

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ . Военные действия во Франции. Первый Парижский мир. Возвращение Наполеона с острова Эльбы и «Сто дней». Ватерлоо. Остров Святой Елены. Второй Парижский мир

Книга IV . РЕСТАВРАЦИЯ И ИЮЛЬСКОЕ КОРОЛЕВСТВО 1815-1848

ГЛАВА ПЕРВАЯ . Венский конгресс и его постановления. Священный союз. Германские государства, Скандинавские страны, Англия, Германия с 1815 по 1830 г

ГЛАВА ВТОРАЯ . Революции на Юге: в Испании, Португалии, Италии. Конгрессы в Ахене, Троппау, Лайбахe, Вероне. Франции при Людовике XVIII. Вторжение в Испанию и восстановление абсолютизма

ГЛАВА ТРЕТЬЯ . Восточный вопрос. Восстание в Греции 1821–1830 гг. Русско-турецкая война 1828 г. и мир в Адрианополе 1829 г

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ . Июльская революция

1. Испания и Португалия с 1824 г

2. Франция при Карле X

3. Великая неделя

ГЛАВА ПЯТАЯ . Последствия Июльской революции: Бельгия, Голландия, Швейцария. Германия с 1830 по 1840 г. Россия и польское восстание

ГЛАВА ШЕСТАЯ . Великобритания при Вильгельме IV и при королеве Виктории. Войны в Испании и в Португалии. Первое десятилетие царствования Луи Филиппа

ГЛАВА СЕДЬМАЯ . 1840–1848 гг. Германия и Фридрих-Вильгельм IV. События в Швейцарии и Италии: Пий IX

ГЛАВА ВОСЬМАЯ . Россия, Англия, Франция с 1840 по 1848 г. Восточный вопрос. Февральская революция в Париже

Книга V . ОТ ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ ДО ФРАНКФУРТСКОГО МИРА 1848-1871

ГЛАВА ПЕРВАЯ . Февральская революция и Европа. Великий европейский кризис 1848–1852 гг. Германия и Австрия; Франция; Италия

1. Германия и Австрия

2. Франция

3. Италия

ГЛАВА ВТОРАЯ . Европейские государства с 1852 по 1859 г. Крымская война и Парижский мир (1856 г.) . Реакция в Пруссии; регентство

ГЛАВА ТРЕТЬЯ . Итальянская война и Виллафранкский мир 1859 г. Итальянское королевство. Европейские государства 1859–1863 гг

1. Франко-итальянско-австрийская война

2. Объединение Италии

3. Европейские государства с 1859 по 1863 гг

4. Германия

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ . Германско-датская война. Европейские государства с 1863 по 1866 г . Великая германская война, 1866 г

ГЛАВА ПЯТАЯ . Германия и Франция после 1866 г. Североамериканская междоусобная война и Мексиканское царство. Непогрешимость папы. Италия, Германия и Франция с 1866 по 1870 г

ГЛАВА ШЕСТАЯ . Франко-Прусская война и возвышение Германской империи. 1870–1871 гг

Книга VI . ОТ ФРАНКФУРТСКОГО МИРА ДО НАЧАЛА ПРАВЛЕНИЯ НИКОЛАЯ II В РОССИИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ . Европейские государства после Франкфуртского мира

ГЛАВА ВТОРАЯ . Восточный вопрос, русско-турецкая война и Берлинский конгресс

ГЛАВА ТРЕТЬЯ . Обзор событий от Берлинского мира и до 1889 года

Книга I

РЕВОЛЮЦИЯ ВO ФРАНЦИИ 1789-1799

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вступление на престол Людовика XVI. Прежняя система управления (ancien regime). Созыв Государственных сословий (Etats generaux)

Правление Людовика XVI с 1774 г.

Мы упоминали, что 10 мая 1774 года недостойному сластолюбцу Людовику XV наследовал его двадцатилетний внук, Людовик XVI, и мы проследили первые шаги юного короля, в которых проявилась безграничная добрая воля и столько ума, сколько можно было по справедливости ожидать от столь юного правителя и при такой обстановке как та, в которой он вырос. Ход событий со времени Людовика XVI облек короля таким могуществом, сделал его настолько важной и главной персоной государства, что нужна была необыкновенная даровитость и прозорливость для верного употребления такой безграничной власти. Между тем, монархическое направление и настроение умов того времени окружило и запутало короля таким обременительным, рабским, восточным этикетом, что тем самым сделало для него недоступным все, что для правителя должно быть наиболее необходимым — возможность видеть свой народ и государство в том виде, в каком они есть в действительности. Людовик XVI был человек обыденных дарований и главное — без силы воли; очень характерны его любимые занятия, охота и слесарня, которую он приказал себе устроить и куда удалялся, чтобы усердно поработать: при том и другом занятии не остаешься праздным и немного думаешь.

По уму его жена Мария Антуанета, дочь Марии Терезии, была несравненно выше мужа. Но она достигла своего высокого положения в семнадцать лет, была окружена со всех сторон самой изысканной лестью, и все высшее общество, во главе которого она стояла, вихрь удовольствий, правило «всегда быть веселой» (etre tiujours gaie), делавшее жизнь избранного общества похожей на постоянный бал-маскарад, пустота салонной жизни и светской представительности — не допускали ее в первые годы царствования до серьезных занятий; она не находила ни времени, ни терпения прочитать хотя бы одну серьезную книгу. Спрашивается, могла ли даже втрое сильнейшая сила воли и гораздо более ясный ум предотвратить то бедствие, которое уже давно надвигалось и проявлялось в расстройстве финансов.


Мария Антуанета. Гравюра XVIII века

Положение Франции. Финансы

Подсчитано, что во Франции при вступлении на престол Людовика XVI расходы на содержание двора составляли 880 миллионов франков в год, хотя тогда она была в ремеслах и промыслах — вчетверо, в земледелии — втрое, в торговле — вдвое беднее, чем во второй половине XIX столетия. Некоторые источники указывают на то, что в то время привыкли расходы текущего года покрывать доходами наступающего. Печальной стороной, в этом случае, было то, что плохое состояние финансов составляло не единственное зло: оно было наиболее ярким отражением и следствием крайне тяжелого состояния государства и общества.

Дворянство

Положение дворянства было самое роковое. Преимущества, которыми оно пользовалось, освобождение от уплаты податей, от рекрутчины, бесчисленные права и притязания на преимущества или пользования — все, что подразумевается под феодальным правом, бывшим некогда мерой вознаграждения за действительно трудные или связанные с опасностью для жизни услуги, за служение ленных дворян согражданам или вассалам, которых они охраняли от разбойников и хищных зверей, от нападения врагов и всякого иного насилия. Но эти времена прошли. Со времени Людовика XIV дворянство все больше и больше теряло свою самостоятельность в отношении к королю, оно теснилось при дворе и утрачивало свое влияние на низшие классы общества, отступая от своих обязанностей, сделавшихся излишними при новом монархическом правлении. Преимущества свои оно сохранило, но это породило понятное неудовольствие и ненависть к нему других сословий.

Духовенство

Дворянство было не единственное привилегированное сословие: оно разделяло привилегированное положение с духовенством, и привилегию на ненависть к себе со стороны других сословий общества, их отношения к общей Церкви и ее видимому главе, папе, и все, что придавал им священнический сан, делало их, в известном смысле, самым привилегированным сословием во всем французском государстве. Но и это сословие делало для народа гораздо меньше, чем раньше. Высшее духовенство — архиепископы, епископы, высшие аббаты — вышедшие почти исключительно из дворянства, разделяли воззрения, увеселения и их пороки, а также охотно вели праздную, светскую жизнь; труды же, сопряженные с духовным званием, всякого рода лишения, евангельскую нищету — предоставляли нести низшему духовенству, которое, плохо оплачиваемое, бедное, было как бы бесправно по сравнению с главами иерархии.

Все те, кто не принадлежали к привилегированным кругам из духовной или светской аристократии, назывались третьим сословием: и это третье сословие было чрезвычайно разнородно по составу.

Третье сословие

Настоящее гражданское сословие сильно разбогатело в последнее пятидесятилетие: но политического значения и деятельности оно могло достичь лишь на королевской службе, и оно действительно достигало его этим путем. Поэтому очень распространена была погоня за такими должностями, которые нередко приобретались путем их покупки. Правительство содействовало этому болезненному стремлению граждан тем, что создавая все новые платные должности, обеспечивало их освобождением от податей, а также тем или иным преимуществом. Это было дальнейшее и возрастающее зло; оно создало еще один класс привилегированных — noblesse de robe, отнимало у мещанства значительное число именитых семейств и этим непосредственно подрывало влияние правительства: эти чиновники, наполняя собой городское управление, суды, податные палаты, прежде всего считали себя собственниками этих должностей, а не поверенными короля или страны. Более того, граждане страдали главным образом от давнего ограничения свободы торговли: торговля и промышленность были везде стеснены тягостными монополиями, бессмысленными таможенными границами между провинциями, тяжкими и несправедливо распределенными налогами. Тем не менее, благосостояние в этих слоях росло довольно быстро. Тем сильнее они чувствовали, с тем большей горечью воспринимали общественное унижение и пренебрежение, с которым аристократия относилась к ним, так как высокомерие ее росло по мере того, как она делалась бесполезной для общественного благосостояния.

Народ

Действительно, печальным и все более ужасным становилось положение народных масс, крестьян и тех, кто жил трудами рук своих. Подати и сборы (taille), от которых были освобождены дворянство и духовенство, ложились всей своей тяжестью на эти слои, не имевшие уже естественных защитников и заступников; по точным вычислениям известно, что простолюдин платил в пять или в восемь раз более того, что он должен платить в конце XIX столетия; притом ему надо было постоянно опасаться повышения оценки земли, если он принимался за усовершенствование своего владения. В неурожайные годы его положение становилось просто отчаянным; голодные бунты, с короткими промежутками и в различных местностях, продолжались на протяжении всего столетия. От бедствий, которые из этого проистекали, от язвы нищенства и бродяжничества, воровства и грабежа, от грубости сборщиков податей и экзекуторов, а также жандармерии — опять-таки страдал прежде всего простолюдин; равно тяготила его и военная служба, от которой уклонялись люди побогаче, даже и не принадлежавшие к освобожденным от нее сословиям.

Добавилось еще одно обстоятельство, которое может быть было наиболее значимой причиной того, что старофранцузское общество пришло к разложению, то есть к революции. В большинстве провинций крестьяне сами сделались землевладельцами. Тяжелой работой, медленно, с огромными лишениями, в тысячи местностях французский крестьянин достиг своего заветного сердечного желания. Дворяне, расходовавшие огромные средства на жизнь при дворе и от изменившегося образа жизни, должны были продавать часть своих поместий, и таким образом к этому времени землевладение стало делиться на почти равные трети, на 183 тысячи крупных, 700 тысяч средних и 4 миллиона мелких имений, положение Франции до 1789 года было таково, что одна треть землевладения, раздробленная до бесконечности, находилась в руках мелких владельцев, две трети находилось в собственности у крупных помещиков или обществ из дворян, духовенства, чиновничества и денежной аристократии. Эти последние собственники обычно не сами управляли своими имениями, они не были уже естественными главами крестьянства; узы уважения, которые связывали в прежние годы крестьянина и сеньора, были порваны и во многих местностях заменились совершенно иными чувствами.

Сеньор был еще самым знатным человеком в селе, но его редко или никогда не видели, потому что дворянство все более и более отказывалось от жизни в деревне; крестьянин же должен был отбывать барщину за землю, часть которой принадлежала теперь ему, крестьянину. На каждом шагу видел он себя связанным правами и привилегиями этих господ: они и те, кому они покровительствовали — были свободны от всех тягот и податей, пригибавших крестьянина до земли. Почему? За что? И от ненавистнейшей военной службы, для которой крестьянин должен был выставлять своих лучших работников, своих сыновей, которые после долголетней службы с жалованьем в шесть су в день при плохом содержании и немногим лучшем обращении не могли выслужить более как унтер-офицерский чин, между тем как семилетний сын господина, если он обладал громким именем или большими связями, записывался на службу полковником с соответствующими правами.

Правительство

Если же гражданство и дворянство не имело политической силы, то кто же управлял тогдашней Францией? Мнение, будто бы то, что наблюдалось в нынешней Франции в конце XIX века и то, что называется централизацией — всемогущество центрального управления, несамостоятельность и зависимость всех отдельных общин от этого центрального управления — есть создание революции и наполеоновской империи, не верно. Централизация эта существовала еще во времена старой монархии. Король и совет министров, conseil du roi, были всемогущи: в их ведении были даже иногда очень мелкие мероприятия и дела; от имени короля распоряжались тогда в провинциях королевские интенданты и их уполномоченные, как впоследствии префекты и помощники префектов в департаментах. Дворянские gouverneur de province не имели уже при них настоящей власти, а только одно почетное звание: они вмешивались в мельчайшие подробности, и так как королевское всемогущество их покрывало, то всякая другая инстанция преклонялась перед ними: даже старейшее учреждение, городское общественное устройство, должно было примириться с нарушением своих прав, ибо эти gouverneur de province завладели большей частью судебного управления. Кроме некоторых случаев, когда власть находилась в руках проницательных и благонамеренных правителей, intendant, и была благодетельна, в целом — это было большим злом, потому что инициатива отдельных частей, власть, искусство и даже стремление к самостоятельности были обессилены; все привыкли всего ожидать от правительства, короля, и возлагать на него за все ответственность, а при таком положении настоящее дело делалось поздно или не делалось вовсе.

Парламенты

Большое преимущество государств с народным представительством состоит в том, что гласное и всестороннее обсуждение государственных потребностей выясняет имеющиеся недостатки и этим уже вынуждает подумать об улучшении. Такого народного представительства не было еще в тогдашней Франции. Король был единственным представителем всего народа, и государственные чиновники, сохранившиеся в нескольких провинциях, не имели уже значения и очень односторонне отстаивали выгоды своего округа, но не всей Франции. Мы уже видели, что высший суд и парламенты представляли из себя нечто вроде народного представительства и свое право или свою обязанность вносить, enregistrer, королевские законы в свои списки старались расширить до уровня права veto или право отвергать: и парижское представительное собрание в действительности было первое стройное общество, с пятью палатами; в первой насчитывалось 10 председателей, 25 светских, 12 духовных судей, с сотнями королевских и других адвокатов и бесчисленного количества низших чиновников. Но им недоставало жизненного нерва, связи с народом, популярности: должности были продажные, и здесь, по правде, были опять-таки привилегированные, которые отстаивали свои собственные права и только от случая к случаю права и нужды народа. Мы упоминали, что Людовик XVI сделал роковую ошибку, восстановив эти собрания.

Литература. Монтескье

Между тем, как этому государственному собранию недоставало органа, который бы как английский парламент или нынешние народные представительства, находился бы в постоянной связи с реальной жизнью и, постоянно работая, направлял бы дела политические, определяя и разделяя заботы с правительством; таким своеобразным органом, которому недоставало практического знания государственных дел, но который приобретал огромное и роковое значение, была литература. Издавна известны имена трех людей, имевших большое влияние на умы французов, в отрицательном, враждебном существующему порядку духе; но, понятно, их окружало множество единомышленников и последователей: Монтескье, Вольтер и Жан-Жак Руссо. Мы уже знаем их: среди них был советник парламента Монтескье (1689–1755 гг.), который много путешествовал и черпал свои политические идеалы из Англии, самый умеренный, самый практичный, и именно потому его сочинения не так глубоко проникали в народ: его главное сочинение, тонкая сатира «Персидские письма» (1721 г.), рассуждение о причинах возвышения и падения Рима (1734 г.), «Дух законов», Esprit des lois (1749 г.), влияли непосредственно только на высшие слои общества, к которым он сам и принадлежал.

Вольтер

Истинным руководителем умов современной Франции сделался парижанин Вольтер. Человек необыкновенно даровитый, который легко усваивал все, что появлялось в самых разнообразных областях научной деятельности, он обладал своеобразной способностью все передавать ясно, умно, с неумолимой остротой и едкостью. Это был ум критический, отрицательный; эгоист, искавший денег, удобств жизни и славы. Не чистая любовь к правде, а искренняя ненависть к лживости, притеснению, неблагоразумию, к жестокости существующей власти — эти искренние чувства делали его убедительным, точили его стрелы и насыщали тонким ядом неподражаемой французской остроты.

Жан-Жак Руссо

Но настоящим пророком и апостолом нового духа, которого мы смеем уже назвать революционером, был женевец Жан-Жак Руссо, сын ремесленника, плебей, протестант, не смотревший на жизнь с легкостью француза, слабый здоровьем, ни к труду, ни к иной деятельности не подготовленная натура. Он передал свой мечтательный идеализм народу, постоянно чувствовавшему безвыходность своего положения. Настоящих руководителей не было, народ и последовал за этим радикалом и фантазером — против желания. Мы уже упоминали, как выставленный Дижонской академией на соискание премии вопрос — улучшились ли нравы с возрождением наук и искусств — навел его на обманчивый образ человека, первобытное или природное состояние которого он с мнимой убедительностью противопоставил изуродованному образованием человечеству. Руссо восхвалял природу и порицал существующее искусственное государственное и общественное устройство. Самой действенной и опасной идеей этого отшельника была его государственная теория, Contrat social, или государственное условие (1762 г.), книга в которой он с высокомерным пренебрежением к истинной истории создал государство разума, где права, закон, собственность, власть — подчинены прямому произволу соединенной или всенародной воли. Второе, столь же невероятное предположение, что эта соединенная воля всегда верна и честна. Последователей этим идеям нашлось много; удивительная ясность и чистота французского языка обусловила широкое распространение этим идеям в разных кругах; светские и духовные власти совершенно свободно допускали эти рассуждения.

Иногда больше для виду, чем по убеждению, слишком смелая книга сжигалась палачом по приговору духовного суда или слишком задорный литератор исчезал на некоторое время в тюрьме по произволу королевского приказа об аресте, lettres de cachet. Вред литературы был в ее крайне опасном, философски отвлеченном и антирелигиозном характере. Эти незрелые умы, вдали от всякой политической жизни, не умели сдерживать свои мечты и взвешивать возможность их исполнения, обсуждая основные правила и государственные вопросы. Их сочинения полны радикальных идей; они даже намного опередили безумные и ложные теории социалистов девятнадцатого столетия. Так как они отвергали всю историю и находились под влиянием Вольтера, то их нападки устремлялись прежде всего на религию и христианство, и неуважение к религии сделалось господствующей и общей страстью. Они превзошли в этом отношении самого Вольтера, который проповедовал нечто вроде естественной религии, но он останавливался по крайней мере перед понятием о божестве; его точка зрения о деизме восторжествовала в этом просвещенном обществе и быть или казаться атеистом сделалось господствующей модой. Этой моде следовала не оппозиция низших слоев общества против привилегированных, но к несчастью, сами привилегированные: высшее духовенство, высшее дворянство, придворные — все играли скептицизмом, атеизмом и подобными громкими идеями и словами радикальной литературы, как свобода, справедливость, человеческое достоинство, человеческие права. Одним из предметов разговора высшего общества была такая именно философия; даже при лакеях своих они, не стесняясь, говорили о равноправности всех людей, и те из уст своих господ узнавали, что христианская или католическая Церковь есть одно суеверие.

Положительные тенденции

В привилегированном сословии преобладало легкомыслие, ветреность, пагубная расточительность и полная безнравственность. Дворянство и духовенство не исполняло того, к чему высокое общественное положение обязывало их в прежнее время; они перестали быть вожаками, защитниками, идейными руководителями народа, хотя еще очень многие отдельные личности сознавали свои обязанности и в каждом общественном деле, в благотворительных и других добровольных обязанностях, при общественных бедствиях они шли впереди своих сограждан. По мере того, как выяснялась необходимость коренных реформ государственного и общественного устройства, именно в кругу привилегированных лиц нашлось немало искренних, умных и самоотверженных сторонников преобразования.

1774–1789 гг. Тюрго. Некер, 1776 г.

Мы видели, что король, самый привилегированный из всех, готов был на всякие жертвы; на очень важный пост генерал-контролера финансов он назначил самого прозорливого и гениального человека из всех сочувствовавших реформам. Люди дальновидные сочли падение Тюрго несчастьем; но, когда в 1777 году банкир Яков Некер, гражданин города Женевы, протестант, был назначен министром финансов, «генерал-директором финансов», то появилась новая надежда. Это был очень хороший деловой человек, но не придворный и, к несчастью, не государственный человек, не находчивая голова, как Тюрго. Пользуясь доверием, он заключил займы — с 1776 по 1780 год на сумму около 500 миллионов — на сравнительно выгодных условиях. В его правление заключен был в высшей степени популярный союз с Америкой, совершенно в духе модных идей: за демократическую республику вели войну с Англией, врагом часто опасным и всегда ненавистным. В Версале в 1776–1778 годах заметили Вениамина Франклина, истинного республиканца; высшая знать обнажила шпаги за приобретение знаменитой скрижали человеческих прав. Долги значительно увеличились, но в бюджете двора предположены были значительные сокращения; крепостные королевских имений освобождены.

Жак Неккер, министр финансов при Людовике XVI. Гравюра с картины кисти Дюплесси

В 1781 году сделан был важный шаг: опубликован compte-rendu финансового отчета; хотя сопоставлением цифр он искусно прикрывал настоящее положение дел, но проливая некоторый свет на государственное хозяйство и его нужды, призывал на помощь новую силу — гласность. Отчет тотчас навлек на себя страшнейшие нападки, как нововведение, противоречившее всем традициям о самостоятельности короля, который считался безусловным собственником государства и общественного имущества. Желая быть выше своих противников, Некер требовал своего утверждения в звании министра, места в совете, права делать доклады королю с глазу на глаз. Все это было неслыханно и невероятно, чтобы разночинец, гугенот, мог предъявлять столько требований! Король оробел и Некера уволили (1781 г.). Его отставку приписывали влиянию королевы, однако несомненно то, что возможностью действовать через нее стали злоупотреблять, так как король был добродушен и редко умел сказать «нет». Мария Антуанета была живее, умнее короля и, наследуй она серьезный, терпеливый ум своей матери, то могла бы действовать и быть полезной; но она занималась всем поверхностно и только эпизодически вмешивалась в дела и политику. Несколько лет прошло в нерешительных действиях. В октябре 1783 года бывший intendant города Лилля, Карл Александр Калонн, был призван принять участие в управлении государством и привел дела к окончательному перелому.

Калонн, 1783 г.

Его финансовая политика была поставлена на широкую ногу. «Если мы выдаем много, то должны получить еще больше», «надо казаться богатым, чтобы занимать», «если желание вашего величества возможно», говорил он королеве, просившей для себя и для других разных драгоценностей, «то оно уже исполнено; если желание невозможно, то его постараются исполнить». Это остроумие обрисовывает его действия; его хвалили за то, что «теперь не прежняя ограниченная, бережливая система Неккера». Флот — гордость Франции со времени Американской войны — был усилен, дорогие государственные постройки возведены, увеселительные королевские замки куплены и 28 миллионов пошли на уплату долгов братьев короля, графа Людовика Прованского и графа Карла д'Артуа. Первый оправдывался следующим образом: «Все брали, потому и я протянул свою шляпу». При возраставшей нужде в народе, широко распространялись злоречивые рассказы; оскорбительные вымыслы всегда бывают изобретением недовольных; яд их распространяется далеко, и известный рассказ об ожерелье всегда считался примером этого положения дел, которое было предисловием к революции и характеристикой развращенности высших кругов.

Один из знатных членов духовенства, которого король называл mon cousin, по его высокому положению, коадъютор Страсбурга, кардинал принц де Роган, впал в немилость королевы. Стараясь возвратить себе ее расположение, он сделался жертвой пустой, сумасбродной Ламотт, графини Ламотт Валуа, как она себя называла. С помощью известного плута Бальзаме, так называемого графа Калиостро, одного из тех шарлатанов, которые умеют занять временами скучающее высшее общество или пользоваться глупостью толпы, Ламотт за деньги успела опутать этого знатного безумца. Она узнала, что ювелиры Бёмер и Басенж предложили королеве купить драгоценное ожерелье за 1 100 000 ливров, и извлекла из этого пользу для себя. Она убедила кардинала купить это ожерелье для королевы, желавшей иметь его, и воспользоваться этим случаем заслужить ее расположение; деньги же королева будет выплачивать из своей шкатулки по частям. Обманом заставили кардинала подписать обязательство в уплате денег, и покупка была сделана; ожерелье осталось в руках Ламотт, которая обратила в деньги лучшие камни. Кардинала она обманула. Она устроила ему свидание с королевой в Версальском парке; роль королевы исполнила некая особа, и вовремя прерванное свидание, подстроенное ловко, не дало возможности этому знатному человеку заметить наглый обман. Вскоре продавцы ожерелья стали являться во дворец и заявлять свои требования; обстоятельства дела выяснились, и королева в благородном негодовании, желая показательного наказания кардиналу, велела его задержать во дворце и посадить в Бастилию. Этот шаг вызвал негодование могущественной семьи, к которой он принадлежал; пришлось отказаться от содеянного, и тогда-то история, не единственная, сделавшись гласной, стала распространяться всеми и всюду, пересыпанная ложью, клеветой и другими ядовитыми сплетнями.

Собрание нотаблей, 1787 г.

До 1786 года продолжали использовать систему займа и уплаты долгов новыми займами. Займы в 100 миллионов, 125 миллионов охотно вносились парламентом в роспись, капиталисты охотно выдавали деньги; игра на бирже, на повышение и понижение ценностей, играла тогда большую роль. Однако третий заем парламенту пришлось устроить обычным образом и, как увидим дальше, эта система имела очень важные последствия. Денежные люди были преимущественно из третьего сословия и, сделавшись кредиторами государства, интересовались способом употребления их денег и тем, как их государство управляется. Все это усилило могущество оппозиции, стремившейся ниспровергнуть старое государственное устройство, и прежде всего требовавшей надзора за финансами, для чего и предлагала представителей из народа. Калонн прекратил действие своей системы кредита и признал необходимость решительных реформ, стараясь идти путем Тюрго. Но так как созыв всех сословий государства не согласовался ни с его воззрениями, ни с практикой последнего столетия, то избрали среднее — созыв нотаблей, знати. В декабре 1786 года разосланы были приглашения дворянам, принцам, герцогам, пэрам, статс-секретарям, архиепископам, магистрам — всего ста сорока четырем приглашенным.

22 февраля 1787 года Калонн, в блестящей речи, достойной государственного человека, представил собранию свой проект реформ: о распределении сословий в тех департаментах, где оно не было сделано, о поземельной подати, о свободе торговли хлебом, об уменьшении таможенных (taille) сборов и налога на соль. Но это собрание привилегированных и его легкомысленный придворный министр не в состоянии были провести и обсудить серьезно какой-нибудь план. Между ними произошел раздор и министр был принесен в жертву знати.

Бриенн, 1787 г.

Необходимость коренных и быстрых преобразований делалась все настойчивее, и новый руководящий министр, из высшего духовенства, много раз стоявший у кормила правления, архиепископ тулузский, Ломени де Бриенн вместе с парламентом, старались провести эти реформы. В июне 1787 года были обнародованы три либеральных повеления короля; хлебная торговля была освобождена от стеснений и были даны особые права провинциальным сословиям, причем определено двойное число представителей третьего сословия для этих собраний и введено поголовное голосование. Парламент охотно принял все предложения, но воспротивился новому налогу на землю, доказывая, что право налогообложения, impot perpetuels, принадлежит государственным чинам. Они выставили себя большими либералами, и правительство было вовлечено в борьбу с этой сильной корпорацией. Парламент был выслан в Труа, потом опять возвращен; дано было обещание созывать государственные сословия каждые пять лет; когда понадобился новый заем в 420 миллионов и парламент отказался внести его в роспись, то и lit de justice, и аресты не помогли, а министру пришла в голову несчастная мысль заменить парламент новой корпорацией, составленной из аристократов, cour pleniere.

Государственная тайна была плохо сохранена и парламент сумел заслужить себе дешевую, но непреходящую славу. Он составил по английскому образцу предложение о правах или собрание мнимых прав французского народа: собрание государственных сословий дает разрешение на сбор податей о праве подданного быть отданным под суд своему, законом определенному судье; недопущение ареста только для отправления правосудия; о несменяемости судей; установление не деспотической, а законной монархии и т. п. громкие слова. Когда же дело касалось распространения и уравнения земельных налогов на привилегированные классы, то они не выражали ни малейшего расположения к самопожертвованию.

Мысль о созыве государственных сословий, новая, широко задуманная, раскрыла действительно обширный горизонт и воспламенила всех, даже в самых отдаленных окраинах. Восстание, питаясь разными источниками, приняло понемногу бурный характер. Привилегированные сословия воспользовались этим восстанием для введения государственной забавы, cour pleniere. Всякая оппозиция приобрела необузданный характер; множество личностей, одаренных уменьем выдвигаться, только и жили этой дешевой, но страстной оппозицией, подавить же ее правительство не имело силы. На всех дорогах встречались толпы бродячих людей, направлявшихся в Париж. Неурожай 1788 года довел народ до ужасающей степени обнищания, усилил и обострил восстание; возбужденное настроение подорвало доверие, жизненный элемент всякого работающего человека, и усилило финансовые затруднения государства. Правительство убеждалось все более, что с недовольными и мятежниками иначе справиться нельзя, как предоставить им законным образом право голоса и тем самым — путь к отступлению.

Неккер

Решительным к тому шагом был королевский указ о созыве в Версале государственных сословий на 1 мая 1789 года. Архиепископ тулузский удалился от дел, и Неккер был опять призван в министерство (август 1788 г.). Его имя было для общественного мнения символом либеральной политики; его возвращение было принято с радостью и произвело повышение ренты на 30 процентов. Поведение и настроение умов французского народа внушало мало доверия и революция должна была неизбежно принять свой угрожающий характер в виду страшных злоупотреблений старого режима. Чернь буйствовала повсюду, выражая этим свою радость; для усмирения ее то там, то тут вызывались войска, которые были не вполне благонадежны: они тоже были проникнуты духом равенства привилегированных и бесправных. Парламент не одобрил подобное вмешательство, что может служить примером, насколько непоследовательны были его убеждения. Между тем сам парламент потерял свою популярность, проявив свой реакционный характер, соглашаясь внести в реестр королевский указ с тем условием, что формы государственных штатов останутся старые, 1614 года.

Государственные штаты. Выборы

Правительство под руководством Неккера, не имевшего понятия о той опасности, в которой находилось государство, опрометчиво поддавалось всем влияниям. Спешно составленное предписание о созыве государственных сословий на 1 января было неисполнимо по краткости срока; потом собрали, совершенно напрасно, еще раз нотаблей для решения некоторых предварительных вопросов, готовившихся для предстоящего собрания; главным был вопрос о том, как считать голоса — посословно или поголовно. Только одна из шести групп стояла за поголовное голосование; между тем как весьма бурное в подобные времена общественное мнение давно решило этот вопрос — голосовать посословно.

В те времена во время предвыборной кампании главным инструментом агитации были не публичные выступления кандидатов, а литература, особенно брошюрная. К концу 1788 года насчитывалось свыше 2500 брошюр; несомненно, их можно бы насчитать и гораздо более. Из этого числа выделяется одна, необыкновенно ясно определившая суть волнения умов и задававшая вопрос: что такое третье сословие? (Qu'est-ce que le tiers etat?). Автором ее был аббат Сиэйс, ученый, ясный ум, когда дело шло о вопросах логического мышления. Он разделял взгляды низшего духовенства, но не жил его жизнью, полной лишений. Из его вычислений видно, что духовенства насчитывалось 80 000, дворянства 120 000 человек, а третьего сословия 25 миллионов! «Что такое третье сословие, каково его значение?» — «Все». «Чем оно было до сих пор?» — «Ничем». «Чего добивается оно в будущем?» — «Признания себя за нечто».

Аббат Сиэйс. Гравюра с портрета XVIII века кисти Ж. Герэна

Права этих 100 000 дворян относятся ко временам завоеваний; они потомки одетых в броню франков, завладевших страной. «Нельзя ли вернуть их в леса, из которых они когда-то вышли? Нельзя ли нашим бедным согражданам открыть правду, что их происхождение от галлов и римлян, равносильно происхождению дворян от сигамбров, велхов и других дикарей, пришедших некогда из лесов и болот Германии?» — мы видим, что ядовитые стрелы были уже направлены против аристократии, но еще не против престола. В этом духе были составлены cahiers de doleance третьего сословия, в которые, по старому обычаю, вкратце записывались жалобы и требования их для сведения депутатов. Если бы монарх стоял за эту идею, то могла бы получиться монархическая революция как в Дании, в XVII столетии или в XVIII столетии произошедшая в Швеции. Самая оживленная борьба происходила в Провансе, где особенный интерес выборам придал Мирабо своим красноречием и оригинальностью; младший, но самый способный из потомков древнего рода, известного своими, совершенно не похожими на других людей, свойствами. Граф, Габриель Онорэ Рикетти, родился в 1749 году. Необузданная природа довела страстного молодого человека до безумных увлечений и подвергла его неумолимому тиранству отца. По преданиям, из их семьи выходили или необыкновенные таланты, или необычайные чудаки. После целого ряда бурных выходок, грехопадений, бегств, изгнаний, тюремных заключений — дозрела в нем могучая сила и проявился гениальный человек. Брошюра его, написанная красноречиво и полная новых идей, обратила на себя внимание. Кто хоть раз видел этого человека геркулесовского сложения, с рябинками на некрасивом, но выразительном лице, тот никогда не забывал его! Он принадлежал к тем замечательным людям, особенно редким в грозное время, которые ясно видят причину волнения: чего ищет население, в чем оно нуждается, и почему произносит свои речи, возмущается и неистовствует. Обладая громовым голосом и страстностью прирожденного оратора, он умел поразить словами, что всегда очаровывает толпу и слепо ведет ее то верным путем, то путем заблуждений. Его изречение «привилегии не вечны, а народ вечен» передавалось из уст в уста. Сын дворянского рода, насчитывавшего за собой тысячу лет, он хлопотал о полномочии третьего сословия; в Эксе (Aix) и Марселе он был выбран и принял на себя депутатские полномочия от города Экса.

Граф Мирабо. Гравюра работы Физингера с портрета кисти Ж. Герэна

ГЛАВА ВТОРАЯ

Французская революция до праздника федерации, 14 июля 1790 г

Созыв Генеральных штатов

Наступила роковая весна. Несколько сотен депутатов, всего 1118, из них дворян 270, духовных лиц 291, третьего сословия 557, собрались в Версале. 3-го числа представлялись королю, 4-го происходило церковное торжество; настоящее открытие последовало 5 мая. Анекдотом кажется теперь рассказ о кощунственной молитве на духовном торжестве: «Прими, о Боже, молитвы духовенства, обеты (voeux) дворянства и смиренные моления (les tres humbles supplications) третьего сословия». При самом открытии уже явно проявилась разница положения. Депутаты третьего сословия (messieurs du tiers etat) вошли в зал торжества в полуоткрытую боковую дверь, а привилегированные сословия в широко распахнутую двустворчатую дверь. Король, окруженный всем блеском старой монархии, сказал речь, вызвавшую громкое одобрение; за ним говорил хранитель печати Барантэн, наконец Неккер, вступивший в новую эру, со всей близорукостью самодовольного специалиста и в эту минуту популярного, прочел длинный сухой отчет о положении королевства — множество цифр лишь утомило слушателей, не разъяснив им ничего. Узнали одно, что есть дефицит в 56 миллионов, что не соответствовало правде, так как уже были истрачены запланированные поступления целого года.

Открытие заседания государственных сословий в Версале, 5 мая 1789 г. Гравюра работы Ж. М. Моро (XVIII в.)

Действия правительства

На следующий день 6 мая каждое сословие отправилось в назначенное ему помещение, третье сословие в большой средний зал, достаточно просторный, чтобы поместить все собрание. Тотчас же проявилось неудовлетворительное состояние дел; правительство сделало самую роковую ошибку, какую только можно придумать: оно выступило не с готовым законодательным и конституционным планом, на что оно имело полное право, в чем состояла прямая его обязанность, и что дало бы ему преимущество и возможность руководить собранием. Мало того, не было принято решения по самому насущному и главному вопросу: как производить голосование, посословно или поголовно? Три собрания или одно?

Разработка конституционного плана была для правительства делом возможным. Мысли и желания третьего сословия, то есть большинства народа, не были тайной: они изложены были в (cahiers) тетрадях, данных избирателями своим депутатам, и о которых докладывали обыкновенно в собрании несколько месяцев спустя. В тетрадях многих привилегированных можно было найти основные мысли и предначертания, из которых можно было составить проект конституции, или основного устава коренных законов государства. Делая обзор идей, волновавших во все времена политику Европы, нельзя не признать, что относительно идей и их разработки, французский народ прав, говоря, что он идет во главе образования; именно в то время появилась возможность создать нечто прекрасное, умиротворяющее, если бы людям дана была способность достижения великих политических целей без особенно тяжелой борьбы.

Тетради (cahiers) почти единогласно признают французское государство наследственной монархией, в которой королю принадлежит вся исполнительная власть, но «агенты власти» ответственны. Народ выпускает законы с согласия короля, без которого закон не имеет силы; с другой стороны необходимо и согласие народа для узаконивания налогов и для заключения займов. Подати могли утверждаться только на время, в период от созыва одного народного собрания до другого; государственная и частная собственность признавались неприкосновенными. Разногласия, сказавшиеся в основных мнениях, касались таких пунктов, по которым правительство с ясной и твердой волей легко могло было бы прийти к соглашению с народом. Имеет ли король право издавать временные законы, когда штаты не в сборе? Кому принадлежит право распускать и собирать штаты, королю или собранию? Будет ли законодательное собрание возобновлять и закрывать свои сессии периодически, не ожидая созыва, или оно должно быть постоянным? Если они закрываются периодически, то не следует ли выделять сословную комиссию; будут ли две палаты, как в Англии, и возможно ли это при слиянии сословий? Не лучше ли из двух первых сословий образовать верхнюю палату? Уничтожить или преобразовать тайные повеления об арестах (lettres de cachet)? Признать ли ограниченную или полную свободу печати? Следует ли избирать или назначать королевских чиновников?

Третье сословие

Как некогда, в дни соборов, когда задались слишком высокой целью преобразования всего строя Церкви, так и теперь мечтали о перерождении государства (regeneration du royaume), и требовали установления новой конституции, то есть писанных, основных законов и государственных прав. Как во времена реформации в XV столетии первым вопросом было голосование, поголовное или понародное, так и теперь задавали себе вопрос: поголовно или посословно; составить ли одно общее собрание или три раздельных по сословиям; с кем будет подавляющее большинство третьего сословия, с меньшинством ли двух других сословий; или большинство дворянства и духовенства будет против меньшинства своего сословия; или против третьего сословия. Это был решающий пункт; не нужно было 272 адвокатов, которых насчитывали среди третьего сословия, чтобы понять, что оценка и мерило силы сосредоточены в этом пункте; что с этого надо было начать и в этом проявить свое могущество. Между тем правительство сделало невозможным правильное решение этого вопроса; не высказываясь явно, оно разрешило третьему сословию двойное число депутатов; оно предоставило фактам решить вопрос, что равносильно было побуждению передовой партии к революционному движению.

Национальное собрание

Первым делом собрания была проверка полномочий; каждый округ, признавший себя за законное целое потом, вопреки логике, должен был проверять, законны ли единичные члены, из которых он состоит. Дворяне и духовенство предлагали проверку по сословиям.

Третье сословие, собравшись в большом среднем зале решило, что проверка полномочий должна быть общая. Депутаты третьего сословия проявили при этом ясный политический взгляд: если они будут побеждены, то все остальное бессмысленно; напротив, при победе, они делались распорядителями и хозяевами всего. Они стали выжидать. Проходил день за днем, слышались предложения посредничества; собирались на совещания, где дворянство проявляло мало уступчивости, и все старания правительства привести к соглашению остались без успеха. Это дало повод или предлог третьему сословию действовать энергично, по своему собственному разумению; решили больше не тянуть выполнение своей задачи, так как прошло около шести недель в бесплодных колебаниях. Сделав еще одно последнее предложение двум первым сословиям соединиться с ними, они составили собрание, и 17 июня по предложению Сиэйса приняли знаменательное и многозначительное название: assemblee Rationale, национального собрания. Тщетно предлагал Мирабо более верное, более определенное и правдивое, а потому и не столь опасное название: «представители французского народа»; он прекрасно выразился при этом, что избегает деспотизма во всем, даже в лице 600 аристократов. На что Сиэйс возражал с обычной своей отвлеченной логикой, наделавшей впоследствии много бед, что «между троном и собранием не должно быть veto, не должно существовать отрицательной силы».

Вскоре собрание приняло второе решение для успокоения и привлечения к себе кредиторов государства. Решили, что хотя налоги и повышены без согласия народа, но должны быть утверждены, и государственный долг находится под покровительством французской лояльности. Эта смелая выходка имела следующее последствие: в то время как духовенство, при проверке полномочий 19 числа, имело 149 против 115 голосов, двор и дворянство соединились и убеждали короля личным вступлением в seance royale овладеть руководством страны. Королева и принцы умоляли его поступить так; даже Неккер почти соглашался. По королевскому указу, заседания собрания были по этим причинам отсрочены до 22-го, и король поехал на охоту. При дворе радовались тому, что вскоре заткнут рот болтунам и демагогам.

Королевское заседание, 23 июня 1789 г.

Сопротивления ожидали, но что в этом случае делать? Президент Бальи был спокойный ученый астроном, увлеченный современным движением, гибельным для него, как и для многих людей того времени. Когда он пришел в заседание, дверь зала оказалась запертой. Пока он составлял о том протест, собрались другие депутаты; оказалось их порядочное число, шумели, обсуждали разные вопросы и решили идти в ближайший зал Жё-де-Пома — и там устроить свое заседание. Под предводительством Бальи, собрание принесло присягу не разлучаться, собираться везде, где только позволят обстоятельства, и до тех пор, пока не будет составлена конституция для Франции.

Клятва в помещении Жё-де-Пома (Бальи читает вслух формулу присяги, по которой присутствующие клянутся не расходиться до тех пор, пока не будет составлен и утвержден текст конституции). Гравюра с картины кисти Л. Давида

В следующий раз, 22-го, оказалось, что зал jeu-de-pomme занят принцами и заседание перенесено было в церковь Св. Людовика. 23-го состоялось, наконец, заседание короля.

Он отменил как незаконные решения третьего сословия, обещал согласиться на отрешение двух первых сословий от их привилегий, надавал ряд либеральных обещаний и подал надежду, что, при умеренности первых двух сословий, возможны будут общие заседания по вопросам, затрагивающим общие интересы. «Если при выполнении этих плодотворных начинаний, я встречу новые затруднения, то я один стану трудиться на благо народа моего и буду считать себя единственным его представителем». Это были сильные слова, произнесенные робко человеком, игравшим только роль, и то довольно плохо, не обладавшим ни твердой решимостью., ни самостоятельностью убеждений. «Повелеваю вам теперь разойтись, а завтра продолжать занятия каждой группе отдельно в назначенном для нее помещении». Дворянство и часть духовенства повиновались. Депутаты третьего сословия не расходились. К ним подошел обер-церемониймейстер маркиз де Брезё: «Господа, вы слышали приказание короля?» Президент Бальи ответил коротко, что узнает мнение собрания. Тогда поднялся граф Мирабо, которого, невольно, собрание признавало уже своим главой. «Вы не имеет здесь ни места, ни права голоса! — крикнул он своим громовым голосом испуганному царедворцу. — Впрочем, передайте пославшему вас, что мы здесь по воле народа, и что нас можно вытеснить только вооруженной силой».

Победа партии реформаторов

Другой человек побоялся бы говорить об этой силе; он сам после говорил, что рота гренадеров положила бы конец всему, но это не пришло никому в голову; присланы были рабочие убрать скамьи. Королева принимала ничего не стоившие пожелания двора и поздравления знатных дворян по случаю удавшегося lit de justice; король, слушая доклад обер-церемонийместера о происшедшем, отвечал с беспечностью, столь роковой для него и для государства: «Eh bien, если messieurs du tiers-etat не желают уходить, то можно их и оставить».

Таким образом, совершился переворот. 24-го к собранию присоединилось большинство духовных, на следующий день меньшинство дворян; остальная часть обоих сословий примкнула через несколько дней, и Бальи председательствовал в соединенном национальном собрании. Можно было приступить к составлению конституции для Франции, но прежде всего избрали комитет для подготовительных работ.

Париж

Нужно было сильное правительство, чтобы спокойно окончить работу национального собрания; образовать его можно было только из членов самого собрания; такое руководство было бы возможно, оно даже требовалось тут более, чем во всяком ином парламентском собрании. Если Мирабо не мог выступить руководителем вследствие того, что он называл позором своей юности, то следовало заручиться, по крайней мере, его поддержкой. Он был настоящий государственный человек, смертельный враг прежнего порядка вещей и современного безначалия; он постарался сблизиться с Неккером и предлагал ему свою поддержку.

Но гордый своей добродетелью, тщеславный буржуа отклонил предложение Мирабо, и собрание было предоставлено самому себе. Оно состояло из новичков-политиков, совершенно незнакомых с порядком ведения прений; слишком многочисленное для спокойных обсуждений, не успевшее образовать партий или выдвинуть руководителей. Драгоценное время тратилось на пустяки, скучный оратор произносил заученную речь или, наоборот, под сильным впечатлением. Сотни людей разом требовали голоса, и дни проходили среди шума, волнений, театральных сцен во французском вкусе. Гораздо хуже было то обстоятельство, что громадное большинство членов было проникнуто теми же сильными, но безотчетными чувствами, как и весь народ, той же ненавистью ко всему старому, той же надеждой на новый, идеальный государственный строй; тот же смутный страх противодействия со стороны властей старого режима и более всего рабское подчинение громким эффектным фразам и отвлеченным понятиям: свобода, общественное благо, национальное достоинство, гражданская доблесть, человеческие права, народная воля и народовластие.

Этот власть имеющий народ — изобретение Ж.-Ж. Руссо — скоро дал почувствовать свою силу. Наряду с собранием и королевством существовала еще власть. Вблизи от палаты заседаний Версаля жило население государственной столицы Парижа, разросшееся до 600 000 человек, превысившее все округи Франции и гордое своим руководящим положением. Естественно, что его население принимало горячее, и по природе французов, страстное участие во всем происходившем вокруг него. Для этого им не нужно было возмутительной материальной нужды народа, ни денег герцога Орлеанского, подкупавшего руководителей этой массы. Бесследно не прошло ничего. Герцог был пустой, ничтожный, низкий человек, но был принц крови, был в родстве со двором. Его Palais-royal, сам по себе целый городок с кафе, игорными домами, ресторанами, публичными домами, очень доходное владение, сделался главным местопребыванием возбужденной толпы, ораторов, подстрекателей, которые в последнее, необыкновенно благоприятное время, постоянно там собирались. Полиция уже не имела там силы. Власть перешла к депутатам округов и к шумным собраниям Palais-royal; в их руках была возможность нарушить в любое время мирное согласие собрания и короля и, при слабости исполнительной власти, вынуждали ее вмешиваться в дела управления и, в свою очередь, попадать под влияние и владычество этой бушующей толпы. Такой случай представился по ничтожному поводу: неповиновения и ареста нескольких солдат французской гвардии, грубо нарушивших дисциплину. Толпа, или то, что называли народом, освободила их, а собрание, действуя согласно воле народа, делало вид, что ходатайствует у короля о помиловании их. Король милостиво простил, но для порядка вернул их сначала в тюрьму. Скоро должно было выясниться еще очевиднее, кто был хозяином государственного здания, связи которого, очевидно, расползались с каждым днем.

Планы королевского двора в Версале

В высших кругах нашли причину неудачи королевского заседания в том, что под рукой не было войска. Во второй половине июля, в людях, близко стоявших ко двору, заметили перемену: какую-то кичливость, уверенность в победе. Опасение жителей Парижа вызывали стягивавшиеся отовсюду к городу войска, все иностранные: немецкие и швейцарские наемники. На запрос группы депутатов собрания об этом, король дал уклончивый ответ, а 12-го, в воскресенье, распространилась в Париже весть об отставке Неккера и о формировании нового министерства. Заместителями прежних министров называли целый ряд людей, считавшихся противниками революции: барона де Брейтеля, маршала Брольи. — грубого солдата, которого мы знаем по Семилетней войне, интенданта Фулона, которому молва совершенно несправедливо приписывала всякие бессердечные выражения относительно народных бедствий, тогда как он лично старался в своем кругу облегчить эти бедствия. Тогда обычные посетители Пале-Рояля и толпа, за ними следовавшая, собрались. Молодой оратор Камилл Дюмулен, пламенный, а быть может, и рассчитывавший на увлечение толпы, встает на стол и начинает говорить речь; из листьев он делает кокарду; все следуют его примеру; образуется шествие; впереди несут бюсты Неккера и герцога Орлеанского; встречаются с вооруженными солдатами, частью полка Royal Allemand; происходит стычка.

Камилл Дюмулен. Гравюра работы Жиру

В подобных столкновениях бывает обычно виновна необузданная и необдуманная толпа, а не привыкшая к порядку и дисциплинированная сила. Толпа направляется по дороге к Пале-Роялю, через улицу St.-Honore к Тюльерийскому саду, и весть об этом распространяется вместе с другой вестью, что войска собираются на Марсовом поле и на площади Людовика XV. Из всех скрытых притонов стремятся на улицу все подонки, весь сброд людской, и внезапно весь громадный город оказывается на военном положении. Посреди этой сумятицы, многочисленные избиратели собираются в городской ратуше. Находя минуту удобной, они приводят в исполнение план организации милиции. При явно возрастающей ненадежности войск и видимо грозящей анархии, это казалось своевременным (что предлагал национальному собранию и Мирабо), и утром 13-го, в понедельник, план был готов. С раннего утра теснилась вокруг ратуши шумная толпа; кое-где взламывали лавки с оружием, а избиратели между тем образовали постоянный комитет, в обязанности которого входила забота о доставке оружия гражданам, двумстам человекам на каждый из 48 округов Парижа.

Падение Бастилии

Известие об этих событиях достигло Версаля. Собрание также своевременно посылало к королю не одну депутацию, но все безуспешно. Ходили самые противоречивые слухи, 12-го и 13-го числа о столкновениях с войсками, о планах двора; 11-го, в 5 часов утра, возобновились заседания.

В то время, когда обсуждали, какой приказ дать войскам, изготовление бумажных денег, сбор запасов, слышались временами вдали выстрелы, и день прошел среди волнений; только в сумерки узнали достоверно, что дрались, что нападали на Бастилию, что лилась кровь. Действительно, с 5 часов пополудни Бастилия была в руках народа. С раннего утра толпы людей направлялись к этой государственной тюрьме Франции. В ораторских речах Пале-Рояля давно говорилось об этой крепости, куда в силу королевского повеления об арестах сажались на время и слишком громко говоривший писатель, и неосторожный издатель, и тому подобный неугомонный люд. Гарнизон крепости, состоявший из 32 швейцарцев и 92 инвалидов, встретил мятежные приступы, в которых, вероятно, участвовали и некоторые восставшие полки гвардии, с величайшей умеренностью и пощадой, по гуманным понятиям того времени. К 5 часам комендант де Лонэ сдал крепость после того, как со стороны «народа» дано было обещание никому не делать зла.

Штурм Бастилии, 14 июля 1789 г. Гравюра работы Г. Годона (XVIII в.)

Жертвы деспотизма, которых там искали, не нашлись; зато вскоре принесены были первые кровавые жертвы новому деспотизму, водворившемуся на долгое время. Первой жертвой был начальник Бастилии де Лонэ, которого несколько солдат французской гвардии тщетно старались защитить от совершенно обезумевшей, яростной толпы. Когда толпа схлынула с места своей легкой победы к ратуше, где избиратели были в сборе, она показала ужасные, позорные трофеи своей победы — пряжку от галстука беззащитного, которого они по дороге убили. Еще ужаснее было то, что эти злодеи несли на пиках головы нескольких убитых; но зверство толпы еще не было насыщено. Помощник торговца Флесселя обещал утром доставить оружие, но появилось сильное подозрение, что он обманывает народ. Малодушие кажется побудило его употребить самую опасную военную хитрость: направить народ к месту, где не было оружия; новому властелину улицы это не понравилось; под крики толпы Флесселя потащили судить в Пале-Рояль. Народ взялся судить: несколько выстрелов продолжили счет его жертвам.

Сцены примирения. Анархия

В полночь эти вести дошли до собрания; депутация, отправленная к королю, встретила его на дороге. Один из многочисленных дворян-либералов, личный друг короля, герцог Лианкур, уговорил его отправиться в собрание без охраны. Его встретили восторженными рукоплесканиями: последовала сцена примирения в духе страны. О реакционном министерстве не было речи; несколько популярных депутатов поспешили в Париж с доброй вестью, и там президента Бальи назначили бургомистром Парижа вместо убитого Флесселя, а начальником национальной гвардии избрали Лафайета, героя американской войны за независимость. Отслужили благодарственный молебен, и король дал себя уговорить приехать в Париж. Новый мэр Бальи в изысканной приветственной речи сказал слова, оказавшиеся, к несчастью, пророческими: «Генрих IV некогда покорил этот народ; сегодня же население Парижа покорило короля своего». Вернувшись в Версаль, Людовик опять призвал Неккера, а собрание избрало президентом на место Бальи герцога Лианкура.

Взятие Бастилии, которая в сущности была не взята приступом, а скорее передана народу, считалось и до сих пор считается французским народом за начало нового времени, эрой свободы, и в кругах свободомыслящих всего света глядят на это с восторгом. Прежде всего это было тяжелым поражением государственной власти, сигналом к первой дикой вспышке анархии, неистовствовавшей впоследствии по всей стране. Одним из многих случаев было убийство кратковременного министра Фулона, которого толпа подхватила в Фонтенбло, притащила в Париж, повесила на фонарном столбе и отрубленную его голову носила как трофей. Также был повешен зять семидесятичетырехлетнего Бертье, хотя оба не заслужили никакого веского упрека; старый порядок вещей уничтожался среди ужасов всякого рода.

В то время как народ под впечатлением созыва государственных сословий и волновавших его честолюбцев-демагогов полон был самых преувеличенных надежд о будущем, нужда достигла страшных, угрожающих размеров, вследствие плохих урожаев 1788 года и холодных зим 1788 и 1789 годов. Всюду возбуждали народ против аристократии ораторскими речами о его неприкосновенных верховных правах и терпимых несправедливостях; следствием были анархия и преступления. Грабили замки, безнаказанно убивали, расхищали леса, нарушали права охоты. Прежние обязанности нигде не исполнялись и хорошо еще, когда землевладельцу или монастырю удавалось откупиться от зверств, подписав бумагу об отречении от своих прав. Государственная машина переставала работать; солдаты были ненадежны, бунтовали; королевские интенданты нигде не показывались и все относящееся к прежнему порядку вещей рухнуло. От сумасбродства этой новой жакерии не ограждали ни благородная деятельность благодетеля бедных, ни безупречная жизнь. Подобные случаи составляют отличительную черту смутных времен, что доказывается примером Германии, где это повторилось в 1848 году, хотя и в меньшем масштабе.

По всей Франции разнеслась пустая молва о вооруженных разбойничьих шайках, будто бы собиравшихся повсюду. Взбудораженный народ трепетал против разбойников, которые не являлись, да и не существовали. Вновь созданная национальная гвардия была сомнительным приобретением, так как она попала под общее несчастье этого смутного времени, когда все хотели повелевать и никто не хотел повиноваться. Положение ухудшалось с каждой неделей, так как при увеличивающейся ненадежности положения, производительная деятельность ослабла, работы не было, затруднялось обращение денег и останавливалось естественное кровообращение в народном организме. Обстоятельства усложнились еще одним новым явлением, вполне естественным — эмиграцией аристократов, которые теперь нигде не были ограждены от грубого насилия. Первыми эмигрантами в страшные июльские дни были граф д'Артуа, брат короля и семейство Полиньяк, особенно близко стоявшее к королеве.

«Ночь чудес», 4 августа 1789 г.

Собрание приступило к работе 1 августа. Единственная положительная сторона последних событий — возвращение Неккера, не имела уже особенного значения. Более чем когда-либо требовалось сильное правительство, а создать его Неккеру было не под силу. Это было невозможно ввиду настроения собрания и волнения в народе. По предложению мечтателя Лафайета постановили: по теории доктринеров начать конституционную хартию декларацией прав человека и гражданина. Совещания эти были прерваны доходившими отовсюду известиями об увеличивающейся анархии в провинции. Собрание, с одной стороны опасаясь оказаться недостаточно человеколюбивым, с другой — под страхом вооруженных шаек, подкупленных демагогами, находившимися на трибунах, принялось тушить огонь маслом.

Случилось это в знаменитую ночь 4 августа, о которой французы до сих пор говорят с гордостью. На очереди стоял вопрос о смутах в провинции. Настроение собрания было возвышенное, и два знатных представителя, виконт де Нояль и герцог де Эгильон, красноречиво выразились, что этим беспорядкам может помочь только радикальное средство — немедленное уничтожение феодальных порядков. Это было собрание французов, один оратор за другим выступали против феодальных прав, горячились все более и более; привилегированные теснились, спеша складывать права свои «на престол отечества», как они говорили. Один из депутатов, не потерявший еще головы, положил перед председателем записочку: «Никто не владеет собой, закройте заседание». Никто не обратил на это внимания и с новым восторгом встречали всякое новое решение или предложение. При царившем на этом заседании беспорядке трудно было разобрать, что предлагают, и что утверждают. Королю присудили титул restaurateur de la liberte Francaise, и так, под ликующие крики собрания, в течение шести часов, в ночь на 4 августа, пало тысячелетнее старое здание государственного и общественного устройства. Уничтожены были родовые и владельческие права, все привилегии городов и провинций, права охоты, голубятен, загонов для кроликов, крепостные права, покупка должностей, десятина, судейские взятки, избавление от налога.

Начиная с 6 августа, началась редакция постановлений. При этом скоро выяснились величайшие трудности, и ежели бы собрание и весь народ не были бы охвачены самообольщением и идеологическими увлечениями, то увидали бы всю ребяческую поспешность сделанного, заменив порядок, хотя и плохой, но все-таки порядок, — хаосом. Так именно случилось со статьями, касавшимися уничтожения или, вернее, освобождения от платежа 1/10, как это было решено. Тут проявилось враждебное настроение к церковным делам. Аббат Сиэйс, не сочувствовавший увлечениям той бурной ночи, высказал перед собранием следующие строгие слова: «Вы хотите быть свободными, а не умеете быть справедливыми». 11-го окончили редактирование постановлений, а 13-го представили их королю, принявшему предложенный ему собранием титул восстановителя свободы французов.

Конституционные вопросы. Права человека

Первым последствием постановлений было то, что тотчас и всюду, больше прежнего, все стали отказываться от выполнения всяких обязательств. Недоимки в государственном казначействе дошли до невероятного предела, путаница понятий увеличивалась. «Где бы мы были, — взывал один из депутатов, и никого не поражало его преступное безумие, — где бы мы были, Великий Боже, не будь у французской гвардии довольно разума, довольно философии, чтобы предпочесть священные права человека и гражданина мертвящим, безжизненным законам военного кодекса?» Грубое безначалие и дезертирство массами доказывали, что последователи этой философии, признавая вообще «обязанности» гражданина или человека, все более и боле освобождали себя от честного исполнения прямых обязанностей каждого по должности, по званию и относительно семьи.

Когда 7 августа Неккер потребовал нового займа, тогда указали на имения духовных лиц, как ближайший способ выйти из финансового затруднения. Работа собрания подвигалась медленно и при постоянных препятствиях. Помехой было честолюбие многих членов, желавших послушать себя и, при отсутствии привычки произносить речи, большинство прочитывало сочинения, читанные уже в салонах, и на которые они глядели, преимущественно, как на изящное или сценическое произведение. Мешало и то, что рядом с буйной, хотя еще и небольшой радикальной партией, члены правой стороны вместо того, чтобы спасать, что можно, вели себя недостойно, неприлично, следуя грустной политике, — теории пессимизма «чем хуже, тем лучше». Но все это было неважно сравнительно с полным бездействием правительства, нимало не влиявшего на собрание.

Наконец дошли до «человеческих и гражданских прав», о которых рассуждали многие недели. Это вызывало всегда строгую критику практичных государственных людей, таких как Мирабо, а также практичных народов, англичан, хотя на их конституцию эти идеологи, в свою очередь, глядели с презрением. Это были правила, определения, принципы лучшего мира, причем ясно выступало глубокое влияние на все умы отвлеченно доктринерского характера литературной оппозиции. «Каждый человек имеет природное право заботиться о своем сохранении», — гласит первый параграф. Существенный смысл его можно выразить так: «Все люди свободны и равны, и только благосостояние их может быть различно; все люди имеют право противиться притеснениям; верховная власть исходит от народа, и те, кому она вверена народом, суть единственные законные властители». Все это были постановления, совершенно ненужные для государства, пережившего тысячелетия; слова непонятные или, еще хуже — полупонятные, потому в высшей степени сбивчивые и опасные для большинства народа, из 26 миллионов которого грамотных насчитывалось едва миллион. То же доктринерство господствовало в отдельных постановлениях. В угоду отвлеченной теории отвергли систему двух палат, как доказано в наше время, всегда самую благоразумную и необходимую, в данном случае особенно нужную, чтобы облегчить, сгладить, сделать сколько-нибудь возможным переход от старого порядка к новому.

Вопрос о королевском veto более всех других сосредоточивал на себе внимание революционной агитации, и тут-то проявилась вся ошибочность отвлеченных понятий и незнакомства с историей. Дело шло о существовании королевства. Для вступления закона в силу признали необходимым одобрение короля; а что, ежели король откажется одобрить какой-нибудь закон? Допустит силу veto безусловную, неограниченную, как в английской и большинстве новейших конституций, или ограничит его, допуская только отсрочку решения так, чтобы закон вступал в силу без воли короля, подтвержденный только несколькими сессиями собрания. Словом, будет ли veto неограниченное (absolu), или приостанавливающее (suspensif). Опыт и изучение живых народных и государственных организмов, какими показывает их нам история, отвечает, что первое (т. е. безусловное veto), немыслимо там, где государство не призрачное, а действительное. На детское возражение, что таким образом один человек может навеки задержать развитие законодательства великой нации, возражают, что тот, кто не может выдержать противоречия, не может быть и поддержкой; чему можно случайно повредить, то не может быть полезно. Можно сослаться на пример Англии, где конституцией установлено безусловное veto, но им не пользуются уже более 200 лет. Напротив, только «приостанавливающее veto» делает народных представителей всемогущими, — как было во Франции времен национального собрания, когда всемогущей стала одна палата, придавая всему остальному характер нерешительный, непостоянный, незаконченный и настежь отворив ворота худшей из тираний, — тирании большинства законодательного собрания.

Эти мечтатели ничего не предвидели; напрасно раздавались меткие и глубокомысленные слова Мирабо: «Свободе народа необходим король!» В новой конституции прежде всего старались следовать принципу contrat social. До столкновения не дошло при слабости короля, который, по-видимому, вовсе не заботился об этих подробностях. После некоторого сопротивления он утвердил постановление 4 августа, вместе с предложением Неккера. Для покрытия страшного недостатка в финансах, Неккер предлагал взимать четвертую часть всех доходов в виде чрезвычайного налога; собрание утвердило это под впечатлением патриотической речи Мирабо: «Банкротство стоит перед вами, банкротство во всем ужасе, оно грозит вам, грозит поглотить вашу честь, ваше достояние, а вы совещаетесь!»

5 и 6 октября 1789 г.

Общее положение дел не улучшалось; оно вращалось в заколдованном кругу; нужда вызывала волнения, смуты, останавливая торговлю и обмен произведений, приводила к нужде; одна беда загоралась и усиливалась от другой. Безначалие развивалось все более и более, и демагогия Парижа преподала анархии в провинции еще новые заветы и указало новые жертвы. Изменниками народа считались все, кто стоял за две палаты, за непрерывность заседаний, за veto. Понять значение veto предоставлено было невежественной толпе, все более дичавшей, доведенной ложью, клеветой и нелепыми рассказами до лихорадочного бреда. Недорогого стоила и национальная гвардия; она сама избирала себе офицеров и им только повиновалась; это расшатывало и ослабляло дисциплину в армии; но все находили, что избрание себе офицеров согласовывалось с правами человека и гражданина.

Такая зараза разносилась дикой и низкой прессой, среди которой особенным влиянием пользовался «Ami du peuple»; издатель его, Поль Марат, был прежде плохим лекарем, потом занимал место ветеринара в конюшне графа д'Артуа. Наконец, дошло до отвратительных сцен 5 и 6 октября. Среди голодающего народа, ежедневно толпившегося перед ратушей, булочными и овощными рынками, — для охраны их требовалась национальная гвардия, — распространилась мысль, что нужда прекратится, если в Париже будет жить король, которого аристократы хотят увезти в Мец. Приготовились к большой демонстрации, и 5 октября огромное шествие женщин, между ними были, говорят, переодетые мужчины, двинулось к Версалю. Прибыв туда в три часа, они расположились вокруг дворца и потребовали от собрания, через своих депутатов, спросить у короля простое согласие на решенные к этому времени конституционные постановления. Поневоле и осажденный, вместе с национальным собранием, он согласился к 10 часам. В Париже среди черни и национальной гвардии, куда втерлись разные негодяя из армии, возгорелось желание следовать за шествием и командир ее Лафайет, сначала противившийся этому, признал за лучшее согласиться и стал во главе. Он был их вождь и потому он должен идти с ними. Дорогой он заставил их присягнуть королю и национальному собранию. Как будто это могло иметь значение! В полночь они дошли. Считая спокойствие обеспеченным, он к утру прилег! Между тем толпа черни проникла во дворец с намерением убить «австриячку». Она едва успела, полуодетая, спастись у короля, а два телохранителя, стоявшие на страже, были убиты, исполняя долг свой. Лафайет вовремя поспел и отвратил худшее; утром 6-го происходило новое примирение. Король, королева и Лафайет вышли на балкон. В приветственных криках стоявшей внизу толпы слышались приглашения в народном духе, по вежливому выражению истории, переехать в Париж, на что Людовик выразил согласие. В шествии, сопровождавшем его в добрый город Париж, было несколько храбрецов, которые несли на пиках головы убитых телохранителей. Поздно вечером 6-го прибыл он в Тюльери, а в середине октября перебралось туда и национальное собрание.

Король и собрание в Париже

Наступила слабая реакция, в смысле порядка, так что остальная часть года и первая половина следующего прошли относительно спокойно. Национальное собрание издало военный закон; герцога Орлеанского отправили в Англию, и явилась надежда на улучшение положения ввиду назначения в конце 1789 года Мирабо, секретно, советником короля. Его мысль была образовать сильное и в то же время либеральное правительство. Либерального, современного, народного начала он не находил ни в решениях и правилах, ни в направлении правительства. Мечтой его было освобождение жизни народа и государства от привилегий и монополий; свободы совести — от повелений господствующей и нетерпимой Церкви; освобождение работников от зависимости землевладельца, капитала — от монополии биржи и столицы; избавление правосудия от странного положения, в силу которого оно составляло как бы частную собственность землевладельца и сочленов судебного парламента; финансов — от непомерной и непозволительной расточительности жадных царедворцев; управления — от взяток и продажности должностей; наконец, народного единства — от внутренних таможенных пошлин и провинциальных привилегий.

Все это было полностью устранено, и главную задачу руководителя Мирабо видел в проведении и поддержке этих великих принципов. Страшная опасность была не там, где легкомысленная толпа и лицемерные честолюбцы видели ее: не в упорстве или кознях правительства следовало искать ее, но в отсутствии всякого правительства. Для восстановления правительства он думал прежде всего удалить короля из этого кипящего водоворота в самую либеральную провинцию, Нормандию, хотя бы в Руан, и оттуда, просматривая решения национального собрания, утверждать и проводить новую свободу. Надо было начать действовать решительно и выказать эту решимость тем, что, победивши разные мелкие соображения, поставить во главе правления самого гениального советника, действовать заодно с ним или через него, или предоставить дело ему. Но именно после ужасных событий, только что пережитых, слабый король не мог решиться ни на что. Мирабо постарался подойти к своей цели другим путем. Он предложил собранию дать министрам место и совещательный голос в прениях — дело понятное и обычное в наше время. Посредственность тотчас поняла, куда он метит, и повела против этого плана встречную интригу. На следующий же день внесено было одним депутатом предложение, чтобы ни один член национального собрания не мог быть министром во время этой сессии. Как будто невозможно и не в высшей степени желательно, чтобы министр одновременно пользовался доверием короля и народа. Вполне неосновательное решение это было проведено партией и котерией второстепенных талантов, Барнав и Ламетт. Собрание продолжало затем работу над конституцией и довело ее почти до конца. Перед наступлением ужаснейших годов ее истории, 14 июля 1790 года Франция еще отпраздновала день введения конституции, праздник федерации.

Праздник федерации, 14 июля 1790 г.

Возвышенное настроение, еще раньше 1789 года охватившее народ, черпало силу свою в гуманных понятиях века и навсегда останется чем-то прекрасным и величавым. Лучшие люди того времени проникнуты были этими гуманными убеждениями и старались, согласно с ними, переделать действительность. Это было благодатью для позднейших поколений, и никто не дерзнет отрицать, что возведение этих новых идеалов составляет непреходящую заслугу Франции перед человечеством. Такое настроение умов в течение этого великого года породило множество союзов, братств, обществ на основе новых понятий, а вместе с тем вызвало и много празднеств, самое величественное из которых готовилось теперь в Париже. По постановлению муниципалитета и национального собрания, для увенчания союза или федерации в одно соединение всех французов, на Марсовом поле построили, усердием целого населения, громадный амфитеатр на 400 000 мест. В новой Франции, признавшей человеческие права, все — братья и сестры, и мы видим работающих рядом монаха с солдатом, даму в шелку рядом с работницей в шерстяном платье. Подходят депутации со всех концов Франции, от национальной гвардии, от армии, моряков, союзов (федераций), рядом с бесчисленными, единичными, восторженными и любопытными.

Праздник федерации, 14 июля 1790 г.

Утром 14 июля отправились на место торжества король и его семейство, весь двор, национальное собрание, общинный совет Парижа, федерации из провинций, депутации с их знаменами. Дождь лил, но живой нрав, которым одарен этот народ, восторжествовал над плохой погодой, длинными переходами и плохими дорогами. Среди громадного места торжества стоял алтарь отечества: там епископ Отенский Талейран отслужил обедню с триста шестьюдесятью священнослужителями, одетыми в белое, опоясанными трехцветными шарфами, белым, красным, синим, сделавшимися во время одной из примирительных сцен символом нового порядка вещей. Военная музыка сопровождала это странное религиозное торжество. Епископ освятил сначала старое знамя Франции королевской, хоругвь, затем знамена 83 департаментов, на которые по решению собрания разделена была страна, вместо прежнего деления на провинции. Поcле этого принес гражданскую присягу Лафайет как первый гражданин, за морем обнаживший свой меч на служение свободе и защите прав человека. «Мы клянемся в верности закону, нации, королю». Залп артиллерии, с криками: «Vive la nation, vive le roi», — раздался при бряцании оружия и туша всех инструментов. Затем принес присягу президент национального собрания, потом король: «Национальным собранием установленную и мною принятую конституцию честно соблюдать». В эту самую минуту солнечный луч прорвался сквозь облако, королева подняла дофина вверх, и восторг народа достиг высшей степени. Все слилось в одно чувство: не было различия вероисповеданий, сословий, провинций, солдат или духовных, знатных или третьего сословия, — все это были члены одной, новой, переродившейся Франции. Торжество продолжалось еще несколько дней. Бастилия была срыта и на том самом месте устроены танцы. Все желали представиться королю, уходили от него в восторге от приема его и празднеств. Одушевление распространилось во всех провинциях и праздники, устроенные разными обществами, продолжались еще некоторое время.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Революция до осуждения короля

Партия якобинцев

После праздничных увлечений следовали рабочие дни, когда противоречия с неумолимой действительностью снова предстали во всей силе. С октября предводители умеренных, Мунье, Лалли-Толендаль и др., выбыли из национального собрания; многие члены, опасаясь угроз или напуганные чернью, уже не являлись на заседания. Эмиграция принимала все большие размеры и была для многих, особенно для офицеров, истинной и горькой необходимостью. Ни величайшее терпение, ни сдержанность не охраняли от грубости толпы и вооруженных плутов-предводителей и, при слабости и бессилия начальства, не находили защиты ни в деревне, ни в городе. С другой стороны, праздник 14 июля был бельмом на глазу радикальной партии, для которой примирение не было целью. Они начали очень зло: от их внимания не ускользнуло, что большая часть союзников горячо преданы королю, и это настроение еще более окрепло после праздника. Тон их газет и брошюр сделался, если то возможно, еще ядовитее. «Приготовьте восемьсот виселиц в Тюльерийском саду и повесьте всех предателей отечества, и гнусного Рикетти во главе всех»; в искусстве поражать словами, лгать бездоказательно, подозревать и в подобных средствах демагогии они достигли высокого совершенства. Гораздо важнее была окрепшая организация радикальной партии, пустившей корни в самых маленьких кружках и охватившей в короткое время всю Францию, в то время как государственный порядок и организация власти разлагались и распадались всюду.

То был клуб якобинцев, получивший название от своего первого помещения в Париже. Он опередил все бесчисленные свободомыслящие общества и в нем к началу 1791 года было 1200 членов и 299 филиальных клубов в департаментах, беспрепятственно разраставшихся, к чему давно уже привыкли, и получивших свои лозунги из Парижа. Здесь первенствовали таланты, которым национальное собрание казалось слишком утонченным, и немало умеренных скорее попряталось за спину радикалов. Здесь в первый раз старое французское обращение monsieur было отвергнуто как аристократическое и заменено словом citoyen (гражданин) по новой моде. Здесь-то и рождались прошения, адресы, демонстрации, которыми толкали вперед национальное собрание. При бесчисленных мятежах в провинции, возмущениях военных в Нанси в августе 1790 года, кровавых волнениях католиков и протестантов на юге не было недостатка в материале для ораторов и демонстраций. Одно из многих зрелищ, представленных собранию, осталось бессмертным по особенному безобразию: 19 июня безумный барон, господин фон Клотц, родом из Клэва, изменивший свое немецкое имя в Анахарсис Клоотс, во главе депутации «рода человеческого», состоящей из шестидесяти нанятых бродяг, переодетых испанцами, турками, халдеями, монголами, неграми и т. п., явился перед лицом собрания, и нельзя было не оказать этим шутам должного почета в заседании. В другой раз, под давлением тех же страстей, было принято решение об уничтожении некоторых титулов; таким образом, граф Мирабо с тех пор назывался только Рикетти и т. д.; гораздо более опасений внушали отношения собрания к церковным вопросам и ко всему, что с ними связывалось; они-то и послужили элементом для дальнейшего брожения и раскола.

Революция и католическая Церковь

С октября 1789 года до середины следующего года тянулось решение вопроса о церковном имуществе и, вместе с тем, о положении духовенства во вновь созидаемом государстве. При рассмотрении нужд казначейства указывали на это богатое имущество, 3 миллиарда по оценке, и в теории преобладающей партии было положено, что это имущество принадлежит народу: «Они отдаются в распоряжение народа», — было решено по представлению Мирабо, и следующее определение от 9 декабря 1789 года: «Продать имущества на 400 миллионов», — объяснило это возражение. Государство приняло на себя обязательство выдавать за это духовенству жалованье; определено было очень выгодное для низшего духовенства постановление, что оно должно получать не менее 1200 франков, при квартире и с садом. Гораздо решительнее поступала новая «Конституция для духовенства» от 29 мая 1790 года, утвержденная 12 июля, по которой было определено, чтобы в будущем избиратели каждого округа выбирали себе приходского священника; департаментские избиратели — епископа. Гражданская присяга потребовалась и от священников, как включенных в гражданскую конституцию.

Страшное столкновение последовало по этому поводу. Священники были не только граждане и не это было их первой обязанностью. Громадное большинство их было глубоко проникнуто тем, что они принадлежат другому обществу, основание которому положено в такие времена, когда о французской нации и понятия не имели. Общине, освященной силой и верой тысячелетий, которая распространялась далеко за пределы этой страны и эпохи, и в обширном значении слова называющей себя всемирной, католической. Современные взгляды, просветительные идеи проникли и в римское духовенство и, как водится, многие духовные деятели сделались крайними радикалами. Аббат Грегуар, один из этих пламенных, первый присягнул по-новому. Талейран из Отена был первый епископ, избранный по новому уставу; но большинство духовенства не следовало этому примеру, и вскоре возник вопрос: о священниках, отвергающих присягу, pretres refractaires, составивший важную и тяжелую задачу в искусстве управлять тогдашней Францией. Собрание, признавая с логической верностью, что всякая власть истекает из верховной воли народа, признало и духовенство слугами и поверенными этой верховной воли и предоставило им (26 января 1791 г.) выбор между присягой или потерей мест. Не присягавших было большинство; из 131 епископа принесли присягу только 3, и эта невооруженная корпорация оказала совершенно иное противодействие, чем другие бесчисленные общества, которые так легко разбивали на части. Большинство народонаселения сочувствовало неприсягавшим священникам. Присягнувшие, поддержанные народной демагогической силой, в ту минуту властвовавшей, могли занять церкви и священнические дома, но сердца верующих, т. е. большинство собственно народа, не было с ними; наиболее опасным для хода дел было то обстоятельство, что в этом случае король выказал некоторое упорство, какого обыкновенно не выказывал. Мучимый совестью, он обратился к папе и получил оттуда ответ: не рисковать спасением души своей и народа своего, нарушая обязанности относительно Церкви, что было и его собственным искренним убеждением. Скорбя сердцем, утвердил он эти решения, когда его к тому принудили; но последнее слово не было сказано, и вопрос этот должен был найти себе точку исхода.

Смерть Мирабо, 1791 г.

2 апреля 1791 года Людовик был лишен последней возможности спасти свое королевское достоинство от поднимавшегося революционного прилива: Мирабо скончался. С начала года он получал регулярные платежи из королевской шкатулки, необходимые ему при расстроенных финансах. Советы его были бесценны; прошлое Мирабо в некотором смысле и настоящее его отвращало от него короля, но понемногу он привык к мысли о союзе с ним, надеясь что вмешательство такой силы, в крайнем случае, даст благоприятный оборот делам, а желание многих — покончить с революцией, пришло бы ему наконец на помощь. Мирабо обладал качествами государственного человека: истинное воодушевление и идеалы, возвышавшие его над болотом пороков, верный взгляд на исполнимое, практическое, необходимое, непреодолимое мужество (в такие времена драгоценнейшее свойство), горячее красноречие и величие речи страстно чувствующего человека, — все, что требовал дух его народа. Одного ему недоставало — общественное мнение старалось не замечать этого в государственном человеке — силы, которую дает сознание нравственной чистоты. Неизвестно, повредило ли бы ему в глазах народа то, что, готовясь стать во главе правления, он принимал от двора деньги; он не продавал своих убеждений и не выдавал народное дело. Известно, что в последнее время его мучило одно, что с огорчением он называл «безнравственностью своей молодости, позором юности», и горечь предчувствия близкой своей кончины усиливалась для него при мысли, что ему не удалось искупить свои грехи и заблуждения большой заслугой отечеству: он умер в возрасте 42 лет. С томительным напряжением, с затаенным дыханием проследили друзья, враги и нация ход болезни и предсмертную борьбу могучего телом и духом человека, всегда занимавшего все умы: тело его было положено в церкви Св. Женевьевы, переименованной в Пантеон.

Бегство короля

Король, окруженный теперь ничтожными людьми, пошел обычным, бесхарактерным своим путем: даже Неккер оставил его в сентябре 1790 года. Через получивших некоторое значение эмигрантов, одновременно подбадриваемый и запугиваемый, бессильный по отношению к возрастающей анархии, огорченный отношениями революции к римской Церкви, которой он предан был по глубокому чувству и горячей вере, оскорбленный в самых святых своих чувствах, склонялся он к мысли о бегстве, но не в Мец, Лион или Нормандию, как некогда задумывал Мирабо. Хотя мысль, пришедшая ему в голову при изучении истории Карла I, что отъездом своим он подает повод к междоусобной войне, мучила его; но его смущал вопрос о требовании присяги священников и обида, испытанная им при поездке в Сен-Клу 18 апреля, когда национальная гвардия и столпившийся народ остановили его, а национальное собрание на его жалобы ответило только вежливыми словами. Это не заглушило его сомнения.

Неудача

20 июня 1791 года, в час ночи, Людовик и Мария Антуанета, переодетые, покинули дворец и на бульваре сели в экипажи с паспортом на имя баронессы Корф, со свитой, и поехали по направлению к Шалону и Монмеди, по соглашению с маршалом Булье, обещавшим обезопасить бегство войсками. Отъезд был устроен так непредусмотрительно, как только возможно; пустые вопросы этикета, несчастье этого двора, примешались сюда и произвели задержку на 24 часа, перепутавшие все прочие приготовления; но карета с эмигрантами благополучно достигла Сен-Мену. Так как лицо короля, и без того заметное, было достаточно известно по монетам и ассигнациям, то почтмейстер Друэ узнал короля, не желавшего принимать никаких мер предосторожности.

Друэ был якобинец по духу и разделял убеждение, что это бегство могло служить сигналом междоусобной войны и самого страшного бедствия — возвращения эмигрантов: проселком обогнал он королевскую карету по дороге в Варенн. Карета была остановлена. Чернь собралась, забили тревогу, улица и мост через Эну были заграждены. Драгунов Булье не было на месте, а когда маршал подъехал к баррикадам Варенна, то оказалось, что карета королевской семьи уже полтора часа как идет обратно по направлению к Парижу, и по всей стране били в набат. Доказательством дурной организации служит то, что в Париже бегство было открыто и обнаружено в то же утро после отъезда, и Лафайет, ответственный за побег, действовал теперь энергично. Они потребовали привлечь к суду министров, отрядили комиссаров к войскам, дабы привести их к присяге национальному собранию, рассылали приказы задерживать всякого, кто покидает королевство, приводя в извинение почтительную выдумку, будто бы общественные враги увезли короля силой. Конечно узнали, что в Тюльери нашли протест, в котором король оправдывал свой отъезд горькими упреками, а вечером 22-го стало известно, что карета остановлена. Напротив, monsieur, граф Прованский, поехавший в обыкновенной карете и в другом направлении, благополучно достиг границы.

Партия А. Ламета

После того, как собрание решило, именно, что его декреты не требовали в настоящее время согласия короля, посланы были три депутата сопровождать поезд короля и занять место в его дорожной карете. Можно себе вообразить приятности этого путешествия. В Париже, куда король прибыл 25-го, после четырех ужасных дней, он был принят молчанием громадного стечения народа, привлеченного небывалым зрелищем, и караул так строго охранял его, что он действительно мог считать себя узником. Между тем радикальная партия, добивавшаяся регентства, не устояла, и к престолу приблизилась в противовес ей «партия Ламетт», желавшая сохранения королевского достоинства. Настала минута, когда из демагогов нетрудно было попасть в министры. Барнав, один из главных комиссаров, сопровождавших королевскую карету, остроумный и оживленный молодой человек, вошел в соглашение с королевой, которой понравился. Советуясь с ним, король давал разумные ответы комиссии, которая его выслушивала и допрашивала, следствием чего было возвращение королю его власти, с условием, что он будет признан отрекшимся от престола и преступившим присягу конституции, если с войском пойдет против народа или допустит, чтобы другие действовали его именем; в таком случае он будет ответствен, как простой гражданин.

Утверждение конституции

Большинство в собрании были монархисты, как и громадное большинство народа, и выказывали в отношениях своих что-то похожее на энергию. Против клуба якобинцев они выставили общество Фельан, по имени монастыря, где они собирались. Для подписи одного республиканского прошения на Марсовом поле 17 июля использовалась военная сила. Лафайет велел, наконец, стрелять в чернь, не верившую в возможность такого приказания, и действие нескольких выстрелов, названных в одной из газет «кровавая баня» радикализма, ясно показало, как неопасен был бы народ для энергичного правительства. Большинство не вполне потеряло сознание, что следует подумать об усилении королевской власти после того, как ее так унизили. В этом умеренном духе был предпринят пересмотр и второе чтение конституции. Движение в пользу монархии или авторитета не шло далеко: с одной стороны, пессимистические отношения остатков из королевской партии, с другой стороны, зависимость большинства от догматов партий и их прошлого и страх перед трибуной, вредили тому. Конституция была решена и вручена королю 60 депутатами. Он ее принял 13 сентября, дал знать о том собранию, 14-го явился в зал при оживленных кликах и принес присягу. Его речь признали похожей на речь Генриха IV и еще раз встретили его с одушевлением. По представлению Лафайета была обнародована амнистия, строгий закон против эмигрантов взят назад, и 30 сентября 1791 года последний президент Турэ объявил заседание закрытым.

Конституция 1791 г.

Клятва в зале Жё-де-Пома (jeu de paume) была таким образом исполнена. Собрание дало Франции конституцию. С революцией все кончено, и на одно мгновение во всех отдаленных кругах возрадовались тому, что цель достигнута, что наступил век свободы и общего счастья. Эта первая конституция была целой эпохой истории и стоит на ней остановиться подробнее. Начинается она объяснением прав человеческих и гражданских торжественными словами: «В присутствии и под покровительством высшего существа… Люди рождены свободными и остаются свободными…»

Потом идет речь об устройстве государства: «Нет ни дворянства, ни пэров, ни наследственных различий, ни сословного, ни феодального управления»; церковные обеты не признаются государством; затем в семи параграфах изложены законы государства. Земля государственная разделяется на 83 департамента; гражданская присяга требует верности закону, нации и королю; брак понимается в государстве как contrat civil, что было для христианского и религиозного понятий важным и спорным законом.

Правление государством — представительное. Представителями народа служат: законодательное национальное собрание (corps legislatif) и король. Законодательное национальное собрание избирается всякий раз на два года. Первое собрание граждан назначает избирателей, а они депутатов. Избирательное право и право быть избранным соединено с ничтожным цензом. Стоившее многих споров решение о том, что депутаты не могут быть вновь избраны сразу по окoнчании срока их полномочий, а лишь по прошествии одного законодательного периода, и преобладание идеализма и краснобайства выказывалось, между прочим, в параграфе 3, сессия 5, статья 6, где сказано: «Вначале собрание и все депутаты вместе присягают именем французского народа — жить или умереть свободными». Министры и чиновники, получающие от короля жалованье, не могут быть сочленами национального собрания. Только собрание имеет право разрешать расход государственных денег, равно и предлагать и утверждать законы. Король может только предложить собранию рассмотреть какой-нибудь вопрос. В зал собрания его могут сопровождать только наследник престола и министры. У него только исполнительная власть: право объявлять войну и заключать мир разделяет он с законодательным собранием, которое он не может ни распускать, ни отсрочивать. Его гвардия не должна превышать 1200 человек пехоты и 600 конницы. Собранием решенные дела получают силу с согласия короля, он может остановить его, выставив причину: король рассмотрит (le roi examinera). Veto становится бессильным, если он употребил тот же прием в двух заседаниях подряд. Если и третье собрание признает закон, то он входит в силу и без его согласия. Король фактически отказывается от престола, если он не принесет конституционной присяги или откажется от нее: если, выехав из страны, не вернется в срок, назначенный ему законодательным собранием, если станет во главе вооруженной силы против нации или не воспротивится такому деянию.

Народу даны очень широкие выборные права: он сам выбирает депутатов, приходских настоятелей, духовенство, судей на шесть лет — из числа образованных или испытанных. На каждом судбище должен присутствовать королевский комиссар для охранения государственных интересов, государственного же прокурора выбирают граждане. В параграфе 4 говорится об общественной силе, т. е. о войске и национальной гвардии; она по существу должна быть послушною (essentiellement obeissante); никакой вооруженный отряд не должен рассуждать. Один параграф объясняет отношение нации к иностранным державам: «Французская нация отказывается предпринимать войны с завоевательными целями и иногда не будет употреблять свои действующие войска против свободы какого-либо народа».

Французская революция и Европа

Часть составителей конституции считала ее построенной непосредственно на человеческой природе; напротив, она целиком противоречила природе людей и не могла быть долговечной, как прежнее государство, образовавшееся согласно историческим условиям страны. Государство было перевернуто вверх дном, и никогда слова «революция», переворот не применялись так верно. Остроумные слова императрицы Всероссийской Екатерины II прекрасно характеризовали положение: «Во Франции теперь 1200 законодателей, которым никто не повинуется, кроме короля». Действительно, всякая государственная власть была низвергнута в минуту, когда всемогущество государства — всемогущество общественного блага — провозглашалось душой конституции. Верховная власть принадлежала 40 000 округов Франции.

Французы выработали теорию, которую их талантливые историки сумели распространить по всему миру, будто бы благодетельные преобразования, начатые во имя свободы, расстроились из-за вмешательства иностранных держав, обострились, приняли ядовитый, дикий характер, который привел его к новому деспотизму и тем надолго унизил его во глазах всего мира. Их же более глубокомысленные люди давно опровергли это воззрение, и мы увидим, как безумным государственным правлением или безумным политическим дилетантизмом произведен был переход от отвлеченного идеализма к ужасному реализму; движение, шедшее изнутри государства, как и решение самых важных вопросов, попало в руки людей малоспособных или совершенно неподготовленных. Интерес эмигрантов, во главе которых стояли два брата короля, требовал того, чтобы вызвать за границей и у влиятельных дворов убеждение, что происшедшее в их отечестве было делом всех королей.

Древние писатели с насмешкой называли «надеждами беглецов» то, чего добивались нынешние предводители. Вмешательством вооруженной коалиции половины или трех четвертей или всей Европы предстояло спасти короля и возвратить себе прежние права. Вначале эмигрантам удалось найти сочувствие только при второстепенных дворах, например, в Турине, главном городе Сардинии, где был королем Виктор Амедей, тесть графа Артуа; в Мадриде, где бурбонская родня сидела на престоле, и в Стокгольме — где Густав III, в рыцарских мечтах своей романтической фантазии, особенно трогательно представлял себе личность Марии Антуанеты. Шведское посольство содействовало неудавшейся в июне попытке к бегству. На все это мало обращали внимания: надо было узнать, как отнесутся великие державы — Англия, Россия и оба немецких государства — к надеждам эмигрантов и к происшествиям со времени 1789 года.

В Англии личное мнение короля немного значило, так как известно, третий король из Ганноверского дома, Георг III, с 1788 года был помешанный. Хотя этот припадок сравнительно скоро прошел, но по дальнейшим последствиям уменьшал его монархическое влияние. Военные разделялись на две партии, и для одной из них, для вигов, первые события французской революции были сочувственны; под влиянием происшествий в Америке составилась маленькая демократическая партия под руководством доктора Прейса, желавшая открыть идеям Франции доступ и влияние на английские сословия. Этому движению французского духа, по крайней мере в первое время, симпатизировал известный государственный человек и оратор, Карл Фокc. Напротив того, тории чувствовали отвращение к этому движению. Английское государственное правление было прежде всего аристократическое, а французское движение направлялось с самого начала против аристократии; эти антипатии нашли себе красноречивого, все более и более безгранично горячего защитника в Эдмонде Бурке; вышедшие в свет в 1790 году его «Размышления о французской революции» были и остались оракулом реакционных убеждений до новейших времен. Большинство народа не разделяло ни то, ни другое воззрение; хотя дальнейшее развитие революции показало очень ясно ту глубокую пропасть, которая лежит между отвлеченным идеалом французской свободы и конкретной, сделавшейся исторической, медленно созревшей свободой Англии.

Но от возраставшей антипатии, вызванной этим сознанием, было далеко до войны в пользу старого порядка вещей Франции; война была далека от желания нации и духа ее руководителя, холодного и обдуманно все взвешивающего государственного человека, Вильяма Питта-младшего; не было забыто отпадение североамериканских колоний, состоявшееся с согласия старой королевской Франции и при ее деятельном содействии.

Не так просты были отношения к так называемым северным державам — России, Австрии и Пруссии. Внимание императрицы Екатерины II было обращено на две трудные задачи — борьбу с Турцией и Польшей — и самое благоприятное для нее было бы вовлечь Австрию и Пруссию в войну с Францией и тем обеспечить себе свободу действий в ее завоевательных планах. Она проявила себя очень ревностной защитницей монархического начала, и при немецких дворах влияние ее было довольно велико. Мнение населения не принималось в расчет. Внимание немецкого народа, т. е. его руководящего круга, было или казалось занятым внутренним развитием и расцветом литературы: вспомним, что в 1785 году «Дон-Карлос» Шиллера, в 1787 году «Ифигения» Гёте, в 1788 году «Эгмонт», в 1789 году «Духовидец» Шиллера, в 1790 году «Тассо» Гёте и отрывки из «Фауста» вышли тогда в свет. Конечно, и тут было брожение и, в известном смысле, революционное настроение в умах несомненное. О современном литературном развитии говорят, как о периоде движения и увлечения немецкой литературой; кто не чувствовал большую революционную силу в первом произведении Шиллера «Разбойники» (1781 г.) и еще более в «Коварстве и любви» (1784 г.) — сочинении, в котором не отвлеченным, а очень конкретным образом осуждается греховное и деспотическое поведение мелких князей. Сам Фридрих Великий и еще больше Иосиф II дали сильный толчок развитию понятиям о свободе, человеческом достоинстве достигшими во Франции громадного успеха.

Первые действия революции, например, взятие Бастилии, были с торжеством приветствованы самыми талантливыми умами: Кантом, Фихте, Виландом, Клопштоком; последний оплакивал в высокопарной оде, что его народ, первый давший толчок свободе религии, лишен славы быть первым основателем политической свободы. То были одни рассуждения, впечатления, теории; способности же к политическому мышлению, не говоря уже о политических делах, были мало развиты, или их совсем не было. Иосиф II, отказавшись от своих немецких завоеваний, вступил в союз с Екатериной II для войны с турками; конечной целью союза была, несомненно, надежда на выгодные приобретения, выделенные из общего состава владений султана. Этот союз, однако же, достался австрийцам не даром: не дешево им обошлась попытка воевать с турками по-суворовски, так как сам Суворов командовал русской армией, действовавшей в Турции — небольшой по числу, но превосходной по своим высоким нравственным качествам. Он заставил австрийцев делать невероятные по быстроте переходы, проводить ночи без сна, довольствоваться скудной пищей и научал их вырывать из рук неприятеля такие победы, которые для всякого иного полководца окончились бы поражениями. Отуманив турок и изумив австрийцев своими оглушительными ударами при Фокшанах и Рымнике, он закончил кампанию беспримерным по смелости штурмом Измаила — деяниями, которые служили только провозвестием его будущих подвигов в Италии и Альпах.

В сущности, однако же, результат от участия австрийцев в войне с Турцией не оправдал ожиданий: Турция не пала еще так низко, чтобы ее можно было разделить, и прусский министр, Герцберг, ясно сознавал опасность русских замыслов. В это время Иосиф II скончался, в феврале 1790 года. Его брат Леопольд, великий герцог Тосканский, был человеком другого направления. Он управлял герцогством в либеральном духе, и хорошо правил им. Хотя он был большим политиком, но не понял того, что нельзя было продолжать быть королем венгерским, богемским, императором римским, герцогом бургундским и т. д., — того, что пригодно было для маленькой, вполне однородной страны. Он тотчас приостановил политику Иосифа и с итальянской проницательностью отнесся к событиям во Франции. Они касались его политики по отношению к Бельгии, восставшей против его брата; по отношениям к сестре, имевшей несчастье быть королевой Франции. В делах Бельгии, достигшей своего значения установлением «Бельгийского союзного акта», он понял очень верно, что из двух элементов, клерикального и демократического (монахов и демократических адвокатов), действовавших при возмущении единодушно, первые были несравненно опаснее. Ему не трудно было дружить с духовенством, бывшим всегда до смерти Иосифа II другом Габсбургов. В восстании против своего епископа Австрия оказала помощь главе Церкви; он усмирил жителей Люттиха, гордившихся своими историческими правами, такими же средствами, как в конце XIX века австрийские и баварские войска успокоили подданных последнего гессенского курфюрста. В отношениях к сестре он был далек от экзальтированных взглядов братского или рыцарского заступничества; он советовал ей подчиниться на время, сдаться, переждать; он не сочувствовал планам эмигрантов; их действия не могли приобрести друзей между рассудительными политиками.

Эмигранты

Эмигрантов нельзя судить слишком строго. Очень многие выехали из Франции, как некогда гугеноты, не имея иных средств к спасению своей жизни. Но в изгнании злоба их возросла, и те из них, которые, как France exterieure, находились во владениях курфюрста Трирского, в Кобленце, представляли очень неоднородное общество; порядочные и рассудительные люди тут только поняли, что такое французская революция. Все шалости и пороки дореволюционного общества выплыли; безнравственность их доставляла много неприятностей их немецким хозяевам, и в то же время они соблюдали различие сословий, смешное и иногда очень грубое, выставлявшее старые порядки на посмешище. В то время, как придумывали всякие дикие планы реставрации, строго соблюдалось, чтобы при дворе, в Кобленце, граф д'Артуа был главой и главным украшением этого общества; что драгоценное право носить красный камзол имеют рожденные дворяне, а разночинцы и простые граждане должны довольствоваться желтым. Они учредили полки, в которых не было солдат, продавали офицерские места дворянам и, по возможности, тем, кто мог указать на 16 поколений предков.

Революция и государство

Не это общество, а самые события вынудили Леопольда двинуться далее. Определением 4 августа наносился убыток некоторым князьям немецкого государства как поземельным владельцам Эльзаса и Лотарингии. Владетельные епископы трирский, майнцский и кёльнский тоже были затронуты этим новым законом. Национальное собрание признало необходимость вознаградить всех. Чем более радикальная доктрина получала власть во Франции, тем сомнительнее было вознаграждение; нельзя было ручаться даже за личную безопасность короля и его семьи. Мысль Леопольда состояла в том, чтобы нравственным давлением союза европейских держав подействовать умиротворительно на революцию во Франции.

Леопольд II

Откинув традиции своих предшественников, он был в хороших отношениях со всеми, даже с Пруссией; на конгрессе в Рейхенбахе (в Силезии, 27 июля 1790 г.) пришли к соглашению относительно дел Турции. Фридрих-Вильгельм II, занимавший с 1786 года прусский престол, был склонен к великодушной политике в пользу притесненной французской четы, в союзе с Австрией, насколько это согласовывалось с прусскими интересами. Министр его, граф Герцберг, понимавший опасность такой политики, был вскоре уволен. Из Падуи Леопольд II в виде циркуляра к европейским государям разослал заявление довольно угрожающего характера. Заключив мир со Османами в Систове, в начале августа, он освободился для действий на Западе; в конце того же месяца съехались они с Фридрихом Вильгельмом и курфюрстом Фридрихом Августом в Пильнице, в Саксонии. Здесь находились непрошеные гости: граф д'Артуа и прежний министр Калонн; состоялось объяснение в духе монархических правил; можно упрекнуть двух государей в слишком малом влиянии на бестактное поведение эмигрантов, но до войны было еще далеко, особенно Леопольд был далек от этой мысли. Революционная партия во Франции или часть партии, руководившая в ту минуту, довела дело до войны.

Фридрих Вильгельм II, прусский. Гравюра работы Ж. Ф. Клемана, 1793 г., с портрета кисти Г. Шредера

Законодательное собрание партий

1 октября 1791 года собралось первое, по новой конституции избранное, законодательное собрание; 745 депутатов, из них не менее 300 адвокатов, 70 литераторов и около 136, значит меньшинство, известных членов якобинского клуба. Выборы прошли при сильном и общем напряжении. Новая конституция так нелепо устроила выборы, что лучшая, т. е. работающая, часть народа, имеющая серьезную задачу и трудящаяся в поте лица, но не доросшая до своих новых гражданских обязанностей, уступала деятельность худшей части населения, всегда свободной. Кроме того, глупое или преступное решение национального собрания, по предложению адвоката Максимилиана Робеспьера, признало, что члены первого собрания не могут быть избраны во втором. Они предоставили зал собрания новой толпе парламентских новичков, вместо того, чтобы воспользоваться опытностью, достигнутой прежними двумя годами.

Старая королевская партия первого собрания не нашла себе ни места, ни единомышленников. Левая партия конституционной монархии — их звали именем их клуба, фёльанами — составляла тут правую; левая состояла из сильно республиканского меньшинства; между обеими находилась, к несчастью, зависимая, нерешительная толпа, бросавшаяся туда и сюда, не принадлежавшая ни к какой партии. Собрание носило отпечаток посредственности; замечательного таланта не выступало ни с той, ни с другой стороны. В собрании посредственностей играют большую роль слова и те, кто ими владеет: такими руководителями были депутаты из Южной Франции, адвокаты из Бордо или люди из подобных кругов, как Верньо, Гуадо, Бриссо, Инар, Барбару и другие. По округу, в котором они были выбраны, их называли жирондистами. К ним присоединились люди не принадлежавшие собранию, как Петион, один из трех комиссаров, посланных национальным собранием в Варенн: посредственность и человек простой, грубо наступающий там, где нет опасности, для бессмысленной толпы принимающий личину добродетели, между тем как пружинами его действий были жадность и простой эгоизм. Жирондисты вообще были скорее идеалисты, верили в свое красноречие, которое считали глубокомыслием. Их характеризует пустое старание превзойти вольнодумством первое национальное собрание, выказать свое расположение к народу постоянным недоверием к распорядительной власти. Одно из первых их постановлений было то, что при обращении к королю следует выпускать титул «всемилостивейший государь» и «ваше величество, Sire»; низость, которая ими на другой же день была уничтожена.

Сначала это собрание имело меньше прав, чем национальное собрание. Рядом с ними был клуб якобинцев, гораздо более могущественный, чем официальные представители французского народа. Здесь была не только вся обстановка парламентского собрания — трибуна для оратора, кресло для председателя, прения, одобрения, скандалы — и честолюбие всех, кто не был членом законодательного собрания, находили себе здесь поприще. Здесь были могущественные предводители, нечто вроде опыта и практики парламента, организованная сила, пустившая ветви по всей Франции. Независимее на первый взгляд, но одушевленный тем же духом, был клуб кордельеров, более грубый по форме. Самым замечательным предводителем клуба якобинцев был Максимилиан Робеспьер, а у кордельеров — Дантон. Оба они начали свою карьеру адвокатами третьего разряда. Первый обратил на себя мимолетное внимание и в конце сессии злоупотреблял все чаще вниманием слушателей. Вся его жизнь есть редкий пример неразборчивости общества, когда дело идет о выборе кумира во время революции.

Робеспьер. Гравюра работы Фиссингера с портрета кисти Герэна

Способности его были средние, речь совсем не увлекающая, но он был фанатик; фанатик не убеждений, а скучных фраз о свободе, добродетели, ненависти к тирании: они постоянно были у него на устах и заменяли ему истинное убеждение. Он и другие возвратились к Руссо, и его contrat social сделался их евангелием. Мирабо взглядом государственного человека указал его опасное свойство: «Я боюсь этого человека, он верит в то, что говорит». С тех пор убеждались многократно, какую силу имеет на незрелую толпу, в смутное время, постоянное повторение известных фраз; особенно если присоединяется, как тут, с одной стороны, дьявольская подозрительность, а с другой — слава незапятнанной добродетели и бескорыстия. Такими качествами он обладал и слыл добродетельным, если под этим названием признавать свободу от чувственных страстей. Новый деспот, которого называют le peuple (народ), особенно охотно принимал лесть от такого, по внешности корректного человека; его мастерство льстить народу сделало его первым придворным нового образца, созданным революцией, и влияние его возрастало благодаря этому.

Его противоположностью был грубый Дантон, человек чувственный, распутный, способный к громадным усилиям, обладавший громким голосом и геркулесовским телосложением, как Мирабо, не лишенный человеческих чувств, не мстительный (тогда как Робеспьер никогда не прощал обиды) и настолько же необдуманно смелый, насколько тот был труслив. Робеспьер управлял толпой лестью, а Дантон презирал ее и не боялся. На стороне этих людей был целый штаб подчиненных, влиятельных и талантливых людей, но, как всякая фанатическая партия, они умели употреблять в дело и ничтожества. Притом в их распоряжении была пресса, грубая, кровожадная, злословная: Гебертова газета «Пер Дюшен» и Маратова «Ami du peuple» и многие другие постоянно влияли на народ. Этим народом, подкупленной сволочью, наполнялись трибуны, где шумели и неистовствовали, нарушали прения и только с большим трудом можно было сохранить нечто похожее на парламентский порядок.

Жорж Жак Дантон. Гравюра работы Сандо с портрета кисти Бонневиля

Падение короля. Министерство жирондистов

Самым большим несчастьем была полнейшая ничтожность и, нельзя этого скрыть, жалкий недостаток мужества у короля. Его политика строго держаться буквы конституции не заслуживала порицания, если бы исполнялась с твердостью; но ее трудно было провести при бунтующем народе, с одной стороны, потерявшем сознание слов: закон и обязанность, а с другой стороны — очень идеалистической, вместе с тем эгоистической партии жиронды. Два вопроса делали положение короля очень тягостным: отказ от принесения присяги священниками и эмиграция. Первые влияли на волнения в департаментах Кальвадосе, Геводане и Вандее. Декреты против них были усилены и вызывали бунты; король, не решавшийся даже слушать обедню у присягнувших священников, наложил свое конституционное veto, по которому собрание обязано было согласиться с ним. Вопрос об эмигрантах был тесно связан с вопросом о войне. Якобинцы в этом случае не были единодушны с жирондистами.

Робеспьер ненавидел войну по политическим и личным причинам, а у жирондистов было убеждение, что войной сглаживаются внутренние противоречия; их логика находила себе исход в той мысли, что опасностями войны приобретаются друзья в лице народа, освобожденного от тиранов. Бриссо, беспокойный литератор, для которого мятежи были потребностью и кружили голову, ораторствовал за войну; это необходимая война, которую надо провести; «короли ваши враги, а вы — народ; они деспоты, а вы свободные; нет чистосердечного примирения между тиранией и свободой». 30 октября 1791 года было объявлено, что граф Прованский потеряет свои права на регентство, если он не возвратится в течение двух месяцев. Всем эмигрантам грозили отнятием имущества и смертной казнью, если они будут устраивать сборища после 1 января 1792 года. Три армии были выставлены под начальством Лафайета, Рошамбо и Люкнера. 7 февраля 1792 года заключен был оборонительный союз между Австрией и Пруссией. 17 февраля король издал объяснения, в которых он выставлял свою умеренность и слухи о войне называл выдумкой якобинцев. Это дало ораторам за войну повод к нападкам на правительство, и министерство не выдержало; Людовик составил, хотя слишком поздно, министерство из большинства собрания, т. е. из жирондистов, по английскому образцу. Министерство внутреннее занял адвокат Ролан, посредственность, труженик, из низших сфер, честный, нравственный человек. Благодаря своей умной, талантливой жене, он имел некоторое значение; с женским тщеславием она бросилась в политику, и гостиная ее стала сборным местом партии.

Госпожа Ролан. Гравюра с портрета XVIII в.

Министром иностранных дел был талантливый Дюмурье. Ученик старого режима, несговорчивый, страстный, несмотря на свои пятьдесят лет, хороший солдат, опытный интриган, честолюбивый, понимавший практическую сторону дел; ораторам жиронды он не сочувствовал, возмущался бесстыдством центрального управления демагогов, не скрывал своего сочувствия к несчастному королю и его супруге и высказывал, что король, собственно, лучший человек. На второстепенных членах не стоит останавливаться. Министерство 10 марта довело дело до близкой войны, а 1 марта 1792 года скончался миролюбивый император Леопольд II.

Смерть Леопольда II. Франц II, 1792 г.

Его 24-летний сын, Франц II, проникнутый родовым духом Габсбургов, в лице ничтожных представителей его, как Фридрих III, разделял ненависть своего советника, старого Кауница, к якобинцам и ко всем, кого он, в своем ограниченном уме, за таковых принимал; он не хотел круто отступать от политики Леопольда II. Его последняя нота, по смыслу своему, требовала возвращения французской конституции к положению королевской сессии 22 июня 1789 года. Этим не объявлялась война, но была причина для войны в глазах партии, находившейся у кормила Франции. Неохотно решился император объявить войну. Будет ли война ведена счастливо или несчастливо, во всяком случае он терял. При счастливом исходе победа была на стороне революционной, при несчастливом — недоверие и клевета приписывали бы неудачу ему или тому, что они называли «Австрийским Комитетом»; если победят иностранцы и эмигранты, то мало пользы от такой победы. Обменялись несколькими нотами; с французской стороны требовали разоружения и разрыва с Пруссией; с австрийской стороны отвечали, что все будет сделано, как скоро Франция вознаградит нарушенные права владетельных князей в Эльзасе и папу. Декретом национального собрания от 14 сентября 1791 года Авиньон и Венессен были присоединены к Франции. 20 апреля Людовик, со всеми своими министрами, явился в собрание, предлагая, согласно конституции, войну против императора Венгрии и Богемии; он был взволнован, для него это был смертный приговор; собрание с громким и восторженным ликованием приняло это известие. Возбужденное настроение не допускало совещаний; известие это, как и в ночь на 4 августа, отуманило всех. Одобрение было редактировано и принято так легко, как обыкновенный декрет управления, только семь голосов протестовали против поспешности. Декрет был вручен королю, и завязалась война, длившаяся почти два десятилетия без перерыва и изменившая всю внешность Европы.

Франция объявляет войну

Объявление войны было равносильно падению королевского дома. Жирондисты вызвали войну, боясь, что якобинцы осилят их или монархическая реакция поднимется против них внутри государства. Они и все, кто принадлежал к новой Франции, не скрывали, что начинается война не на жизнь, а на смерть. Предводители революционной партии говорили громко, что война за границей не может быть победоносной, пока враг внутренний не побежден; они подразумевали в этих словах короля и возможно ясно, в грубых словах, пресса высказывала это ежедневно. Они и сами позаботились о том, чтобы уверение их было справедливо. В Людовике надо бы предполагать сверхъестественного человека, если бы он не искал в это время спасения во что бы то ни стало, даже при посредстве иностранных штыков. Буря забросила его с семьей на одинокую скалу, откуда прилив мог поглотить его каждую минуту; вдали виднелся корабль, суливший ему спасение; он не спрашивал, под каким флагом тот идет, так как от него ожидал спасения.

Падение министерства жирондистов

Война должна была начаться вторжением в Бельгию. Первые события нисколько не соответствовали воодушевлению, высказанному декретом собранию. 29 апреля, при Турнэ и Монсе, войска, наткнувшись на первых австрийцев, бежали без выстрела при криках: «измена!». Этот клич во все времена служит для расстроенных войск удобным оправданием их неудач или неподготовленности. Все это было возможно при недостатке дисциплины, после эмиграции старых офицеров, и главным виновником была столичная демагогия. Когда говорили о распущенности, они возражали на языке говорунов-жирондистов таким образом: «Солдаты свободы, мучимые негодяями-аристократами с двойными эполетами».

Так было и теперь. Старались уверить себя, что деморализация войска исходила от двора, и два решения собрания положили конец добрым или сносным отношениям между королем и его министрами-жирондистами. По одному из них надо было бы устроить вблизи Парижа лагерь из 20 000 местных федеративных войск; другое было направлено против священников, противящихся присяге: они должны быть судимы и изгоняемы, если 20 жителей одного кантона потребуют этого. Так как ясно было, что эти 20 000 войска были выставляемы не против иностранцев, то, во-первых, решили небольшой гвардии, предоставленной королю и втайне усиленной против дозволенного числа, противопоставить сборную гвардию против якобинцев, чем вполне передали короля в их руки. Другое постановление было совершенно против его совести и действительно такое жестокое и безумное, что сопротивление короля делало ему великую честь. Наконец, дошло до разрыва с министерством.

Министр Ролан написал королю длинное и по выражениям крайне дерзкое письмо: «Боже Праведный, или ты ослепил владык земных!», — и т. д., в котором он требовал утверждения декретов и имел наглость прочитать это еще раз в государственном совете, в присутствии короля, которому содержание было уже известно. Тогда терпение короля лопнуло, и 12 июня 1792 года Ролан и его сослуживцы: Серван, военный министр и Клавьер, министр финансов, были уволены. Король обратился тогда к Дюмурье, который был самым способным отвратить ужасы положения. Никогда еще ни один министр не выступал в собрании так хладнокровно против героев красноречия. Он обещал королю свои услуги в том случае, если будут утверждены декреты; только тогда он мог иметь необходимую популярность и выполнить свою задачу. Его мнение было верно и умно. Он обратил внимание короля на невозможность охранить духовенство, отвергавшее присягу, и обратился к Лафайету; но тот отказался действовать с ним заодно. Он был уволен в тот самый день, 20 июня, когда король убедился по опыту, что он и королева беззащитно принесены в жертву черни и тем, кто ею распоряжается. То были не настоящие предводители и начальники, но нетерпеливые вожаки второго и третьего разрядов. Эти второстепенные люди верили, может быть, нелепости, которой не верили настоящие предводители, будто бы при начале войны способствовали военной неудаче измена, или влияние двора, или австрийские интриги, или каким бы именем ни называли этот призрак фантазии.

20 июня 1792 г.

Теперь сумели устроить демонстрацию. Собрали толпу вооруженных пиками праздношатающихся, женщин, детей, денных воришек; они пошли сначала к законодательному собранию и принудили его, наперекор закону, разрешить их сборищу продефилировать, и эта пестрая чернь, в несколько тысяч человек, прошла через всю их залу. Не обошлось без дикого юмора: пения и пляски; носили воткнутое на пику телячье сердце со зверски карнавальной подписью: «Аристократическое сердце». Распорядителем этого праздника и шествия был пивовар Сантер, одно из новейших созданий этого дня, и полупомешанный дворянин, маркиз де Сент Юрюг. Оттуда шествие повалило к плохо охраняемому Тюльери. Здесь, и при последующем, предательство играло роль, т. е. подлое вероломство тех, на которых лежала большая и ясная обязанность и ответственность, как на мэре Петьоне и начальнике национальной гвардии. Толпа ворвалась; этот грязный поток разлился по проходам, залам и лестницам. Короля спас его спокойный и истинно мужественный вид, с которым он, прижатый в углублении окна, глядел на прибывающую и убывающую толпу; выпил стакан за здравие нации (vive la nation!), предложенный ему из толпы, позволил надеть себе фригийский колпак, признак доброжелательства к революции; такое же мужество выказала и королева, окруженная своими детьми и внушившая уважение толпе своим королевским и материнским достоинством. Там находились не худшие люди, но заблуждавшиеся, обманутые, дурно исполнявшие гадкую роль; когда с надворья зазвякали мушкеты, толпа повернула назад, но это была еще пока национальная гвардия; так прошло три часа, пока пришел мэр Петьон; добрым словом уговорил он людей разойтись и потом извинялся тем, что не подозревал ничего.

Реакция. Лафайет в Париже

На этот раз дело демагогии висело на волоске и могло худо кончиться. Те, у кого осталось сознание о законе, о простом приличии, со стыдом и негодованием узнали о дерзком скандале во дворце, об открытом поругании закона и конституции в присутствии собрания, о симпатии к королю, показавшему на этот раз храбрость, достойную прославления. Во вновь им составленном кабинете находился очень способный человек, министр Терие де Монсиель; возраставшая симпатия к королю проникла даже в собрание, и несколько дней спустя якобинцы узнали со страхом, что генерал Лафайет находится в Париже. 28 июня из лагеря он явился сюда в Париж со многими разумными друзьями свободы; в прочувствованном письме к собранию объявил якобинцев истинными врагами свободы.

Национальная гвардия приняла его с восторгом, и пока партия порядка была сильнее других. Если бы в их рядах нашелся человек с сильной волей, решительный, то ничего не значили бы вооруженные пиками батальоны, которых выставил преобладавший в одной части города отброс народа; ему удалось бы расстроить клуб якобинцев и под благодетельным влиянием необходимой острастки восстановить благоустроенное правительство на конституционных началах. Но когда популярность стоит выше всего, такой человек не может спасти дело. Лафайет появился перед собранием, повторил ему содержание своего письма, умолчал, что фактически они не свободны, но, что еще хуже, перестал действовать в том духе. Он представился королю, но король и королева приняли его холодно, не желая спасения от такого человека; они были настолько малодушны, что вспомнили октябрьскую сцену 1789 года, когда он их спасал в первый раз, и что, в сущности, Лафайет был причиной неудачи их бегства. Король по своему характеру примирился с положением жертвы и пессимистического самоотречения, и совершенно ошибочно ожидал спасения из-за границы. Если бы Лафайет обладал хотя бы искрой ума Кромвеля, то, хорошо зная короля, он должен был действовать сам; но он был такой же, как и все, он поговорил, высказал добрые намерения, выставил себя, но начать с крутых мер было не к лицу такому выдающемуся поклоннику свободы, и он возвратился к армии.

Война. Манифест герцога Брауншвейгского

Жирондисты и якобинцы вздохнули свободно. Ясно, что это посещение началось и кончилось одними словами, и много ухудшило положение дела. Оскорбление королевского достоинства возобновилось: «Я говорю, — декламировал жирондист Бриссо в одной из своих зажигательных речей 9 июля, — я говорю, что удар, нанесенный Тюльерийскому двору, будет ударом всем изменникам, ибо этот двор есть центр всех заговоров». Между тем к границе приближалась австрийско-прусская армия; другие державы не принимали непосредственного участия, исключая Сардинию. Из Бельгии и с Рейна должно было последовать нападение; в конце июня прусский фельдмаршал Карл Вильгельм Фердинанд, герцог Брауншвейгский, приехал в Кобленц, где собрались эмигранты. В Берлине были уверены в удаче; знатнейший из придворных, совещавшийся с Фридрихом-Вильгельмом II, фон Бишофсвердер, представил офицерам этот поход, как военную прогулку. Военное превосходство пруссаков над расстроенной и плохо снабжаемой французской армией было несомненно. Герцог слишком хорошо видел закулисную сторону и не мог разделять мнение о силе, за которой не стоит здоровая государственная жизнь. Он хорошо знал настроение союзных держав и о планах Австрии — обменять Баварию на Нидерланды.

Пруссия мечтала о приобретении польской провинции, и он знал, как мало было взаимного доверия в этом союзе. Карл Фердинанд был замечательный человек, превосходный офицер и отличный регент, он берег солдат своей родины, а из семи миллионов долгов, оставленных ему, он уплатил в одиннадцать лет четыре миллиона рейхсталеров. Привыкший тщательно взвешивать всякую трудность, но не обладавший мужеством, чтобы отказаться от положения, ложность которого он понимал; напротив, дурным свойством его было, то, что он, хотя и с отвращением, способен был исполнять чужой план. Так, например, хотя эмигранты были ему донельзя противны, он подписал манифест о войне 25 июля, сочиненный одним из эмигрантов, дурно приспособленный к настроению французского народа. Угрозами и энергичными словами выраженный он имел бы смысл, если бы смелая, всесокрушающая сила предшествовала, если возможно, или, по крайней мере, непосредственно за этим следовала, 11 августа войско перешло границу.

10 августа 1792 г.

Манифест не имел того разжигающего действия, какое ему приписывают; в основании он выяснил не более того, что знала партия якобинцев и более умеренная партия, что Франции плохо придется, если эмиграция и иностранцы победят. Восстание разжигали искусственными мерами; объявление жирондистов: «Отечество в опасности», — привело всю Францию как бы на военное положение; и у господствующей партии зародилось намерение — уничтожить королевское достоинство, которое мудрено было сохранить по перенесении войны на французскую почву. Теперь знали технику, как устроить сцену восстания. Парижскими властителями был выписан отборный корпус якобинцев, матадоров из Марселя, 500 «марсельезцев», и 10 августа 1792 года, с раннего утра, стали опять слышны сигналы, набат, тревожные выстрелы и барабанный бой; из самых центров радикализма, из предместий Сен-Антуан и Сен-Марсо, потянулась громада, и скоро увидели, что целью их нападения был Тюльери. Военные силы, охранявшие дворец, были ненадежны; храброго, достойного уважения командира национальной гвардии Мандата отвлекли хитростью с его поста и заманили в городскую ратушу.

Король был окружен изменой: так, например, сам мэр Петьон был в заговоре; синдик общины Редерер дал ему гибельный совет отправиться в законодательное собрание, между 8 и 9 часами. Ему с семьей указывают тесную ложу, место стенографов, где, проведя много часов, они были свидетелями разговоров, равнявшихся утонченной пытке. Оттуда он послал к отряду, стоявшему через улицу, во дворе Тюльери, приказ — не стрелять. Там на один только швейцарский наемный полк и можно было положиться. Но несчастье уже совершилось: 900 человек швейцарцев, единственные в этот день помнившие, что у них есть обязанность и честь, хотя бы честь наемника, честь работника, сильным залпом отбили наступавших. Когда приказ короля дошел до них, они собрались и покинули дворец; по дороге они большей частью были убиты озлобленным народом и вооруженной чернью. В неохраняемый дворец ринулась толпа, упоенная уже победой.

По предложению жирондиста Вернио, большого говоруна и, можно сказать, оратора, решено было начать новую эру: отрешение короля или, как они называли, главы исполнительной власти, собрание национального конвента, устройство чрезвычайной комиссии, составление нового министерства, назначение воспитателя дофину и содержание королевской семьи. Королю был указан Люксембургский дворец, где он был поставлен под охрану граждан и закона и стал пленником нации; вскоре его с семьей перевели в Тампль, одну из государственных тюрем. Душой нового правления был министр юстиции Дантон, человек тридцати двух лет, чувствовавший свою силу «народного министра». То была Франция, в которой даже предводители «друзей свободы 1789» не находили себе места. 20 августа Лафайет, опасаясь за свою личную безопасность, так как его армия была тоже поколеблена, покинул войска с двадцатью, не более, офицерами, преданными ему. Австрийские передовые отряды приняли их, т. е. заарестовали, и с ним случилось то, что бывает с политическими беглецами, которые имеют несчастье обратиться к великодушию Габсбургов: как военнопленный он был привезен в Ольмюц.

Упразднение королевства

Законодательное собрание не имело теперь значения и не могло справиться с восстанием в Париже. Учрежденный собранием «охранительный комитет» начал преследование неблагонадежных людей, остальное все было в распоряжении общественного совета парижской коммуны и комитетов 48 частей города. То были аристократы новых дней и новая привилегированная каста, в последующих событиях бывшая самой экзальтированной частью парижского населения и тех, кто бывал их владыками и рабами попеременно. Такими сделались Дантон и Робеспьер. Вскоре они подавили идеалистов и ораторов жиронды. С 17 августа существовал революционный трибунал, чрезвычайное судилище, куда судьи избирались, можно себе представить, какими способами. Ужасная машина для казни, гильотина, была уже в действии; это вполне современное революционное изобретение врача Гильотена, бывшего члена первого собрания, который однажды, при веселом настроении палаты, представил преимущества своей человеколюбивой машины, говоря: «В одно мгновение и без боли, je vous fais sauter la tete».

Жорж Жак Дантон

В природе такой толпы есть свойство отжить, перебеситься или продолжать неистовствовать; но остановить себя сама она не может. Пролетариат, всплывший во Франции всюду, жил в постоянном упоении. Предводители находились под страхом роялистской реакции, и этот страх усилился, когда начаты были военные действия. 23 августа брауншвейгские войска заняли Лонгви, а 2 сентября Вердён. Между тем предстояли выборы в Конвент. Самый даровитый и проницательный из всех, власть имевших, Дантон, очень хорошо понимал, что выборы должны произойти под влиянием общего увлечения и для благоприятного, по его понятиям, исхода не надо было дать толпе время образумиться. Средство было ему известно: не опасение, а ужас должен был влиять на выборы. Судя по последствиям, часто приписывают дальновидные мысли и планы стоящим у руля; обыкновенно же они действуют, как и тут, по впечатлениям и побуждениям, навязанным последними событиями. «Надо нагнать страху роялистам», — мысль, с которой Дантон явился в собрание 28 августа. Он объявил, что народ должен массою наброситься на нападающего неприятеля. «Для этого, — продолжал он, — нужно обеспечить себя от домашних врагов». Он не сказал, как это сделать, но, говоря о страхе, который надо нагнать на роялистов, он сделал недвусмысленное движение и соответственно ему приступил к страшным приготовлениям, без ненависти к личностям, но и без малейшего движения человеческого чувства, настолько хладнокровно, насколько позволяло революционное исступление.

Советник или кто-то из комиссаров спасения отечества был уполномочен делать в Париже и департаментах обыски оружия в домах; всех подозрительных обезоруживать или забирать, распуская всякого рода страшные и нелепые слухи, дабы сильнее разжечь дико блуждавшее воображение. Говорили о заговоре заключенных в связи с движением и планами враждебного лагеря; напрасно большинство жирондистов противилось в собрании чему-то ужасному, что готовилось, но не было ясно видимо. Так наступило 2 сентября 1792 года, ужаснейший между всеми ужасными днями революции, ужаснее самой Варфоломеевской ночи или другого подобного же кровавого дня в истории человечества.

Сентябрьские убийства

Между тем, как Дантон неопределенными выражениями говорил собранию, что смелость спасет Францию — три раза повторил он это слово — начата была уже «работа», т. е. избиение сидевших в тюрьмах. Набат, выстрелы, тревога, запирание застав оповещали всех посвященных в это дело о том, что должно было произойти, и запугивали всех; там и тут собиралась национальная гвардия, но, оставаясь без начальника и без дальнейших распоряжений, опять расходилась. Несколько непокорных священников, которых вели в ратушу, были настигнуты и убиты теми, кто тогда назывался народом. К полудню товарищество убийц отправилось в тюрьмы, переполненные подозреваемыми, в Лафорс, Консьержери, в Бисетр, в Аббатство, в Шателэ, в Сальпетриеру, и началась резня, продолжавшаяся три дня и три ночи. Как насмешкой был допрос жертвы, а по предписанию достаточно было удостоверить личность поименованного в тюремном списке. После этого судьи передавали их убийцам, которые их же тотчас убивали во дворе; палачи одного класса отпускали часто жертву другого класса, судьи — убийц и наоборот; время от времени им приносили за счет общинного совета вино и еду, так как всякий работник достоин своей платы.

К чему останавливаться на этих неистовствах! Достаточно повторить слова одного из этих кровопийц, Росиньоля, который пережил все эти события и впоследствии хвастал тем, что умертвил в эти ужасные дни 68 священников. В некоторых местах заключения, как, например, в тюрьме Лафорс, произошла отчаянная схватка между убийцами и их жертвами. Весь город был в ужасе. Благомыслящие люди тщетно сопротивлялись, спорили и выражали громко свое негодование. 3 сентября, когда убийства не прекращались, стало, конечно, проявляться повсюду общее неудовольствие, но все слишком давно свыклись с господством меньшинства. Не было руководителя, все было разъединено, обессилено. Законодательное собрание выказало всю свою беспомощность; оно с начала своего существования привыкло прикрывать громкими словами всякое бесстыдное нарушение прав, всякий явный проступок. Его депутаты ничего не достигали; если иногда они спасали некоторые жертвы, то это было благодаря какой-либо случайности. Так, говорят, что Дантон появлялся иногда в местах этих ужасных убийств, чтобы спасти кого-нибудь; тогда как Робеспьер с удовольствием разыскивал в списках осужденных имена своих врагов. А врагов у него было немало, так как он считал врагом всякого, кто задел чем-либо его безграничное самолюбие.

Тюрьма Тампль, где была заключена королевская семья, охранялась стражей с трехцветной кокардой. Совет общественного управления города Парижа требовал, чтобы департаменты следовали примеру столицы и письменно объявил: «Осведомившись, что толпы варваров двинулись на Францию, парижская коммуна спешит известить своих братьев во всех департаментах, что часть диких злоумышленников народа, заключенных в тюрьмы, умерщвлена». Часть «сентябристов» двинулась из Парижа, чтобы распространить террор далее. Действительно, около Версаля они встретили поезд арестованных и тотчас всех казнили. Пример этих убийств толпой нашел не многих подражателей в департаментах, хотя анархия везде господствовала и сволочь клубов везде подчиняла себе под страхом смерти и грабежа умеренные власти, учреждения возникшие согласно постановлениям 1791 года, следовательно, тоже уже революционные.

Выборы в конвент

При таких обстоятельствах подготовлялись выборы в конвент и окончило свое существование законодательное собрание. Новейшие и основательные исследователи, из среды самих французов, рассеяли сияние славы, которым окружили людей, управлявших этим собранием, поколения, поздно воспользовавшиеся плодами великого переворота. Теперь исчез даже самый упорный и ложный из предрассудков, который восхвалял смелость их в отношении иностранных государств и ставил им в заслугу печальный исход нападения на Францию первой коалиции.

Поход в Шампань

Эта кампания была проиграна еще до своего начала. Прежде чем война началась, союзные государства рассорились из-за уплаты военных расходов. В июле новый римский император встретился с прусским королем в Майнце. Министры сошлись, чтобы определить предстоящие вознаграждения. Пруссии присудили польские области; за Австрией утвердили знаменитый баварско-бельгийский обмен; но австрийцы признали дележ неравным и потребовали, чтобы король, в придачу к баварским землям, отдал еще свои франконские владения. Тогда Пруссия с негодованием прекратила дальнейшие переговоры. При таком положении военный союз не мог выполнить даже очень немудреную задачу свою по отношению совершенно расстроенной французской армии.

Французской северной армией, в 60 000 человек, после удаления Лафайета, командовал Дюмурье (18 августа). Несколько дней спустя пали крепости Лонгви, Верден и союзников отделял от Парижа только Аргоннский лес, который впоследствии высокопарно называли Фермопилами Франции. Если бы нападающие своевременно заняли эти Фермопилы, успех похода был бы обеспечен. Но герцог Брауншвейгский не любил быстрые и смелые военные действия, и Дюмурье раньше его занял эти проходы. Франция не была, однако же, спасена этим. 13 сентября смелый и искусный генерал Клерфэ занял один из пяти проходов, Круа-о-буа, после чего невозможно было удерживать долее главную позицию французов при Гранпрэ. Смелое нападение принесло бы неисчислимые выгоды. Хороший полководец, каким мы теперь привыкли его себе воображать, должен был смело двинуться на Париж по дороге, открытой ему с очищением Гранпрэ. У герцога едва насчитывалось 40 000 человек. У противников его было 60 000 человек; но его войско состояло из опытных, хорошо обученных солдат, а у противников его была нестройная и ненадежная толпа.

Прусский король, который лично находился при своем войске, хотел, вопреки правилам методического ведения войны, дать сражение при Вальми и, казалось, 20 сентября сражение должно было состояться. Сражение началось канонадою; французские войска дрогнули, удар в штыки обещал полную победу, и прусские войска построились уже в колонны к атаке; но герцог не дал приказания к нападению. «Мы не будем сражаться здесь», — сказал он, и таким образом решительно начавшееся сражение превратилось в пустое дело, которое называют канонадою при Вальми. Французы зато могли быть очень довольны этим днем. Их юное войско не бежало и, по крайней мере, избегло опасного искушения. С этих пор наступила полная приостановка военных действий. Причиной того были частью искусный обман Дюмурье и частью известия, полученные в прусской главной квартире о намерениях России относительно Польши. Действительно, чего добивалась здесь Пруссия? Если бы она даже спасла короля в Париже и вновь водворила его там — кто отблагодарит ее за это? Зима приближалась; войска, не ободренные новой радостной победой, упали духом; отступление было решено и началось 1 октября. Утешались тем, что не неприятель, а природа, погода, время года вынуждали поступить так; при этом неприятеля обманули, продолжая переговоры с Дюмурье, пока безопасное отступление не было вполне обеспечено. Гёте, который участвовал в этом походе, рассказывает, что единственной добычей войны была свежевыбеленная амуниция солдат, для которой белила даром доставила меловая почва Шампаньи. Великий стихотворец, который, подобно большинству высокообразованных людей нашей нации того времени, на происходившие события смотрел с философско-объективной точки, сказал немногим офицерам, которые никак не могли примириться с потерей возможной победы при Вальми, следующие знаменательные слова: «Сегодня началась здесь новая эпоха в истории мира и вы можете сказать, что вы присутствовали при этом». Несомненно, разложение старинного европейского государственного строя и отказ от победы на поле сражения в этот день дали возможность революции в том же году начать наступательные действия, а это предвещало полный переворот в ходе европейских дел.

Майнц. Жемапп

Революционные войска в трех местах перешли границу еще в последние месяцы 1792 года. 24 сентября Монтескиу напал на Савойю. Дюмурье в октябре месяце вступил в Бельгию с 80 000 солдат. В его лагере не было недостатка в волонтерах; 6 ноября он выиграл сражение при Жемаппе, в Генегау; это была первая решительная победа в открытом поле, сделанная войсками нового состава, которые воодушевляли себя только что сочиненным революционным гимном, марсельезой. 14 ноября он вступил в Брюссель. События на Верхнем Рейне еще раз выказали жажду побед новой эры и глубокое ничтожество старого государственного устройства. Бывший маркиз Кюстин вступил еще в сентябре месяце с частью французской армии в Пфальц, занял Шпейер и Вормс и угрожал даже Майнцу, хотя войны с этим государством объявлено не было. Старый курфюрст, духовенство, дворянство поспешно обратились в бегство и подорвали этим добрые намерения остальных жителей. Против ничтожных войск Кюстина можно было отстоять крепость, несмотря на плохое состояние укреплений и недостаток орудий; недоставало только решительной воли, которая приняла бы руководство защитой, и таким образом 21 октября 1792 года заключен был трактат, по которому Майнц передан французам. Несколько дней спустя отсюда осадили Франкфурт и сожгли его.

Конвент

Эта воинственная политика, провозгласившая себя первоначально проповедницей великих идей революции, свободы, равенства и проч., оказалась на некоторое время возможной, благодаря печальному ведению войны коалицией, в корне несостоятельной и лживой; но политика эта не доставила населению Франции (по крайней мере лучшей и большей части его, измученной новым деспотизмом якобинцев) того облегчения, которого ожидали от этой войны.

Конвент собрался 21 сентября. Выборы, в которых мог участвовать всякий, достигший 21 года, исключая лакеев, не вполне соответствовали ожиданиям радикалов. Большинство осталось за умеренными жирондистами. Умеренность их была относительная. Жирондисты были отуманены новым дурманом народной власти и думали так же мало об исполнении закона, как и радикалы. Они были такие же якобинцы, рабы тщеславия и фразеры. К тому же, на горе свое и страны, совершенно неспособны были удержать случайно попавшую в их руки власть и воспользоваться ею для водворения прочного порядка и для распространения своего влияния.

Первым их делом, по предложению Колло д'Эрбуа, было уничтожение королевского сана. Сделали это, не долго рассуждая, не слишком вникая в обстоятельства. «История общеизвестных преступлений Людовика XVI представляет довольно убедительную причину для этого», — сказал один из жирондистов. Действительно, удалось выставить этого добродушнейшего из людей каким-то чудовищем. При этом случае епископ Грегуар, о котором сохранилось впоследствии воспоминание как о человеке добродушном и любимом, сказал: «Короли в нравственном мире то же, что чудовище в мире физическом». Усиленные изъявления ненависти к королевской власти, искренние или только для виду, были тогда в моде. Жирондисты скоро испытали, что мода эта была опасна не только для одного короля.

Процесс над королем

Они сделали попытку ввести во Франции хотя бы некоторый порядок и остановить повсеместные грабежи и убийства. Составленный ими отряд конвента должен был охранять их во время совещательной и законодательной деятельности от вооруженной черни города Парижа. Отвращение партии к бешеным (enrages) проявилось явно. 25-го отвратительный Марат в первый раз появился на трибуне и со свойственной ему дерзостью объявил, вынув из кармана пистолет, что он тут же размозжит себе голову, ежели обвинение против него будет принято. На него только поглядели с презрением и перешли к очередным делам. Негодовали особенно на ужасы 2 и 3 сентября. Настаивали на расследовании, и не нужно было особенного ораторства, чтобы доказать, как сентябрьские безобразия позорят благородное дело свободы. Робеспьера и Дантона бранили, а они, со своей стороны, выказали большую ловкость, ускорив процесс короля.

Жирондисты не менее других были против королевства. Они гордились своими республиканскими убеждениями, призывали тени Брута, Сцеволы и тех древних героев, с которыми знакомили их трагическая сцена и легкое чтение. Явился случай выказать искренность своих республиканских убеждений. Попробуй они противиться суду над королем, постарайся спасти его, было бы легко выставить их перед возбужденной, в эту минуту полновластной, толпой якобинцев, как врагов свободы, сообщников тирана. Опасение такого обвинения было побудительной причиной к процессу короля, чудовищному с юридической точки зрения, совершенно неосновательному в международных отношениях и первостепенному по безумству в политическом отношении. Первое нападение на короля пошло от жирондистов. Один из них, некто Валазе, дерзко обратился к несчастному узнику, со свойственной тому времени ужасающей и смешной горячностью. «Лживый человек этот — на что не был он способен! — Чудовище!» Не трудно было вывести заключение, что Людовика надо судить — Людовика Капета, как называла его толпа. Из основ общественного договора вытекало: народу возможно все, даже месть над безоружным; «а всему миру будет великий пример!» Так 3 декабря говорил Робеспьер. У него хватило честности и логики настолько, чтобы сказать: «Здесь нет процесса, нет судей, а дело идет о мерах для общественного блага, о деле народной предусмотрительности». Он предполагал осуждение без суда, политическое убийство. «Его следует судить в силу революции!». «Судить короля как гражданина, — послышались слова Сен-Жюста, — самое слово это приведет в изумление холодное потомство». Решают, что судить будет конвент и избирают комиссию из 21 члена. Жиронда чувствует, что петля на шее ее начинает затягиваться. По их мнению, следует о приговоре конвента спросить народное мнение всеобщим голосованием. 10-го делал доклад Роберт Лендэ, а другой жирондист, Барбару, читал на следующий день доклад «О преступлениях и предательствах» последнего короля французов. Тогда вытребовали короля из тюрьмы, где с начала октября он терпел оскорбления. О положении его дает понятие донос одного советника общины на другого, за то, что тот, следуя роялистским наклонностям своим, снял шляпу перед королем. Предстояло решить, как принять обвиняемого? Эту часть позорной комедии разрешило веское слово мясника Лежандра: «Испугайте его гробовым молчанием».

Председательствовал Бертран Барер, самый мерзкий из подонков, выброшенных революцией. Уроженец Прованса и тогда еще жирондист, он всегда шел за господствующей партией. Позднее — сыщик, чиновник на жаловании у Наполеона и наемный шпион нескольких дворов. Окончил он свою позорную жизнь в 1841 году, 86 лет, пенсионеров Людовика Филиппа. Людовик вошел — вся внешность его показывала, как с ним обходились. «Людовик, садитесь», — сказал достойный гражданин, начавший свою карьеру пламенным роялистом. Людовик XVI был не Карл I, так же как это общество не имело ничего общего с пуританами 1648 года. Он вел себя достойно, говорил дельно, и это собрание французов не могло удержаться от трогательного волнения. Обвинительный акт, ложно составленный, был бы ничтожен и перед другим судилищем, Людовику легко было бы доказать его несостоятельность: до конституции он был властитель неограниченный, т. е. и не ответственный; при конституции ответственны были министры; принимая обвинительный акт, надо было к нему применить амнистию 1791 года. Жиронда настояла на его праве иметь защитника. Король назвал двух известных адвокатов; один из них, Троншэ как «республиканец» отклонил опасное, но и несомненно почетное поручение — имя его достойно стать в потомстве среди тех, которые в 1870 году, наперекор совету французских генералов, подавали голоса против капитуляции Седана и Меца. Старик Мальзерб, министр первых времен царствования Людовика, вызвался быть адвокатом короля вместе с Троншэ. Явилось много людей, бескорыстно предлагавших свои услуги королю — единственное отрадное явление во всей цепи этих печальных и ужасных событий. Они взяли в помощники молодого человека де Сэзэ и в 14 дней просмотрели 167 весьма объемистых актов. Главную защитительную речь 26 декабря говорил де Сэзэ. Один раз услышало правду это зависимое во всех отношениях собрание. Услыхали правдивые, серьезные доводы разума и права там, где теперь господствовали ложь и пустые разглагольствования. Потрясающее впечатление произвело окончание речи, где де Сэзэ сказал как бы надгробное слово несчастному королю: «Людовик вступил на престол 20-ти лет; в 20 лет на троне он подавал пример благородной нравственности; ни преступной слабости, ни безнравственной страсти. Народ желал освобождения от подати — он уничтожил ее; народ желал уничтожения крепостного права — он уничтожил его в своих владениях; народ желал свободы — он дал ее! И от имени этого самого народа требуют теперь… Граждане, я не кончаю, я замолкаю перед историей. Подумайте, она будет судить ваш приговор, а ее суд — суд столетий». Последовали прения; ясно выступил раскол в секте якобинцев; Робеспьер шел против Верньо. Спорили о том, следует ли выносить приговор по решению народа, appel au peuple. Жирондисты требовали этого, надеясь спасти этим жизнь королю; у них не достало смелости ответить на вопрос о виновности — не виновен. В этом случае последовательнее и в своем роде честнее были члены левой — члены «Горы», как их называли по скамьям, которые они занимали в палате. «Обращение к народу привело бы к перевороту в республике, — сказал Робеспьер, — втерлись бы умеренные, фёльанты, аристократы». Действительно, народное голосование обнаружило бы настроение истинного большинства французского народа. В самом Париже ясно было обращение к республике, потому сюда потребовали марсельскую толпу, состоявшую из сброда, прошлое которого делало их пригодными на все. Все были под страхом сентябрьских ужасов, которые могли возобновиться ежеминутно, и под этим давлением началось голосование в палате, 14 января 1793 года. На первый вопрос о виновности Людовика «в заговоре против свободы народа» последовал почти единогласный утвердительный ответ: «виновен». Из 683 только 13 человек отказались от голосования, под предлогом неимения полномочий; другие соглашались на голосование как законодатели, но не как судьи. Перешли к другому вопросу: подвергали приговор палаты утверждению народного голосования? Жиронда сделала попытку спасти короля, но единогласия среди нее не было: Барер и Сиэйс перешли к сильнейшим.

Автограф благодарственного письма, с которым Людовик XVI обратился к своим защитникам: Мальзербу, Троншэ и де Сэзэ (Тамппь, 25 декабря 1792 г.)

Ламуаньон Мальзерб, Троншэ, де Сэзэ.

Людовик.

Подписи под защитным актом Людовика XVI, переданным конвенту 26 декабря 1792 г.

От имени последовательных говорил приверженец Робеспьера, Сен-Жюст, черствый фанатик, хотя по годам молодой человек. «Судить короля как гражданина! Как удивится равнодушное потомство такому выражению! Быть королем уже есть преступление и захват. Обратиться к народу, — продолжал он очень откровенно, — равносильно восстановлению трона; из спасения тирана выйдет возобновление тирании». Вопрос об оправдании отвергли большинством 423 против 292 голосов. 16-го подняли третий вопрос — о каре. Партия распределила своих агентов с обычным искусством, и когда поставили вопрос о числе голосов, необходимых для смертного приговора, жирондисты потерпели поражение. Известный своим мужеством депутат Ланжюине, поставивший себе задачей спасти короля, требовал большинства в три четверти голосов, но порешили на простом большинстве. Голосование началось в 10 часов вечера, при слабом освещении зала, продолжалось всю ночь и весь следующий день, так как из 721 депутата, подавая голос, многие говорили речи, кто дельные, а кто и вздор. Посланцы клубов, того народа, который давно терроризировал собрание, следили и теперь за голосованием. Они сидели в своей трибуне, пили и курили. Сцена была ужасная и недостойная. Один за другим депутаты подавали голоса, некоторые обращали на себя особенное внимание. «По обязанности и убеждению — за смерть», — раздался знакомый голос гражданина Филиппа Эгалите, ci-devant герцога Орлеанского, который нашел в конвенте надежное убежище и мог продолжать тут свою позорную жизнь. Голос его возбудил чувство негодования даже в этом обществе. Послышался между прочими и резкий голос Сиэйса: «Смерть!».

Людовик Филипп, герцог Орлеанский. Портрет работы Дюплесси Берто, XVIII в.

Оказалось, что из 721 голоса 361 — за смерть; 72 — за смерть с отсрочкой исполнения приговора; 286 — за заключение в тюрьме или изгнание до подписания мирного договора, то есть с перевесом в один голос король был осужден.

Казнь Людовика XVI

Верньо, оратор жиронды, должен был объявить результат голосования: смертный приговор. Последнее голосование 20 января кончилось в 5 часов утра: 380 голосов против 310 решили казнить Капета немедленно. Убийство, не дерзнувшее коснуться своей жертвы 5 октября 1789 года и 10 августа 1792 года, совершалось теперь при посредстве палача и аппарата всенародной позорной казни.

Произошло это 21 января, утром в 10 часов, на площади Революции, бывшей площади Людовика XV. Мы не будем останавливаться на сценах прощания, приготовлениях к последнему шествию, скажем только, ввиду лживых рассказов якобинских историков наших дней, что сам палач свидетельствовал о твердости, выказанной Людовиком в его последние минуты. Гражданин Самсон полагал, что Людовик почерпал силу в своей религии, что и было справедливо. Так называемые судьи его показали остаток человечности, допустив к нему священника для духовного подкрепления, и коммуна разрешила даже отслужить мессу. Ему не была дана сильная энергия, мужественная решимость, последовательность действий, уменье овладеть революционным волнением, погубившим его. Самая чистая и искренняя вера не могла сделать из слабого и кроткого сильного и мужественного человека, какой в эти времена нужен был у власти. Вера эта могла дать и дала ему другую силу — пострадать с достоинством христианина и, следовательно, короля.

Прощание Людовика XVI с его семейством в Тампле. Гравюра на меди работы А. Кардана с картины кисти Беназека

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Продолжение войны 1793–1794 гг. Террор. 9 термидора и его последствия

Завоевания революции

Европейские кабинеты ничего не сделали и не могли ничем предотвратить ужасный исход дел во Франции. Только испанские родные, Бурбоны, сделали слабую попытку и предоставили своему послу деньги для подкупов, предлагая за жизнь Людовика нейтралитет Испании. Теперь не имела смысла война, начатая для спасения короля Франции, и она превратилась в наступательную войну против революции. Конвент выразил готовность помогать всем, желающим избавиться от деспотизма; в своих прокламациях он говорил о знамени свободы, о хартии человеческих прав, и завоевательная политика его выражалась решительными действиями. Папские области, Авиньон и Венесин, присоединены, и здесь, не стесняемая ничем, развилась вся сила якобинцев. Декретом 27 ноября Савойя была переименована в департамент Монблана; пародируя классицизм, явилась просить об этом депутация «Аллоброгов»; таким же образом явился департамент Жемаппы, а 3 января присоединена была Ницца; клуб патриотов в Майнце тоже высказывал требования. Водружали деревья свободы и открывали клубы якобинцев в пограничных кантонах Швейцарии: в Женеве, Базеле, и фраза «мир хижинам, война дворцам» приводила в восторг.

Великодушным декретом от 15 декабря конвент приказал генералам республики провозгласить во всех провинциях о верховной власти народа, об уничтожении всех привилегий, обязательств и ленных обязанностей. Самообольщение длилось не долго: вскоре выяснилось, чего хотели освободители. Камбон прямо объявил бельгийским патриотам, что требуются церковные имущества Бельгии на покрытие французских бумажных денег — ассигнаций, которых на 2700 миллионов было выдано, а оставалось на лицо только 24 миллиона — и вскоре наплыв бумажек заполонил весь рынок. Комиссары конвента не забывали и себя. Среди партии конвента, стоявшей тогда у кормила правления, почти не было людей с незапятнанным прошлым. Особенно второстепенные деятели были или прогнанные лакеи, или отпущенные за обман служащие, мошенники, клейменые воры. Дантон, со свойственным ему цинизмом, не скрывал, что он пользовался своими полномочиями комиссара конвента и воротился с туго набитыми карманами.

Война с иностранными державами

Партия была в таком положении, что стесняться ей было нечего; чтобы спасти себя, ежели не Францию, ей нужно было тройное мужество Дантона; так она и поступила. 1 февраля конвент объявил войну Англии и Голландии, 7 марта Испании, и все эти декреты проходили в конвент без прений, как обыденная раздача должностей. Последние события произвели в Англии сильное впечатление. Глава министерства, Вильям Питт, энергично принялся за подготовку к войне, хотя не желал ее, и на несколько десятилетий Англия сделалась главным противником и центром всех коалиций против Франции. Необходимость реформ чувствовалась и у них; выборы в Нижнюю палату, основанные на предрассудках и подкупе, порождали недовольствие; но земельная и денежная аристократия дружно сплотилась в защиту старых прав и разных неправд, которые они называли конституцией.

Революция во Франции пробудила новые надежды в Ирландии, где давно уже не могло быть и речи о правах; нестерпимы стали притеснения и жестокости, составились заговоры, тайные общества, следовательно — новые жертвы. Парламент одобрил требования Питта. Военный флот, главная сила Англии, был увеличен, для чего сделан был значительный заем. Для усиления сухопутной армии прибегли к обычной системе субсидий. Заключены договоры с великими и малыми державами: Ганновер, Гессен-Кассель, Сардиния, Испания, Неаполь, Австрия, Пруссия, Баден, Португалия, Дармштадт; война охватила чуть не всю Европу и линия фронта простиралась по всей границе Франции. Австрия выставила 120 000 человек, Пруссия столько же, как и в прошлом году; Россия продолжала прежнюю политику: не отказывалась от участия в коалиции, но вынуждена была держать наготове большую армию в Польше. Германская империя вступила тоже в войну, которую она объявила 22 марта 1793 года. Военная система ее не улучшилась со времени Семилетней войны; цвет юношества ее служил если не в австрийских или прусских, то в каком-нибудь чужеземном войске. В одном заметен был поворот к лучшему: в том, что северные провинции (Шведская Померания, Мекленбург, Голштиния и Гамбург) заключили военные конвенции с Австрией, которая, за известную плату, взялась выставить за них контингент войск. Мелкие государства: Италия, Генуя, Тоскана, Венеция, даже папа — оставались нейтральными. Они были наводнены тайными агентами якобинцев.

Коалиция и Франция

Против такой грозной военной силы Франция была одинока и надеялась только на неизбежные во всякой коалиции разногласия и счеты, да на свое вековое народное единство; хотя революционная горячка, овладевшая ею, то разжигала страсти, то доводила до изнеможения, но все-таки они делались силой и войско крепло. 19 февраля конвент объявил, что все мужчины в возрасте от 18 до 40 лет, неженатые, вдовые и бездетные, подлежат воинской повинности; назначили набор в 300 000 человек. Одновременно сделан был новый выпуск ассигнаций на 800 000 миллионов — единственное средство для уплаты расходов. Образован был комитет общей обороны, или «общественного спасения», и в докладе Дюбуа Крансе есть место, ясно обрисовывающее положение дел: «Вы должны перемешать оба рода войск; многочисленных волонтеров, стекающихся со всех сторон, и армейские войска, в которых процветало дезертирство, не превращая, однако, волонтеров в армию, а, напротив, армию обращая в войско волонтеров. — Беда, ежели вы не преобразуете всех солдат в волонтеров и, в то же время, не объявите военную службу обязательной для всех граждан». Так и исполнилось: принуждение обратили в свободу, а свободу в принуждение. Офицерские чины, до начальника бригады, присуждались по выбору на две трети, а на одну треть производство шло по старшинству. Тот же доклад рекомендовал изучение тактики, необходимое при недостатке образования и военной подготовки; нападение большими массами на один пункт и атаки в штыки имели будущность; таланты могли выказаться, хотя настоящее не соответствовало, по-видимому, таким громким речам.

Военные действия 1793 г., южный и восточный театры войны

Желая сделать общий обзор, мы должны разделить театр военных действий на: южный — Альпы, Пиренеи; восточный — Верхний и Средний Рейн; северный — Бельгию, Голландию и, наконец — западный, под которым обозначим проявившееся внутри Франции контрреволюционное движение, преимущественно в департаментах, прилегающих к Атлантическому океану. О южном театре почти нечего сказать за целый год. Поддержанное богатыми приношениями католиков, испанское войско оттеснило незначительный отряд французов до Байонны, но это решающего влияния не имело. На Среднем Рейне командовал австрийцами генерал Вурмзер, а пруссаками герцог Брауншвейгский, недоверчиво следивший за движениями австрийцев, желавших захватить Эльзас для себя. Взятие обратно Майнца было здесь главным успехом. Импровизированная Рейнская республика, или клуб, который при наступлении опасности захватил правление в свои руки, послал в марте депутацию в Париж, предлагая присоединить Майнц к Франции. В депутации этой был знаменитый путешественник и натуралист Георг Форстер.

Возможен ли строгий суд над людьми, находившимися под влиянием обманчивых обольщений и при жалком политическом состоянии империи! Было слишком поздно для присоединения, осада началась и 22 июля город должен был сдаться на капитуляцию. Французы вышли с оружием; с ними спаслась и часть клуба. Понятно, что те самые люди, по малодушию которых город перешел к Франции, жестоко мстили теперь тем, кто, хотя и неуспешно, но исполняли долг свой, кто добровольно или по принуждению подчинился французским порядкам. После этого наступила приостановка военных действий. 14 сентября пруссаки разбили французского генерала Моро при Пирмазене; 13 октября австрийцы, под начальством Вурмзера, взяли приступом Вейсенбургскую линию. С 28 до 30-го герцог Брауншвейгский одержал победу при Кайзерлоутерне. Раздоры и недоверие мешали извлечь из побед возможные выгоды, и год окончился возвращением за Рейн (30 декабря).

Северный театр войны

На севере важные военные действия велись с переменным счастьем. В феврале Дюмурье с успехом проник в Голландию. Но он потерпел 1 марта сильное поражение от союзного войска, под начальством принца Кобургского, при Альденговене и 18-го при Нервиндене, на запад от среднего течения Самбры. Дюмурье был крайне недоволен ходом дел в Париже. Ясный ум его с негодованием относился к политическому хаосу, господствовавшему во Франции. Восстановление королевства было невозможно при Людовике XVI, к которому он сохранил уважение до конца; но его уже не было, а в войске Дюмурье был юноша, которому действительно судьба сулила корону. Это был герцог Шартрский, Людовик Филипп, сын того несчастного человека, который, как гражданин-Egalite, должен был теперь положить свою презренную голову на гильотину. Остается спорным, в пользу ли его, или другого кого, замышлял Дюмурье совершить переворот, при помощи армии, против революции и возвратить Франции конституционное королевство. Он открыл свой план принцу Кобургскому — идти на Париж и положить конец владычеству якобинцев. Но в Париже ему давно не доверяли, да и Дюмурье не особенно таился. Конвент решил арестовать его и послал для этого несколько комиссаров, которых Дюмурье арестовал в свою очередь; однако же войско отказалось от своего главнокомандующего и, подобно Лафайету, Дюмурье вынужден был бежать. Беглецом явился он перед неприятельскими форпостами вместе с юным герцогом Шартрским (4 апреля). Коалиция отказалась от их услуг; при грубых, методичных правилах ее стратегии, она не умела воспользоваться губительными раздорами в неприятельском лагере. По тем же правилам стратегии она не воспользовалась и прямым следствием победы — отчаянным положением противника.

Генерал Дюмурье. Рисунок и гравюра работы Дюплесси-Берто, выполненные в VI г. республики

Вместо того, чтобы идти со всеми силами в Париж, выжидали, пока герцог Йоркский с англичанами (образовавшими правое крыло большой наступательной армии) приступит к осаде Дюнкирхена — дело очень второстепенное, сравнительно с великой главной задачей. Французскую границу действительно перешли, крепости Кондэ и Валансьен пали в июле. Взяты они были именем императора, так как в планы Австрийского двора входило расширение владений в эту сторону как плата за военные издержки. Французские историки не берут на себя труда объяснить то, что с военной точки зрения, т. е. по понятиям самого простого человеческого взгляда на великие военные события, кажется непростительной нелепостью. Они твердо держатся легенды, которая может только затемнить грустную и позорную страницу истории, будто революционная энергия и образ действия людей террора спасли Францию: давно доказана ложность этого мнения. Коалиция безвозвратно упустила время, парализованная препятствиями, которые называют «дипломатическими», — препятствиями, происходившими от той грубой жажды политического захвата, которой отличается восемнадцатое столетие.

Западный театр войны. Вандея

Эти обстоятельства были причиной и другого странного, непонятного явления: почему в то время союзники не оказали никакой поддержки анти-якобинскому элементу в самой Франции? Когда господствующая партия хотела кого ограбить или убить, всегда служило удобным предлогом обвинение заподозренного в тайном заговоре с иностранцами, с Кобургом, Брауншвейгом или что он подкуплен Питтом. В действительности, коалиция ничего не делала в этом отношении. Нам со стороны ясно видно, какое ничтожное меньшинство возложило свое кровавое ярмо на целый французский народ; трудно понять, почему протестующая часть народа не сплотилась единодушно, не возмутилась, не поднялась разом; но, не надо забывать, что протестующие лишились через эмиграцию сильных руководителей, а масса народа трудящегося была сбита с толку терроризмом.

Целой областью владела контрреволюционная сила только в Вандее, той своеобразной местности на юге от Луары, между Пуатье, Туром, Рошелью и Нантом, которая перерезана оврагами, поросшими терновником, и волнообразной равниной спускается к океану. Феодальные порядки, ненавистные Франции, сохраняли здесь свой первобытный смысл и прекрасный патриархальный характер; земля делилась на множество мелких хуторов, с владельцами которых, своими арендаторами, барин стоял в близких личных отношениях и жил в такой же простоте нравов, как они. Поселяне были, в лучшем смысле, хорошие католики. Священники — люди простые, но в большинстве безупречной жизни, руководили умами и понятиями своих прихожан, которых не коснулись новые понятия литературы и contrat social. Революция и ее нововведения, на которую всюду смотрели — совершенно справедливо — как на облегчение и освобождение, здесь возбуждали только недоверие и отвращение. Феодальные ренты, уничтоженные 4 августа, продолжали выплачивать. Когда с введением новой организации надо было избирать мэров, тут попросили дворян взять на себя эти должности.

Отказавшиеся от присяги священники только здесь нашли убежище от грубых преследований, хотя масса католического народа признавала только их истинно католическими. Обнаружилось восстание в марте 1793 года, когда, после казни короля, потребовали и здесь приведения в исполнение закона о наборе 300 000 человек. За белое знамя старой королевской Франции, за несчастного ребенка Людовика XVII, находившегося в руках грубой власти, поднялось восстание, а предводителями были господа, пользовавшиеся всеобщим доверием, и несколько выдающихся людей из среды самого народа: извозчик Шателино, охотник Стофелэ и другие. Пламя восстания охватило восточную часть, называемую le bocage, страну кустарников, как западная, морская часть, испещренная болотами и каналами, называлась le marais. До июня счастливо сопротивлялись они, в пересеченной, но хорошо им знакомой и родной местности. Для строевых колонн и орудий синих (так называли здесь войско конвента) местность эта представляла трудноодолимое препятствие, тогда как недисциплинированные, но воодушевленные и хорошо руководимые храбрецы-вандейцы пользовались всеми выгодами: удобство нападения и защита при отступлении.

Якобинцы у власти

В нашем рассказе приходится вернуться к внутреннему развитию революционного движения. Считали четвертый год свободы, давно сделавшейся пустой фразой, а теперь все более и более принимавшей образ страшной тирании. Народ работящий, честный, составляющий силу государства, давила олигархия, состоявшая из горячих голов, сбитых с толку, из лентяев и преступников всякого рода. Хлопоты с паспортами были только скучны — никто в Париже не смел покинуть города без свидетельства о разрешении выезда от своей секции; но в этом была не вся беда. Принудительный налог на частные дела; на каждом доме вывешен был список живущих в нем; достигшие восемнадцатилетнего возраста должны были иметь при себе карточку с удостоверением патриотических убеждений, civisme. 20 марта опять произведено было множество арестов в Париже, соответственно то же делалось в департаментах, с той разницей, что там клубы действовали еще более неограниченно, чем в Париже, и все делалось с большим шумом. Обманчивые речи о всемогущем народе имели полную силу в провинции. Слова эти освобождали людей революции от повиновения, кто бы его ни потребовал во имя закона: мэр, которого сам приход избрал, директория департамента, министр в Париже, хотя бы сам конвент! Дозволено было все: грабеж, обыск домов днем и ночью, самое гнусное убийство сограждан. Достаточным предлогом было обвинение, даже одно подозрение в том, что называли участие в заговоре, даже одно сочувствие противникам свободы. Затем такого заподозренного подвергали осуждению и истязанию исступленной толпы, отуманенной неожиданной властью и упоенной звуками революционных фраз. Со времени сентябрьских убийств всякому, кто не разделял привычек простого народа, ежеминутно грозил нож. Для защиты от подозрений оставалось только быть санкюлотом, циником в обхождении и внешности.

Большинство конвента и руководители его, принадлежавшие к образованному обществу, почувствовали, что наступил крайний срок положить предел усиливающейся анархии, общему разложению и установить какой-нибудь порядок. Новейший французский историк этого времени, Г. Тэн, вводит нас в рабочий кабинет тогдашнего министра внутренних дел Ролана и дает нам заглянуть в дела, ежедневно поступавшие, со всех концов Франции, о жалобах на вопиющие насилия, о слабости власти, о мучениях, которым подвергались отдельные личности. Самый значительный из правителей, Дантон, чувствовал необходимость сильной власти. Он не поддавался негодяям, которыми пользовался, но которых презирал. Напрасно жирондисты отвергли его попытку соединиться с ними; у него было именно то, чего им не доставало; в его руках была власть, он умел начать дело, имел влияние на чернь и разделял чувства республиканской партии; не пристала им и чрезмерная брезгливость к человеку, руководившему сентябрьскими убийствами, так как у них на совести было немало крови, хотя они не сами проливали ее. Люди 20 июня, 10 августа, 2 и 3 сентября переложили, только по-своему, благозвучные слова жирондистов об убийстве, тиранах и так далее. Нельзя было терять времени. Самодержавный народ трибун, секций, общинных советов заметно овладевал всем. По предложению Дантона, 10 марта установлено было новое чрезвычайное судилище: революционный трибунал для суда над подозрительными, которыми снова наполнились все тюрьмы. Закон гласил, что девять человек, не стесненных никакими определенными судебными формами, будут присуждать к смерти всякого искусителя народа. Совершенно неожиданной победой было постановление конвента, что судьба и присяжные назначаются им. Это давало Дантону возможность достигнуть диктатуры, которую он считал необходимой ввиду положения дел за границей. Несомненно, что его диктатура была бы меньшим из зол.

Дантон и жиронда

К сожалению, измена Дюмурье нанесла жестокий удар жиронде. Он числился в их партии, хотя в действительности этого не было; крайняя революционная журналистика, всемогущая теперь, удвоила ядовитые нападки. Она не переставала напоминать этому одичалому обществу об измене Дюмурье и то, что в ее глазах было самым тяжелым преступлением, о желании жирондистов спасти короля. Задор прессы да старая злоба на человека, сентябрьскими убийствами опозорившего благородное дело идеальной республики, спутало их и, надо сказать, мудрено было войти в соглашение с таким человеком, как Дантон. Они напали на него в конвенте, обвинив, по обычаю того времени, в измене республике, а он, в страшном гневе, ответил таким же нелепым встречным обвинением. Раздор этот дал перевес партии «Горы» и ее главе Робеспьеру; к ним примкнул и Дантон. 6 апреля сделан был важный по последствиям шаг: централизация исполнительной власти, установление комитета общественного спасения из 9 депутатов и из 9 кандидатов с широкими полномочиями надзора за министрами и чиновниками. Первые выборы дали решительное большинство сторонникам «Горы». Обычный способ, употреблявшийся против монархии, направили теперь против жиронды. Ораторствовали против апеллантов, федералистов, заговорщиков, изменников. 15 апреля явились депутаты 45 отделений (section); из их шумных собраний давно удалились все порядочные люди. Под предводительством мэра Паше они требовали предания суду 22 депутататов-жирондистов; всюду призывали к восстанию, а где и прямо к убийству. Еще раз отклонили нападение и отвергли петиции. 13-го жиронде удалось провести постановление об аресте Марата, но эта победа была только кажущейся.

Полусумасшедшему Марату это придало значение, которого он вовсе не имел, так как революционный трибунал признал его невиновным, а партия сделала его предметом смешного поклонения. Дантон еще раз попробовал с ними сблизиться. Гауде предложил 18 мая, во-первых, немедленное уничтожение общинного совета, т. е. уничтожение правления столичной черни, и, во-вторых, сообщение этого решения департаментам, где оппозиция только и ждала такого ободрения для сопротивления постыдному господству клубов. К сожалению, дело было плохо подготовлено; Барер не знал еще, откуда подует ветер, и предложил среднюю меру: установить комитет дознания из 12 членов. Предложение его приняли и выбор пал на жирондистов. Они попытались распространить свою власть дознания на сентябрьские события; это окончательно оттолкнуло от них Дантона, примкнувшего к своим и к Робеспьеру. Тем временем 21 член действовали довольно энергично; они велели арестовать негодяя Гебера, издававшего уличный листок «Le риге Duchesne». Это вызвало волнения между радикалами; депутации требовали от конвента освобождения этого примерного гражданина. По этому случаю президент жирондистов Инард ответил высокопарно: «Грядущие века будут тщетно искать на берегах Сены то место, где стоял Париж, ежели город этот осмелится оказать сопротивление нации!» Такие громкие слова принимались теперь за геройские дела.

Жак. Р. Гебер, прозванный «папашей Дюшеном». Рисунок с натуры работы Габриэля

Дикие сцены повторялись, и однажды мясник Лежандр бросился с пистолетом на храброго президента собрания янсенистов Ланжюинэ. Силе якобинской черни жиронда не противопоставила правильно организованную силу порядка, и так наступил решительный день, подготовленный собраниями якобинцев. Дантон теперь явно присоединился к ним. Было воскресенье, 2 июня. Били в набат; якобинские части национальной гвардии (остальные давно покинули ее) вместе с санкюлотскими батальонами, достойно предводимые клейменым преступником, пьяницей Генрио, собрались перед дворцом Тюльери, где заседал конвент, и преградили все подступы. На требование удалиться, Генрио отвечает отказом. Среди всеобщего волнения в зале Барер, нашедший своевременным присоединение к сильнейшей партии, предложил конвенту выйти в полном составе и испытать свою самостоятельность. Это исполнили; с президентом во главе двинулось собрание представителей высшей власти Франции. Генрио не обратил на них никакого внимания; тому сброду, который он вел, казалось пустой болтовней всякое сопротивление их анархистским стремлениям; он велит своим людям заряжать ружья и требует именем народа 34 человека виновных, а Марат, во главе части этого народа, предлагает конвенту вернуться к своему посту. Всемогущий воле собравшейся тут черни беспрекословно повинуется собрание представителей Франции, и, без дальнейшего сопротивления, утверждает требование Кутона об аресте 22 вновь заподозренных народом депутатов и 12 членов из комитета дознания. Все это были лучшие имена жиронды — Вернио, Бриссо, Гуадэ, Петьон, Барбару, Ланжюинэ и другие.

Падение жиронды. Бунты

В то время, как «горцы» достигали полного господства, содрогания в департаментах указывали, что настроение Франции, что совесть народная возмущена непрестанным пролитием крови, — виной, которая падала на всю Францию. 13 департаментов бунтовали. В Лионе, 29 мая, победила партия порядка и захватила городскую ратушу; захватили некоего Шалье, жестокого якобинца, и казнили 8 июля. Главными опорными пунктами были Кальвадос и город Кан — центр либерального и конституционного возбуждения, как Вандея — центр роялистского. 13 июля кинжал экзальтированной республиканки из Кана, Шарлоты Кордэ, поразил отвратительного тирана дня, чудовищного Марата. В его квартире, rue de lecole de Medecine, она нанесла ему тысячу раз заслуженный им смертельный удар. Все, кроме сообщников, признают, что низость и порок, безобразие душевное и телесное делали из него воплощенного дьявола. Он имел бесстыдство принять гражданку, сидя в ванне. Исполнив свой замысел, она спокойно дала себя арестовать и с тем же спокойствием пошла на смерть.

Жан-Поль Марат. Гравюра работы Бриссона с картины кисти Бозэ

Шарлота Кордэ. Гравюра с портрета того времени

Шарлота Кордэ по дороге на эшафот. Гравюра с рисунка XVIII в.

Кордельеры устроили своему божеству отвратительное погребальное торжество, сопоставили его с Христом. «Ежели Иисус был пророк, то Марат — божество», — так заключил один из ораторов, вполне в духе современного радикализма.

Убийство Марата. Усиление терроризма

Движение в духе, противном якобинству, служило только к усилению кровавой решимости партии «Горы». Тщетно искать тут политических причин, хотя бы превратных. Чернь партии, заметно более развращенная чем в начале революции, убивала по привычке и для грабежа. Очень удобно было обозвать богача предателем свободы, врагом народа. Сколько-нибудь заметные руководители должны были идти все далее, остановиться было невозможно; всякий поворот к порядку был для них гибелью.

Общество должно было защищать такие ценные приобретения: низшее — наворованное добро ограбленных; высшее — захваченные должности и государственные доходы, которые они поделили между собой, как добычу. Вся власть была в руках клуба якобинцев. При новом избрании комитета общественного спасения, 10 июля, выбраны были исключительно сторонники Робеспьера, несколько человек из окружающих Дантона и провансальца Бертрана Барера. По малодушию, он брался говорить фразы в защиту жестокого пролития крови. В те дни составили «конституцию 1793 года». Общее право голоса, единое собрание, исполнительный совет — не стоит останавливаться на этом, так как всякий закон в применении объяснялся якобинцами согласно выгодам народа. Министерства были вскоре заменены комиссиями по различным делам.

Марсель, Лион, Тулон

Восстание в Кальвадосе, куда отошел Дантон, скоро усмирили войска конвента. Бежавшие туда из Парижа главы жирондистской партии должны были спасаться дальше; терроризм побеждал всюду. В Марселе 23 августа партии дошли до столкновения. Монтаньары («горцы») победили и открыли ворота генералу конвента. Несколько долее держался Лион, под начальством роялиста Преси. 22 августа войско конвента начало страшную бомбардировку, продолжавшуюся чуть не месяц. Съестные припасы истощились. С 2500 человек Преси сделал отчаянную вылазку и пробился едва с 50 человеками. На следующий день, 9 октября, в город вступили осаждавшие. Отсюда войско конвента направилось на Тулон для усиления отряда, осаждавшего этот город. Восстание имело тут чисто роялистский характер. Город и порт были открыты англичанам, в руки которых попали таким образом флот и военные запасы громадного арсенала; признали Людовика XVII, накололи белую кокарду и усилили гарнизон 4000 испанцев, столькими же неаполитанцами и 2000 пьемонтцев. Осада эта знаменита тем, что позднейший усмиритель революции — Наполеон Бонапарт — принимал в ней участие еще юношей 24 лет. Он был артиллерийский офицер в 12-тысячном отряде неспособного Карто, одной из тех креатур дня, которые всегда надеются, что гений революции внушит им в данную минуту то, что их уму непостижимо. Как все искатели карьеры, молодой человек держался господствующей партии. Орудия, которыми он командовал, назывались «батарея горы» и «батарея санкюлотов». Дело не двигалось, пока не подошли подкрепления из-под покоренного Лиона и главное начальство не перешло к Дюгомье, одобрившему план Бонапарта — взять сначала форты Мюльграв и Мальбоскэ и тем прорвать оборонительную линию: осажденные не выдержали огня; 17 и 18 декабря отплыли англичане, взяв с собой больных, военные запасы и 15 000 человек, которых они спасали от великодушия якобинцев, и французские корабли, сколько можно было их увести под огнем победителей. Из 31 линейного корабля и 25 фрегатов, французам осталось только 12 линейных судов и 18 фрегатов. Республиканцы вступили в город 19 декабря.

Вандея

Пала в это время и Вандея. Восставшие, которым содействовала сама природа страны, нанесли целый ряд поражений войску конвента, которому трудно было действовать замкнутыми колоннами и тяжелыми орудиями. Но в июне пал под Нантом самый искусный предводитель Вандеи Шателино, и вандейцы потерпели поражение. Нападения приостановились, а когда, вследствие необыкновенно выгодной капитуляции Майнца, конвент мог воспользоваться храбрым гарнизоном этой крепости, под начальством Клебера и других талантливых генералов, счастье повернуло в другую сторону. Война приняла ужасный характер. В прокламации к западной армии конвент говорил: «Солдаты свободы, разбойники Вандеи должны быть уничтожены до конца октября». Огнем и мечом война продолжалась, и дошла до того, что как в королевской католической армии, так и в армии свободы без милосердия убивали пленных. 17 октября, под стенами Шолье, на левом притоке Луары, нанесен был удар, казавшийся окончательным. Говорун победоносной партии в Париже, Барер, говорил: «Вандея более не существует». Вся надежда вандейцев была на движение по правому берегу Луары, где ожидали высадки англичан. Воодушевление первого времени исчезло, потому что люди скоро дичают в такой войне. Один из благороднейших борцов, Боншан, смертельно раненный в последней битве, с горестью сознался, что боролся против дурной партии, но не за правое дело. Умирая, он еще спас жизнь нескольким тысячам пленных. Новый предводитель, потомок древнего рода, Ларошжакелен, составил план двинуться на север, завладеть приморским городом Гранвиль и ожидать там помощи англичан. Все было тщетно, их отбили. При Ле-Мансе, месте решительной битвы, синие, предводимые Марсо и Вестерманом, опять настигли их 12 декабря 1793 года, и окончательно разбили. 15 000 вандейцев были убиты на поле сражения, а взятые в плен расстреляны — бессердечный Россиньоль был в лагере победителей. Около 12 000 человек, способных носить оружие, двинулись обратно через Луару, где на челноках спаслось небольшое число их. Остальные рассеялись или пали в разных стычках. Разбойничьи шайки продолжали грабить, протестуя против нового порядка вещей; восстание не было подавлено окончательно и при удобном случае возобновилось.

Великий террор

К концу 1793 года революция всюду осталась победительницей и о непосредственной опасности республике не могло быть речи; но еще менее думали о милосердии и кротости. Без цели и без жалости пролитая кровь требовала все новых жертв, и теперь терроризм вступил в самую дикую стадию свою со свойственным всякому деспотизму чувством недоверия и страхом, и не под давлением опасности, что могло бы несколько оправдать его: буйствовало самое отвратительное из всех неудавшихся правительств, когда-либо имевших власть над равными себе людьми. Красноречивый английский историк выражает ужасы тех дней такими словами, которые останутся вечным памятником позора Бареру, этому худшему из худших в том жалком сборище, которое опозорило прекрасное дело свободы на многие десятилетия: «настало то странное время, которое известно под именем террора, — настали дни, когда самый жесточайший суд руководствовался самыми строгими законами; дни, когда сосед не смел поклониться соседу, читать молитвы, причесать волосы, опасаясь совершить смертельное преступление; дни, когда шпионы были за всяким углом, гильотина уставала работать, когда тюрьмы были набиты как корабль, нагруженный невольниками, когда каналы, полные крови, выливались в Сену, когда повинны были смерти — племянник капитана королевской гвардии или сводный брат доктора Сорбонны, всякий высказавший сомнение в ценности ассигнаций, или державший у себя экземпляр памфлетов Бёрке в запертом столе, или смеявшийся над якобинцем, принявшим имя Кассия или Тимолеона, или назвавший пятую санкюлотиду старинным суеверным названием Матвеева дня.

В то время, как телеги, нагруженные жертвами, тянулись по улицам Парижа, проконсулы, посланные верховным комитетом в департаменты, доводили там жестокость до размеров, и в столице невиданных. Нож смертной машины подымался и опускался слишком медленно для их кровавой работы. Длинные ряды пленных расстреливали картечью, переполненные людьми барки топили в реках. По всей Луаре, вниз до Сомюра, стаи ворон и хищных птиц питались… Ни возраст, ни пол не находили пощады. Сотнями надо считать число юношей и семнадцатилетних девушек, убитых этим достойным проклятия правительством. Грудных младенцев, оторванных от матери, перекидывали с пики на пику… Нескольких месяцев было достаточно, чтобы низвести Францию на уровень Новой Зеландии».

Лионские убийства. Гравюра с рисунка XVIII в.

Действительно, трудно составить себе понятие о Франции тех дней, первого полугодия 1794 года. Подонки населения, грубое, необразованное во все времена и всюду варварское, достигло вдруг власти и удержало ее настолько, что успело прибавить к низости и подлости рабства всю низость и порочность властительства. Это было самое невыносимое правление черни, руководимое фанатиками без сердца и без разума — фанатиками, которые сами под влиянием нескольких фраз и отвлеченных понятий убивали, чтобы в крови новых жертв потопить своего мстителя и заглушить угрызения совести. Чаще всего побудительной причиной убийств была трусость; при всеобщем опьянении надо было убивать, чтобы самому не попасть в подозрительные. Господствовал формальный нигилизм, дух разрушения, не спрашивавший, что разрушается. «Долой дворянство, и тем хуже добродетельным, ежели они существуют». «Гильотина действует во всей республике, постоянно. Для Франции достаточно пяти миллионов жителей». Смешно было, когда старались искоренить все старые воспоминания и при этом с полудетской, полубесовской злобой и ненавистью шли против Церкви и христианства; переименовывали улицу Сен-Дени в улицу Пи; приходилось слышать о гражданах Анаксагоре Шометт, или Анахарсисе Клотсе, или Гракхе Бабёфе; один законодатель конвента спрашивал у другого экземпляр законов Миноса, книгу, которую он не мог найти в библиотеке; в Страсбурге, ночной сторож, патриот, старинную песнь ночных сторожей «Хвалите Господа с небес» переделал в «Хвалите Бога-гражданина» — все это было относительно невинно, равно как и переворот в летосчислении.

Вместо маститых тысячелетий, повели летосчисление от эпохи мнимого освобождения: первый революционный год начался с осеннего равноденствия, 22 сентября 1793 года. Двенадцать равных месяцев (Vendemiare, Frimaire, Brumaire и т. д.) составляли три декады Примиди, Дюоди, Триди и шесть добавочных дней, названных санкюлотидами и предназначенных для самых нелепых празднеств. Некоторые нововведения оказались разумны и прочны, как например, применение децимальной системы к монетам, мере и весу. И снова началась травля на подозрительных — настоящих аристократов, того, что как называли революционеры, не существовало. 5 сентября 1793 года можно назвать началом систематического или организованного террора. Депутация секций и совета общин обычным образом явились в конвент с требованием такого террора. Революционная армия в 6000 человек и 1200 человек артиллерии, хорошо оплаченный трибунал и эшафот — все это, передвигаясь с места на место, должно было искоренить во всей Франции заговорщиков против революции. Закон против подозреваемых появился 17-го: достаточно привести третий параграф его, по которому «подозрительным» признается всякий, кто не получил свидетельства гражданской благонадежности, а недостойным этого драгоценного документа делался всякий, кто отказывался или затруднялся подписать кровавую петицию санкюлотов своей сессии.

Заседание революционного комитета во время разгула террора в Париже. Гравюра работы Карла Шлейха с рисунка Флагуара

Революционный трибунал работал теперь энергично и почти ежедневно посылал на смерть большее или меньшее число лиц без дальних формальностей, после краткого допроса, а часто и удостоверив только личность. 28 августа пал Кюстин, тот самый, который завладел Майнцем, но имел несчастье быть маркизом. Перед этим, единственным в своем роде, судилищем явилась 16 октября «вдова Капет», несчастная королева Франции. В истории мало таких ужасных примеров превратности счастья! Сраженная непомерными страданиями, она едва отвечала на предложенные ей вопросы. Ее судьи на этом допросе превзошли до такой степени всякую меру низости, что даже публика стала роптать.

Точный снимок и перевод письма Марии Антуанеты к принцессе Елизавете Бурбонской, сестре Людовика XVI; писано в Консьержери, 16 октября 1793 г., в 4:30 утра. (Письмо это было обнаружено среди бумаг Робеспьера).

«Пишу Вам, сестрица в последний раз. Меня только что осудили, но не на позорную смерть (она позорна только для преступников), а на воссоединение с Вашим братом. Невинная, как и он, я надеюсь проявить ту же твердость духа в последние минуты. Я спокойна, как бывают спокойны люди с чистой совестью. Глубоко сожалею, что приходится покидать моих бедных детей — Вы знаете, что я только для них и жила!

А Вы, добрая и милая сестра моя, Вы, которая ради дружбы с нами, ради того, чтобы быть с нами, пожертвовала всем — в каком положении я Вас оставляю. Во время суда я узнала, что дочь моя была разлучена с Вами. Увы, бедные дети! Не смею ей писать, зная, что она не получит моего письма. Сомневаюсь даже в том — получите ли Вы это письмо…»

Точный снимок подписи башмачника Симона, на протоколе заседания в Тампле (26 октября 1793 г.), где было выслушано заявление мальчика Луи Капета.

Точный снимок подписи Луи Шарля Капета на протоколе заседания в Тампле, 6 октября 1793 г.

Четырьмя днями позднее, 20-го, начался допрос захваченных жирондистов. Прения длились пять дней, окончание можно было предвидеть. Разные чувства возбуждают эти жертвы, они со своей стороны пролили немало невинной крови, и без чистого патриотизма или серьезного сознания своей гражданской ответственности, они содействовали возвеличению того братства, которое теперь поглотило их. Идеализм нового духа времени, которому они посвятили себя, придал им все-таки известную силу духа: когда их уводили от трибунала, осудившего их, они, истинные французы, запели марсельезу, гимн против тирании. Последнюю ночь, которую они провели вместе, они ободряли друг друга, некоторые были даже веселы ввиду смерти, особенно горькой для них. 31-го пали Бриссон, Жансонне, Вернио, Дюко, всех 21; пророчица их, госпожа Ролан, пала 10 ноября и выказала большую твердость. Даже те члены партии, которым удалось спастись от руки палача, кончили, большей частью, печально. Недалеко от Руана, на шоссе, нашли тело Ролана, который закололся шпагой; ученый Кондорсе принял яд. Его, как и многих других, в эти смутные времена, судьба и желание играть роль отвлекли от наук, и попав в этот водоворот, он не мог из него выбиться. Гуаде и Барбару казнены были в Бордо. На поле, близ Гаронны, нашли тело Петьона, растерзанное волками. Герцог Орлеанский не хотел отстать от своей партии и пал 6 ноября. По-видимому, он шел на смерть с тем чувством отупения, которое все чаще и чаще замечалось в жертвах и от которого самим властителям становилось жутко. 12-го последовал за своими товарищами доблестный Бальи, первый президент национального собрания, в первые, чистые дни искаженного теперь движения. Преступление его состояло в том, что он применил военный закон 17 июля 1791 года и что он дал показания, благоприятные королеве. Очищение клуба якобинцев доставило новые жертвы 29 ноября. Сделано это было по требованию Робеспьера, и один из последователей и приверженцев его не дурно придумал, в виде правила нравственной оценки — ставить вопрос: «Что бы ты сделал, чтобы в случае антиреволюционного движения быть достойным смерти?» Новая Франция была на пути вообще принять этот вопрос за право на существование. А между тем общинный совет предписывал переворачивать в печах изразцы, на которых были изображения лилий, гербов и всего, что напоминало уничтоженный порядок вещей, и сжигать гобелены с королевским именем. Зная состав коммуны, нечего удивляться и тому, что совещались, не подлежит ли сожжению королевская библиотека на улице Ришельё? Борьба шла против всего, что выдвигалось из общего рядового уровня, к какой бы области оно ни принадлежало: было ли это научное приобретение или чудо искусства. Предлагали разрушить все колокольни, и вероятно тогда же невежды в Эльзасе толковали об уничтожении Страсбургского собора.

Отмена христианства

С особенной злобой направилась эта недостойно кощунственная борьба на религию, которую старались заменить пародией поклонения божеству разума. В день, когда вели на смерть госпожу Ролан, недалеко оттуда, в церкви Богоматери, совершалось празднество разума. В церкви воздвигнут был алтарь философии, и женщина изображала воплощенный разум. При этом Анахарсис Клотс декламировал: «Во всеуслышание восклицаю, что нет иного бога, кроме Природы, иного повелителя, кроме рода человеческого, кроме божественного народа. — Граждане, настало время уничтожить религию. — Человечество сожгло свои помочи». Ораторство это не спасло Клотса от гильотины, когда Робеспьер нашел его неудобным. Вспомнили, что он уроженец Пруссии, барон, имел 100 000 франков дохода. Конвент находился во власти тиранов трибуны и давно отвык от свободных речей, даже от выражений неудовольствия; его задача состояла теперь в том, чтобы превращать в декреты и законы то, что подготовляли властители дня.

13-го ноября духовенство получило предписание отказаться от христианства, в чем всенародно в своем округе уже отрекся конституционный парижский епископ Гобель. Церкви Св. Рока и Св. Германа очистили 21 ноября, нагрузили на ослов церковные сосуды и доставили в конвент. Нечего и говорить о том, что множество драгоценностей исчезло при таких удобных предлогах для самого беззастенчивого грабежа. Колокола церковные смолкли, и отныне комиссар коммуны провожал на кладбище тела умерших. После величественных обрядов, глубокомысленных таинств или строгой простоты богослужения, жалкой и ничтожной заменой этой веры были: деревья свободы, красные шапки и подобные нелепости, описывать которые не стоит. Когда всеми духовными силами народа овладел какой-то страшный бред, все приняло отпечаток пошлости и безвкусия. Полное понятие о празднике 10 августа можно себе составить, читая, что суть праздника состояла в выпускании из клеток 3000 пойманных птиц, с трехцветными лентами на ногах и надписью: «Мы свободны, подражайте нам!» С другой стороны, придирчивая в мелочах полиция — ее и жандармов преобразовали, но можно себе представить, какими элементами пополнили — проникла в старинное убежище французской свободы и французского веселия, в театр, и запретила, между прочим, пьесу «Кай Гракх», за то, что при словах «законы, а не кровь», публика выразила шумные одобрения. То же случилось при словах Брута: «Надо быть тираном, чтобы по одному подозрению остановить римлянина» (arreter un Romin sur de simples soupcons — c'est agir en tyran). Трагедию Вольтера «Брут» вычеркнули из репертуара. Впрочем, театры посещались, как и в лучшие дни; хотя нам и трудно представить себе это, но жизнь массы населения шла обычным путем.

Бракосочетание во Франции времен первой республики. Гравюра работы Леграна

Департаменты

В департаментах было чуть ли не хуже, чем в Париже, так как там всякий негодяй бесчинствовал по-своему. В утешение должно указать, что отчеты комиссаров конвента бывали часто преувеличены, из желания выслужиться пред тогдашними властителями. Все-таки это были исключения, а общее положение было ужасно. Побежденные города Франции — Лион, Тулон, Марсель, Вандея — прежде всех испытали значение слов Барера: «Идти войной на свободу». Вспоминается судьба города Капуи, отделившегося во время большой войны, в дохристианскую эру (212 лет до Р. X.), от Рима; в сравнении с тем, что произошло теперь, обхождение того времени кажется человеколюбивым и милостивым. Лион приговорен был декретом 12 октября к разрушению. Самое имя его было уничтожено и уцелевшим домам дали название Ville affranchie. На лугу близ Анжера расстреляли картечью разом 2700 жертв.

Массовые расстрелы в Лионе 14 декабря 1793 г., проведенные по приказу Колло д'Эрбуа. Гравюра по рисунку работы Швебах-Дэфонтэна

Во французском языке не нашлось слов для небывалых ужасов и его обогатили новыми выражениями: митральады, фюзильады, нуаяды. [1] Всю Вандею окружил широкий пояс пламени: деревни и хлебные запасы исчезли в пламени. Не удивительно, что весной 1794 года во многих местах, под страхом быть расстрелянным, принуждали людей обрабатывать поля. Убийства сопровождались столькими преступлениями, что Европа с негодованием отвернулась от этих людей крови, которые, по меткому замечанию Маколея, в шесть месяцев совершили больше злодейств, чем все короли — Меровинги, Каролинги, Капетинги в шесть столетий! Восстание против ненавистного и устаревшего положения целой Франции и большей части Европы 1789 года нельзя осуждать, с пристрастием партии, потому только, что властью временно завладели дурные элементы. Нельзя также безусловно винить характер французов за эти ужасы. Громадное большинство населения с проклятиями подчинялось дикому господству сравнительно небольшой партии.

Самим тиранам становилось жутко от той ледяной холодности, с которой их встречали в Париже. Только горсть нищих, оплачиваемых по двадцать четыре су ежедневно, рукоплескала палачу. Французские историки и неосновательные радикалы других народов приписывали прежде так называемой энергии терроризма честь спасения Франции от нашествия иноземцев. Немецкие, а за ними и французские исследователи доказали, что заслуга, которую приписывали этим дикарям, просто миф. Францию спасли постепенно достигавшие все большего значения благородные элементы и сознание силы национального единства, развившееся наперекор слепому неистовству, а также нерешительность, отсутствие единства и отжившая военная методика у противников. Надо только удивляться тому, что громадное большинство проявило относительно мало сопротивления тому дикому меньшинству, господство которого было несравненно тягостнее самого необузданного иноземного господства. Большинство лучших патриотов и благороднейших людей терялось при одной мысли о том, что будет, ежели «эмигранты за границей» — ежели эмиграция, при помощи иностранцев, победит? Действительно, это было бы ужасным несчастьем. Об этом не хотели слышать даже такие города, как Лион, освободившиеся с такой похвальной энергией от своих якобинцев.

Только сознание необходимости отвратить это вторжение во что бы то ни стало могло побудить такого безупречного человека, как Карно, вступить в число членов комитета общественного спасения, где он управлял своим военным департаментом, не справляясь о том, что делалось в обществе. Неисчислимо зло, которое причинили своей стране и всему человечеству главные предводители партии: Дантон, Робеспьер и философ секты Сен-Жюст, еще молодой человек, проповедник духа уничтожения, оковавший ум и сердце свое от всяких человеческих порывов, как бы железной броней, революционной метафизикой и диалектикой. За этими людьми следовало множество их приверженцев, уполномоченных, последователей, поверенных второго и третьего разряда. Они так же, как жирондисты, своими преступлениями и нелепостями, совершавшимися во имя свободы, надолго унизили прекрасное дело гражданской независимости и те политические идеалы, которым так сочувствовали люди второй половины восемнадцатого столетия. В своем народе и в незрелой части европейского общества они оставили поколение, все еще верившее их фразам и убежденное, что фразами этими можно прикрыть свою распущенность и умственную пустоту. Последователи, гораздо многочисленнее, чем настоящие якобинцы 1793 и 1794 годов, начали с подражания их атеизму и с хвастовства атеизмом. В этом отношении поучительно сравнение великой революции Англии в семнадцатом столетии с французской революцией восемнадцатого столетия.

Пуритане Англии и могущественный вождь их Кромвель безжалостно употребляли меч против врагов своего дела, которое они считали делом Божиим. Они также пролили кровь королевскую; но они не упивались кровью беззащитных, не забавлялись убийствами с сатанинской изобретательностью, как монтаньяры во Франции в этот год террора. Пуритане признавали нечто высшее — закон, не ими созданный, — высший свет, лучи которого хотя и преломляются, но согревают сердца и освещают ум. Человек вполне подпадает под власть тьмы, когда он заменяет понятия вечные земными понятиями и земными силами и дерзает придать им характер quasi-божественный. Тогда он подчиняется и становится в зависимость от слов, причем самая возвышенная фраза мешается с животными побуждениями человека, все понятия путаются — рабство называется свободой, унизительное — честным, порок — добродетелью, дьявольское — божественным.

Дантон и Робеспьер

К счастью, такой терроризм не мог долго длиться по закону природы. Такая партия, как якобинская, не могла сохранить единодушие; всякое проявление умеренности тотчас образовало партию, или котерию радикальнее прежней, эта вызывала еще более радикальную, наконец — наирадикальнейшую. Все это независимо от личных раздоров и соперничеств.

А между партией общинного совета и комитетом общественного спасения уже были разногласия: между гебертистами и дантонистами. В общинном совете умели только безумствовать в пользу пролетариата Парижа; влиятельным человеком здесь был низкий и порочный Гебер. Раньше он был театральным кассиром и обокрал кассу. Комитет общественного спасения состоял из людей, хотя большей частью преступных, но которые, управляя большой страной, сталкивались с людьми, им приходилось иметь дело не с одними экзальтированными французами. Декрет конвента от 24 августа объявил, что «до признания ее независимости», Франция находится в состоянии революции; о конституции 1793 года не было речи, и 18 членов комитета общественного спасения ежемесячно вновь избирались для виду, а они правили Францией по крайней мере с такими же полномочиями, как некогда Conseil du roi (совет короля). Главными членами комитета были Дантон и Робеспьер, и можно было скорее ожидать, что Дантон даст делам более человечное и разумное направление. На некоторое время он удалился от дел, поехал на родину, в Арсис-на-Обе, и там женился. Казалось, что ему, погрязшему в грехах и пороках, начинала нравиться честная жизнь. Он удалился на некоторое время от дел: уверенный в своей силе, он думал, что влияние останется в его руках. В этом он ошибался; при господствовавшей во всем и всюду посредственности, интригану и эгоисту Робеспьеру удалось захватить первенство. Для виду он сблизился с гебертистами искусно воспользовался общим отвращением к ужасам последнего времени, особенно негодованием на оскорбление церквей.

Во главе этих осквернителей был Гебер и на этом Робеспьер и погубил его, по обычаю своему сказав накануне, в клубе якобинцев, речь против атеизма. Не успели оглянуться, как он уже опутал всех сетью своих речей. Рядом с громкими словами о бунтовщиках заграничных, о заговорах и заговорщиках, теперь услыхали об ультра — и интрареволюционе-рах прежде, чем они заметили опасность. Гебер, глупый немец Клотс, Ронжен, Шомет и множество их товарищей стояли перед судом революционного трибунала, который поцеремонился с ними не более, чем с другими. Восемнадцать человек казнили по обвинению в заговоре и подкупе Англией; на этот раз рукоплескали не одни наемники во время казни. В темницы весть эта дошла лучом надежды, хотя скоро сменилась еще большим мраком. Для Дантона наступил крайний срок деятельности. Его приятель, Камилл Дюмулен, раздражал партию Робеспьера. В своем журнале «Старый Кордельер» он с большой силой и убедительностью нападал на правление и тиранию заподозривания, изображая правление Цесарей и заимствуя краски у Тацита. Ясно было, что Дантон руководил или допускал эту шутку. Дантон, между тем, все еще ни на что не решался, а в ночь на 31 марта его арестовали. В конвенте за него говорил Лежандр, но против него встал Робеспьер, ужаснее чем когда-либо: «Кто в эту минуту дрожит, тот значит виновен; невинный не боится открытого надзора». Судебные прения перед революционным трибуналом возбудили симпатии к страшному еще деспоту. Он заговорил сначала с прежней силой, но скоро свел речь к тому, — вероятно, он говорил правду, — что жизнь ему в тягость, просил прощения у Бога и у людей за то, что установил революционный трибунал. Он не захотел бежать. Казалось бы, что именно его обвинение легко было провести; он не пренебрегал никакими средствами для своего распутства и в былое время черпал из королевской шкатулки, но президент Германн, создание Робеспьера, признал за лучшее сократить прения по-своему. Великий преступник взошел на кровавые подмостки 5 апреля 1794 года, вместе с Камиллем Дюмуленом и Геро-Сешель. Умирая вполне заслуженной им смертью, он говорил о своих мечтах, о жизни более чистой и предсказывал падение Робеспьера.

Казнь Дантона. Диктатура Робеспьера

Так исполнилась заветная мечта Робеспьера, этого ограниченного фанатика и честолюбца, — он стал всемогущ: всего около десяти недель насладился он этой диктатурой. Конечно, с ним случилось то, что бывает со всяким тираном: он не ел ничего, прежде чем другие не попробуют, и всегда около него было несколько сильных людей. Теперь должно было наступить всеобщее блаженство, царство разума, новое общество, как Робеспьер и его ученик Сен-Жюст расписывали это. Один раз еще надо было основательно перебрать всех врагов свободы, аристократов и заговорщиков. Снова наполнились ими тюрьмы. Число их доходило до 11 000 в двадцати восьми новых бастилиях главного города революционной Франции; когда же так называемый «заговор тюремный» дал повод к убийствам массами, число жертв дошло до 1500 в ближайшие недели: 31 бывший парламентский судья, 27 генеральных откупщиков, 35 дворян, 33 жителя города Вердена, в числе которых молодые девушки, подносившие королю прусскому печения, и т. д. Дошло до того, что большинство жертв шло на смерть с ужасающим равнодушием. Все так свыклись с мыслью о смерти, в такой обстановке жизнь была так печальна, что ее покидали равнодушно.

Сам диктатор чувствовал необходимость прервать чем-нибудь однообразие убийств. У этого ограниченного ума не было никакой политической программы. В заметках, писанных его рукой, нет никаких положительных мыслей, и те, кто имел терпение прочитать его речи, не нашли в них ничего. Система, измышленная Сен-Жюстом, граничит с бессмыслицей: раздел на небольшие десятинные жеребья всего национального имущества, составившегося из громадной добычи, оставшейся от церквей, эмигрантов, гильотинированных; запрещение всякой золотой и серебряной утвари; общественное воспитание детей: ни одно дитя до 16 лет никогда не ест мяса, взрослые только один день в декаду; одинаковая для всех грубая одежда, один «хлеб равенства» для всех. Вместо уничтоженной христианской религии, конвент декретировал обязательную веру в Высшее Существо и бессмертие души. «Статья 2. Французский народ признает, что самое достойное почитание Верховного Существа — исполнение человеческих обязанностей». 8 июня 1794 года — 20 прериаля, года II — состоялось печальное празднество, которым прервали однообразие кровавых оргий. Робеспьер, в роли священника, сжег громадную картину атеизма, стоявшую в Тюльерийском саду. «Завтра, — заключил он свою речь, — завтра станем бороться с пороком и с тиранами». Закон 22 прериаля объяснил эти слова: чтобы в делах революционного трибунала, при обвинениях, судьи принимали в соображение внутреннее убеждение, предпочтительно перед юридическими доказательствами. «Ибо совесть присяжных очищена любовью к отечеству», — пояснял Робеспьер.

И теперь-то, когда, по последним разъяснениям тирании, всякий, не угодивший тирану дня, должен был опасаться за свою жизнь, когда достигнуто было то, что и самый страх производил мужество, Робеспьер сделался неблагоразумен. В глубокой тайне образовывалась против него партия. Между людьми, исключенными по его приказанию из клуба якобинцев, были мастера в искусстве интриговать; например, Иосиф Фуше, достигший на этом поприще высоких почестей. Людям, как Карно, талантливым и трудящимся, без которых нельзя обойтись, даже дикой тирании, постепенно наскучило такое положение дел. Трусы, как Барер, чуяли в воздухе перемену и готовились к ней. Остановить все это мог новый переворот, но Робеспьер не решался, к тому же средство устарело постепенно. Он все реже показывался в конвенте и комитете общественного спасения. Теперь, именно теперь, когда он достиг высшего положения в царстве якобинцев, выказалась вся неспособность его к этому высшему положению. Последовало еще несколько страшных дней. 54, 67, 60, 44, 7 термидора еще 45 жертв погибло на трех гильотинах, поставленных в Париже, и подмостки которых начинали уже шататься.

9 термидора (27 июля)

После долгого времени Робеспьер явился опять в конвенте 8 термидора — 26 июля 1794 года по старому счислению. Это не предвещало ничего хорошего; он рассчитывал сразиться со своими противниками. В длинной речи он говорил о преступном заговоре, козни которого куются в самом комитете, — о необходимости возобновить и очистить комитет общественного спасения и комитет общественной безопасности. Мешкать было нельзя: Камбон, первый собравшись с духом, сказал: «Один человек идет против воли национального конвента, это Робеспьер». Слово было сказано, и диктатор потерпел первое поражение в том, что не было изъявлено желание, как бывало прежде, распространить речь его печатно. Следующий день был решительный — 9 термидора. Накануне вечером Робеспьер появился в клубе якобинцев, но он не умел организовать восстание и в его партии, разрозненной и раздробленной разными тайными влияниями, не было единодушия. Доктринеры эти, утопавшие в крови, играли теперь жалкую роль. Сен-Жюста, только приготовившегося к обыкновенной речи, скоро перебили: общество теряло сознание представителей первенствующей партии, тогда как дерзкие слова противников их, вызывая одобрение, придавали им смелость. Таллиен сделал первое прямое нападение.

Когда Робеспьер взошел на трибуну, обнаружилось общее настроение. «Долой тирана», — раздалось с разных сторон зала. Среди оглушительного шума раздается требование арестовать Генрио и еще нескольких креатур Робеспьера. Он попытался говорить во второй раз — ему отказали в слове. Один из депутатов произносит требование арестовать Робеспьера. Испуганные сначала собственной смелостью, все становятся смелее при усиливающихся все более и более одобрениях, и когда Робеспьер в бешенстве берется за последнее свое оружие, за слово, которого он требует от всего собрания, от «убийц из-за угла, требую слова», раздается отовсюду: «Нет, нет». Когда, после тщетных усилий заставить себя слушать, он сказал, что у него пересохло в горле, раздалась та чисто французская острота, так высоко ценимая в их собраниях: «Кровь Дантона его душит». Гром рукоплесканий был ответом ловко сказанному слову. В конвенте дело было выиграно; решено было обвинение и арест Робеспьера, Кутона и Сен-Жюста, к которым добровольно присоединились Леба и Робеспьер-младший. Победа была однако, неполная. Предстояло победить опасного человека в глазах революционных властей столицы, которые, конечно, понимали значение событий в конвенте. Общинный совет, секции, клубы, национальная гвардия — народ Генрио — встревожились. Стражу сумели напугать и заключенных выпустили одного за другим. Около 9 часов вечера они собрались в городской ратуше. Конвент со своей стороны потребовал несколько отрядов. Начальника национальной гвардии Генрио, ничтожного человека, сделавшего карьеру геройскими сентябрьскими подвигами (1792 г.), парализовало обычное пьянство, а Робеспьер, никогда не отличавшийся личной храбростью, потерял присутствие духа. Конвент издал декрет, которым объявил вне закона парижскую общину, национальная гвардия общинного совета разбежалась, и в полночь войска конвента проникли в ратушу, чтобы снова овладеть арестованными. В ту минуту, а быть может и раньше, как добрались до комнаты заседаний, где общество или часть его заседала, раздалось несколько выстрелов. Леба застрелился, Робеспьер упал с размозженной челюстью. Остается неизвестным, была ли это попытка самоубийства, или они пали под выстрелами ворвавшихся. Кутон хромал, Робеспьер-младший и Генрио, выбросившиеся из окна, были схвачены близ ратуши; Сен-Жюст сдался без сопротивления. В то же время Лежандр уничтожил притон могущественной котерии, клуб якобинцев. На следующий день, 28 июля, после полудня, казнили пятерых главных, а 29 июля — 71 члена общинного совета, в том числе и башмачника Симона, в руки которого властители отдали на мучение несчастного дофина Франции.

Арест Робеспьера, 27 июля (9 термидора) 1794 г. Гравюра работы М. Слоана с рисунка Барбье

Падение Робеспьера. Перемены

Перемена совершилась довольно быстро, по всей Франции, после того как в Париже одержана была первая решительная победа. Силы революции истощились, новое правление террора стало невозможно и свободнее вздохнувшее среднее сословие (буржуазия) постепенно сознало, как немногочисленна была шайка, которой оно подчинялось и которую терпело три года. Самое большее 300 000 якобинцев держали в рабстве, грабили и обирали десятую долю с 25 миллионов французов. Новая партия, термидорианцы, поднялась, и главами их вначале были Таллиен и Фрерон. Жена первого из них, подобно госпоже Ролан, принимала в своем салоне, где ей поклонялись как Notre dame du-Thermidor. Из-за грубого санкюлотизма и деланной небрежности начинала проявляться некоторая изящность. Ненавистный закон 22 прериаля был уничтожен, а месяц спустя после падения Робеспьера, по предложению Таллиена, система терроризма объявлена уничтоженной 28 августа. Каждый день приводил к более человечному положению.

По предложению Робера Лэндэ, немедленно освободили заключенных ремесленников, сельский люд и аристократов. 16 октября приступили к ослаблению несносного владычества клубов: запретили всякие сборища народные, собрания, сношения и коллективные прошения. Заговорили об единичных жестокостях комиссаров террора, как, например, в городе Нанте Карриер. Подобные ему злодеи испугались, вздумали сопротивляться; но попытка их во время доклада дела Карриера, действовать привычным образом и грубостью трибун подчинить конвент — на этот раз не удалась. У всех являлось мужество, ветер подул с другой стороны, а союзы молодежи из достаточных классов общества, величавшиеся кличками «мюскаден» и «золотая молодежь», которые они себе усвоили, встретили террористскую сволочь их же собственным оружием и сдержали ее толстыми палками. Небывалое дело, трибуны удалось очистить, а вечером того же дня золотая молодежь посетила клуб якобинцев. Крови пролито не было: в жестокой схватке они отомстили мужчинам и женщинам. Гражданки охотно посещали клуб, где речи и скандалы составляли приятное зрелище; получили они — хотя и не кровавый, — но чувствительный и грубый урок, не мешаться в политику и заниматься своим хозяйством. 11 ноября конвент постановил закрытие клуба; 17 декабря казнили жестокого Карриера с несколькими другими, а в мае 1795 года еще одну запоздавшую жертву — Фукье Тэнвилля, обвинителя при революционном трибунале.

Точный снимок с подписи официального обвинителя Фукье Тэнвилля

События 1795 года

Конец 1794 и первые месяцы 1795 года прошли в единичных попытках террористов взять верх, но противное течение становилось все сильнее. 2 декабря принято было предложение Карно об амнистии Вандее. 8-го заняли свои места 73 жирондиста, изгнанные из конвента, и постановлено заключение Билло-Варенна, Колло Эрбуа и Барера. 19 февраля уничтожили революционные комитеты, органы господства якобинцев, а 8 марта возвратили права тем жирондистам, которые объявлены были вне закона. Остатки партии с триумфом воротились в Париж. Дальше этого не пошли: хотя преследование религии прекратилось, но антиклерикальное направление осталось. Серьезную опасность представляла материальная нужда. Правильную заработную плату, которую народ получал, выручку от торговли и промышленности — все, что оплачивали «богатые», которых с таким неистовством уничтожало правление террора, нельзя было заменить надолго конфискациями, вспомоществованиями лентяям, платой палачам. Так называемый максимум, введенная в сентябре 1793 года такса — обязательная цена на предметы первой необходимости — была уничтожена в декабре 1794 года, и теперь все недовольные кричали: «Хлеба и конституцию 1793 года». При этих криках ворвалась еще раз в зал конвента 12 жерминаля — 1 апреля 1795 года — шумная толпа, преимущественно из предместий Сент-Антуан и Сен-Марсо — всегдашних очагов недовольства. Но подоспели батальоны секций, в которых участвовали теперь владевшие имуществом классы, и возмущение не удалось. Положение «горы» только ухудшилось; ясно было, что им не удастся более криком и шумом трибун прикрыть свою малочисленность. Конвент принялся теперь за работу, для которой он был созван; назначили новую комиссию для составления конституции.

1 прериаля — 20 мая 1795 года — возобновилась опасность нового господства якобинцев. Толпа завладела залом, и к вечеру бунтовщики и их друзья монтаньяры считали себя победителями. На другой день восстание приняло угрожающие размеры: мятежники образовали свой конвент в городской ратуше. Дошло до уличных схваток: пришлось употребить в дело войско, и несколько тысяч человек, под командой генерала Мену, скоро подавили восстание. Предместья обезоружили, сослали трех главных террористов, которых захватили: Билло-Варенна, Барера, Кол-ло д'Эрбуа, и дело реакции пошло быстрее. Необходимо было окончательно вырвать власть из рук массы. Это было теперь не трудно. Прекратили плату, выдававшуюся пролетариям за посещение собрания сессий, у сессии отняли пушки, рабочих и нуждающихся удалили из национальной гвардии. Зато крепко держались республиканской формы правления и постановили — предложение королевства наказывать изгнанием. Около этого времени (8 июня) умер несчастный ребенок, которого, на языке якобинцев, называли молодым Капетом, Людовик XVII, на десятом году. Ненадолго воспользовался он, несчастная жертва варварства, не знавшего человеческих побуждений, переменой к лучшему, происшедшей от переворота термидора. Смерть эта не имела значения для общего положения дел. Французская республика входила в систему европейских держав и только что заключила с некоторыми из своих противников мирные договоры на очень выгодных для нее условиях.

Луи Шарль Капет. Гравюра XVIII в.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Конец коалиции 1794 и 1795 гг. События на Востоке. Второй и третий разделы Польши. Мир в Базеле. Последние дни конвента

Французское войско

Французы, передавая происшествия тех дней, в разговоре или в историческом рассказе, с особенной любовью останавливаются на военных событиях того времени. В военном лагере господствовал совершенно иной дух, чем в общественном собрании и в партии, управлявшей городами и общинами. Истинный честный французский патриотизм увлек множество людей среднего сословия волонтерами на границу; эти лица искренне верили и увлекались идеями свободы, равенства и возрождения Франции, которую в то же время оскверняли тысячами преступлений. Благородное честолюбие возгоралось среди людей талантливых и образованных. Теперь была открыта дорога мужеству и другим военным добродетелям. До сих пор во Франции военное поприще было доступно только аристократам, привилегированным и знатным лицам. Смелость, с которой употребляли где нужно, все силы страны, их употребляли не желая: частые наборы, к счастью Франции, вызывали не просто слепое восстание толпы, не levee en masse — поднялась молодежь, способная к военному делу.

В то время, как в других частях управления царствовал наглый произвол и обман, военная часть была в руках Лазаря-Николая Карно, знатока дела, честного, трудящегося человека. Ему было тогда 40 лет. Против этих войск, в которых были, первоначально, все недостатки, но вскоре и все достоинства молодости, стояли войска старого закала. Пылкому честолюбию, страстному увлечению новыми началами мирового устройства, возбужденному до глубины чувства любви к отечеству и, несмотря на свое минутное разъединение, единству народа, противостояла безжизненная военная методика, малодушные предрассудки, а более всего разъединенность, взаимное недоверие коалиции, в которой не было общности интересов.

Лазарь-Николай Карно. Гравюра работы Компани с портрета кисти Бонневияя

Коалиция. Англия

Мы проследили военные действия до конца 1793 года. Поход 1794 года начался при обстоятельствах, мало благоприятных для коалиции. Англия была единственным государством, не допускавшим мысли о примирении. Ее премьера, министра Питта, террористы признали за подобие дьявола. Декрет конвента от 7 августа 1793 года провозгласил, что Питт враг человечества; другое бессовестное извращение повелений, изданное под влиянием деклараций Барера, запрещало отдавать помещение всякому англичанину и ганноверцу. Повеление это, само собой понятно, никем не исполнялось. Интересы Англии не страдали от войны; правительство ее могло указать даже на успехи. Остров Сен-Доминго, главнейшая колония Франции в Вест-Индии, была как бы утрачена для нее. Декретом законодательного собрания, сентября 1791 года, были объявлены права белых над краснокожими и неграми. Жители, пользуясь благоприятным случаем, соединились с неграми-рабами, постарались сорвать цепи своего рабства и требовали равноправности, что было в духе тех дней.

Революция закинула на этот остров двух комиссаров Марата, с 6000 человек, которые перенесли туда безумные идеи своего учителя; они сделались предводителями негров в преследовании негодяев-аристократов, как они выражались. За этим следовало страшное возмущение негров в Туссен-Лувертюре, избравших своим предводителем своего же чернокожего. Освобождение негров в колониях Франции не имело того влияния, которого желал конвент, так как острова Англии остались спокойными. Англичане, высадившись на острове Доминго, завладели им и другими Вест-Индскими островами в течение 1794 года. Пондишери, в Ост-Индии, попал тоже в их руки. В том же году борьба на острове Корсике обратилась в пользу английской партии и англичан, высадившихся на острове в феврале; а в мае 1794 года в морском сражении при Кессанте, у берегов Бретани, адмирал Хове одержал победу над французским начальником Виларе-Жойёзом. Такие победы дали министерству Питта, большинством голосов, средства к энергичному продолжению войны.

Пруссия, 1795 г.

Из этих средств 4 600 000 фунтов выдано было заимообразно Австрии, продолжавшей усердно войну. Ввиду внутренних, довольно затруднительных обстоятельств, было ясно, что Пруссия не могла продолжать войну. Средства ее были исчерпаны, а министр Австрии Тугут, коварно и враждебно относившийся к Пруссии, делал затруднения в выдаче ей субсидий; тогда король отозвал войска и своего генерала Мёллендорфа и хотел оставить только 200 000 человек союзного войска. Англия своевременно остановила это своим вмешательством. В Гааге, 19 апреля 1794 года, между Англией и Голландией, с одной стороны, и Пруссией, с другой, был заключен международный договор, обязывавший прусскую армию помогать морским державам в тех пунктах, где потребуют обстоятельства или где им будет указано. В этих переговорах прошло много времени и оказалось, что Англия требовала похода прусских войск в Нидерланды, что заставило Пруссию призадуматься, по причинам, которые мы узнаем вскоре.

Французы располагали действительно хорошо обученными солдатами и немалым числом талантливых военачальников. Между тем коалиция не имела успеха ни на Рейне, ни в Бельгии, и видны были признаки ее военного расстройства. В Бельгии в низших чинах, под начальством Пишегрю, служили люди, впоследствии получившие громкую известность: Суам, Моро, Макдональд, Ренье. Во французской армии выработался навык к стремительным атакам, уменье командовать большими массами войск и направлять их быстро в данную минуту на известный пункт; союзное же войско со своими принцами, добросовестными рекогносцировками, осадой крепостей, с желанием удержать позиции, с правильными колоннами, которые должны аккуратно явиться в минуту, рассчитанную полководцем на бумаге, теряло все более и более почвы в сравнении с форсированными рекогносцировками и ожиданными стычками противников. После счастливой победы при Камбрэ следовала неудача при Туркуэне; кровавое сражение при Турнэ осталось без последствий, и 26 июня произошла битва при Флёрюсе, которую принц Кобургский прекратил, не предвидя победы, а потом очистил Бельгию. Крепости, завоеванные в предшествующие кампании, — Ландреси, Лекенуа, Валансьен, Конде — одна за другой вновь перешли в руки французов.

Война на Рейне

Еще менее лавров пожинали на Рейне, где разъединение и «зловредная дезорганизация», по выражению одного из генералов принца, были еще сильнее. 9 августа французы вступили в Трир. Пруссаки снова двинулись и одержали бесплодную победу еще в нескольких сражениях при Кайзерлаутерне, под начальством наследного принца Гогенлоэ; отступление на правый берег Рейна австрийцев, которыми командовал теперь генерал Клерфайт, вместо принца Кобургского, должно бы обессилить войну на Верхнем Рейне, если бы она не была парализована уже прежде. После 6 октября французы осадили Кёльн, Бонн, Кобленц, а 4 ноября пал Мастрихт, так что в руках так называемых союзников остался на левом берегу Рейна только Майнц и Люксембург. Для полноты надо еще прибавить, что в том же месяце французы перешли границу, одержали победу над испанцами и в Верхней Италии над австрийцами.

Франция и Пруссия

Самым важным событием было решение императора Вильгельма II отправить бывшего посланника в Париже, графа Гольца, в Базель, чтобы заключить перемирие, а 1 декабря начались переговоры о мире.

Положение на Востоке

На это решение события в Польше имели большое влияние и, сцеплением разных обстоятельств, давно уже отражались на войне во Франции.

Польша, 1772 г.

В то время, как Франция, посреди потоков крови, возрождалась и обновлялась, затрагивая своими переворотами жизнь всей Западной Европы, на Востоке распалось королевство, которое уже никогда не могло воскреснуть. По поводу первого раздела Польши мы уже упоминали о внутреннем положении этого королевства; мы говорили уже о том крайнем неравновесии в отношении сословном, которое нарушало государственный строй, давая слишком большое значение знати и шляхте, при бессилии верховной власти (короля и сейма); мы указывали и на страшно угнетенное положение народа, утесняемого и шляхтой, и фанатизированным духовенством, не допускавшими в пределах Польского королевства никакой иной религии, кроме католицизма. Мы же упоминали и о кровавых смутах, которые вызывались утеснением «диссидентов» и которые почти вынудили русское и прусское правительство вступиться за своих единоверцев. Мы также видели, как это заступничество привело к деятельному вмешательству трех держав во внутренние дела Польши и к первому разделу, которым они старались обезопасить себя от беспокойного соседа. Но со времен этого первого раздела прошло уже 20 лет, а брожение умов в Польше не унималось. Страна являлась открытым поприщем для внутренней борьбы партий и для политической интриги соседних держав, которые, поневоле, зорко следили за всем происходившим в Польше, и Россия не без опасения замечала, что прусское влияние начинает приобретать все более и более значения в западной половине Польского королевства. С другой стороны, все польские патриоты только и мечтали, что о восстановлении Польши в границах 1772 года и надеялись этого достигнуть путем существенных перемен во внутреннем строе Польши и привлечением западных держав к союзу против России, в которой поляки видели своего главного и наиболее опасного врага. К этому присоединилось и еще одно немаловажное обстоятельство — французская революция нигде не нашла себе такого сочувственного отклика, как в польской интеллигентной среде, уже издавна тесно связанной с Францией, а в последнее 20-летие еще более сблизившейся с нею при посредстве польской эмиграции во Францию.

Под весьма сильным влиянием революционных веяний, партия польских патриотов, во главе которой стояли весьма влиятельные люди — Игнатий Потоцкий, Станислав Малаховский и Колонтай — задумала произвести государственный переворот, целью которого были такие существенные перемены в конституции королевства, которые должны были в значительной степени ослабить влияние России на Польшу. Партия эта действовала так ловко и так единодушно, что переворот ей удался (3 мая 1791 г.), и король Станислав-Август вынужден был дать государству новую конституцию.

В этой новой конституции несомненно были некоторые весьма похвальные нововведения. Католическая Церковь признана государственной, но допускается свобода вероисповедания; свободный и легкий переход из одного сословия в другое; законодательная, исполнительная и судебная власть разделены: законодательная принадлежит сейму, разделенному на двое: сенат и земское депутатское собрание с королем; одобрение и утверждение короля необходимо для узаконения решения. Исполнительная власть принадлежит королю при ответственности министров и участия сейма; всеобщая воинская повинность являлась обязанностью всех граждан и королевское достоинство признавалось наследственным. Важным преимуществом новой конституции было то, что дела на сейме положено было решать не единогласно, как прежде, а большинством голосов. Два злоупотребления остались без изменения: дворянство не платило налогов, а крестьяне оставались крепостными.

Конституция 1791 г.

Но в этой новой конституции 3 мая 1791 года был, главным образом, один пункт крайне невыгодный для России: королевская власть признавалась не избирательной, а наследственной; а так как король Польский, Станислав-Август, был бездетен, то, по смерти его, польский престол должен был перейти к одному из немецких принцев и остаться в его роде. Таким образом, Польша, примкнув к владениям одного из германских государей, могла образовать сильное государство, а такое усиление Польши было уже, конечно, противно интересам России и для нее нежелательно. Ввиду этого Екатерина решилась не допускать введения новой конституции и приняла сторону той партии, которая была конституцией недовольна. Это было тем более удобно для Екатерины, что у нее теперь руки были развязаны для действий: война с Турцией (вторая и наиболее славная) была закончена выгодным миром в Яссах, война со Швецией — Верельским договором, и когда недовольные конституцией поляки, образовав в Тарговицах конфедерацию, обратились к России за помощью, Екатерина приказала двинуть в Литву и Польшу 100-тысячную армию (19–21 мая 1792 г.).

Тарговицкие конфедераты, ободренные помощью России, стали требовать от сейма отмены конституции, а король Станислав-Август, напуганный решительными действиями Екатерины, тотчас же поспешил перейти на сторону тарговицких конфедератов. Он даже лично приехал на сейм, собравшийся в Гродне для обсуждения новой конституции, уже подписанной им. Главным деятелем на сейме был Сиверс — тонкий дипломат, уполномоченный Екатерины в Польше. Опираясь на русскую армию, Сиверс затянул обсуждение конституции на сейме, а между тем вошел в сношения с Пруссией и дал ясно понять прусскому правительству, что Россия не допустит преобладания Пруссии в Польше, и что Пруссия может рассчитывать на дальнейшие территориальные приобретения только в случае ее согласного и совместного действия с Россией, уже вступившей в вооруженную борьбу с партией новых руководителей Польского государства, которые вывели в поле 40 000 войска, под начальством Иосифа Понятовского (племянника короля) и Тадеуша Костюшко, восторженного польского патриота, который уже и прежде, вместе с Вашингтоном и Лафайетом, сражался за независимость Соединенных Штатов в Америке.

Россия и Пруссия

Тогда Пруссия, сначала весьма доброжелательно относившаяся к новым веяниям в Польше и к конституции 3 мая, увидела, что ей ничего более не остается делать, как действовать заодно с Россией, и прусская армия, под командой генерала Меллендорфа, двинулась в Великую Польшу. Пруссаки заняли Данциг и Торн, чего не ожидали конфедераты. Они обратились к русскому посланнику с нотой, где жаловались на вторжение Пруссии. Посланник Сивере и генерал Игельстром ничем их не удовлетворили. Они дали такой ответ, что вступление Пруссии совершилось или с согласия государыни и потому тщетно конфедераты кричали в ответ на это, что теперь вся их надежда на великодушие Екатерины Великой. Тогда обе державы, подписавшие договор 23 января 1793 года, объявили свое решение: «не находя другого средства удержать распространяющийся якобинский дух, мы заблагорассудили ограничить права Речи Посполитой, для чего поляки должны собрать сейм». Ответом на это заявление был протест со всех сторон. Король даже рассердился и возмутился; он хотел отречься от престола, но императрица, обратившись к нему письменно, удержала его от этого шага. Вскоре после того, в марте 1793 года, в Гродне был обнародован манифест императрицы Екатерины, в котором было заявлено о необходимости второго раздела Польши, для окончательного усмирения смут и для общей безопасности, которую Россия и Пруссия обязывались охранять соединенными силами.

Второй раздел Польши

Сейм собрался 17 июня 1793 года и вынужден был принять условия русской партии, после многих бурных проявлений и резких выражений… «Лучше идти в Сибирь, чем подчиниться!» Но русский посланник Сиверс был властелином в стране — мягкий, вежливый, ласковый, приветливый в обращении — и, благодаря ему, был подписан 22 июля трактат с русскими. С Пруссией не очень-то спешили, несмотря на требование Бухгольца. Россия по этому трактату брала 4175 кв. миль и 3 миллиона душ. Число польских войск было ограничено 15 000, и король польский обязывался ни с кем не воевать и не вступать в союзы без согласия России; впредь до полного успокоения края русские войска должны были занимать Варшаву. К Пруссии отходило 1061 кв. миля с 3,5 миллионами человек. Торн и Данцинг делались прусскими владениями; но зато и третья часть Прусского государства становилась славянским. Но на этом дело с Польшей не окончилось. Главные деятели конституции 3 мая — Игнатий Потоцкий, Колонтай и Тадеуш Костюшко — удалились из Польши за границу и оттуда продолжали руководить польскими тайными кружками, которые все еще мечтали о воссоздании прежней Польши.

Польское восстание

24 ноября 1793 года закрыто было заседание сейма; но настроение было неспокойное, раздраженное, как это легко себе представить. В Литве и Польше одновременно образовался обширный заговор, и в марте 1794 года вспыхнуло новое восстание — первоначально в Кракове. Один из польских военачальников, Мадалинский отправился со своими тремя тысячами солдат в Краков, сделал воззвание к молодежи, а 24 марта 1794 года подоспел Костюшко и собралась Краковская конфедерация. «Перед лицом неба и всего человеческого рода», — такими словами начиналась их жалоба на стеснения прав и свободы, и тотчас же объявлено было восстановление конституции 1791 года. Решено было немедленно действовать. Первая удачная стычка Мадалинского с Тормасовым, стоившая русским 11 пушек и 1500 человек, всем вскружила голову. Мятеж вспыхнул и в Варшаве, и в Вильне. В двух последних городах восстание сопровождалось бессмысленным и жестоким кровопролитием: и тут, и там несколько тысяч русских военных, застигнутых восстанием врасплох, были в одну ночь изменнически перебиты. Сам генерал Игельстром едва избежал гибели. Тотчас после этого предательского поступка, мятежники учредили в Варшаве временное правительство, Костюшко был избран диктатором, и Польша, со свойственным ей безумием, объявила разом войну и России, и Пруссии.

Тогда Пруссия, не объявляя войны, выступила с 40-тысячной армией и пошла на Краков, одновременно с русским генералом Демидовым; превосходя громадным числом поляков, они при Равке отбросили Костюшко. Винявский, не сделав ни одного выстрела для защиты Кракова, изменнически сдал его 2000 пруссакам, не имевшим за собой даже подкрепления. Весть об измене Винявского произвела в Варшаве ужасное впечатление. Толпы бросились в тюрьмы, избивать «врагов отечества» — преимущественно дворян, преданных России. Костюшко сдерживал неистовства толпы, уговаривал, старался всеми средствами успокоить и поднять дух народа; обнадеживал вооруженной помощью Франции; утешал даже возможностью заступничества со стороны Австрии. Надежда на расположение Австрии, однако же, обманула, так как эта держава, не участвовавшая во втором разделе, уже вела переговоры с Россией. Борьба сосредоточилась около Варшавы; Костюшко собрал тут 22 000 человек, Пруссия и Россия — 66 000 человек не очень-то дружного войска, которое стояло у города. Осада и приступ не удались; восстания в городах, принадлежавших Пруссии: Серадзь, Познань, Калиш, Гнездо, отвлекали силы пруссаков и усмирение восстания велось довольно вяло.

Тадеуш Костюшко. Гравюра работы Физингера с портрета кисти Грасси

Суворов А. В.

Но Екатерина, в своем положении решительницы судеб Польши, знала, что предпринять: она послала в Польшу Суворова, своего самого решительного и великого военного гения, с которым мы уже знакомы по его блистательным победам в Турции. Быстро собрав армию, этот энергичный полководец явился в Крупчицах на Буге и после ожесточенной битвы положил там 10 000 поляков; Костюшко выехал из Варшавы в направлении вверх по Висле и встретил в 10 милях оттуда генерала Ферзена, прежде чем Суворов успел соединиться с ним при Мацпиовицах (10 октября 1794 г). По числу войск перевес был на стороне русских, так как польское подкрепление, на которое рассчитывали, не подошло. Конница была расстроена сильным огнем русских, и пехота не выдержала их натиска. Костюшко старался остановить бегущих и думал снова собрать их и двинуть в бой; три лошади были под ним убиты, наконец он пал тяжелораненый и попался в руки казакам Денисова. В Варшаве и на другом берегу Вислы, в Праге, собрались все, кто хотел еще драться — 20 000 солдат и ополчение.

Обе армии русских соединились, двинулись к городу, и на 4 ноября назначен был штурм Праги (предместья Варшавы). В 5 часов утра пущена была сигнальная ракета и в 9 часов, после отчаянного сопротивления, русские овладели Прагой. По ту сторону, в Варшаве, нельзя было мечтать о долгой обороне. На следующее утро посланы были депутаты от городского магистрата к Суворову и просили о безопасности людей и имуществ. Суворов, обладая верным взглядом и мягким сердцем, прибавил от себя: «И забвения всего происшедшего». Он обещал амнистию и сдержал свое обещание, что еще дороже.

Finis Poloniae

Конец Польши — Finis Poloniae — напоминает известный рассказ о том, как Костюшко, тяжелораненый, падая с лошади, воскликнул с горем: «Настал конец Польши, ее третий раздел — раздел ее остатков!» Король Станислав подписал свой отказ от престола 25 августа и получил пенсию в 200 000 дукатов. Костюшко остался в плену, а толпа беглецов пошла по всей Европе разносить семена ненависти, принесшие впоследствии плоды.

Станислав (Понятовский), король Польши. Гравюра работы Э. Е. Нильсона

Третий раздел Польши

Третий раздел Польши был постановлен между Австрией, Россией и Пруссией 3 января 1795 года. Пруссия присоединилась к нему 19 октября, после долгих пререканий, а 24 октября 1795 года в Петербурге он был окончательно подписан. Львиная доля досталась России — 2000 квадратных миль и город Вильна; Австрия получила очень плодородный кусок и город Краков — 834 кв. мили; а Пруссия 1000 кв. миль и город Варшаву.

Одновременно с этим условием был подписан тайный договор в Петербурге; то был оборонительный и наступательный союз Австрии и России, явно враждебных Пруссии; если Пруссия нападет на какое-нибудь из союзных государств, то другая держава поможет не только согласно договору, но всей силой страны, как против общего врага. Известна ли была прусским министрам эта тайна, насколько они ее узнали, и как быстро постигли — все это можно только предугадать, что императрица Екатерина намерена втягивать немецкие государства в войну с Франциею, не желая их допустить до вмешательства в дела Востока. Ввиду всего этого продолжение войны делалось бессмысленным для Пруссии, противным ее собственным выгодам. Само государство усилено требовало мира, который и был заключен в Базеле 15 апреля 1795 года, между королем прусским, представителем которого был граф Гарденберг, и Французской республикой, научившейся опять вежливому обращению и дипломатическим приемам в сношениях, вместо якобинских тирад. Пруссия как отдельное государство и как государство европейское отказывалась от продолжения войны. В соответствии с пятым параграфом этого условия прусские владения на левом берегу Рейна остались заняты французами, и окончательно соглашение по этому вопросу отложено до имперского мира. В тайном пункте, оставшемся тайным очень недолго, Пруссия обеспечила себе вознаграждение на случай, если Франция останется владетельницей на Рейне по условию общеевропейского мира.

Базельский мирный договор, 1795 г.

Вышеупомянутым договором Германия отдала левый берег Рейна; Пруссии ставят в вину то, что она допустила занятие берега; виноваты столько же те государства, которые довели до такой необходимости; в этом случае упрекали это немецкое неустановившееся государство в том, что было ошибкой всего народа и отпадавшей от нее габсбургской Австрии, умевшей всегда оправдывать свои ошибки необходимостью своих разносторонних интересов. Король медлил слишком долго, он даже противился необходимости заключить договор с республиканцами. Он желал, чтобы чаша эта прошла мимо него; когда он ясно увидел, какую паутину сплели его союзники, он решился не испить чашу. 17 мая составлен был конвент, по которому подробно установлена была демаркационная линия от Эмса до Франкфурта-на-Майне, а землям, лежащим за этой линией, также Пфальцу и Франконии, обеспечен нейтралитет. Такой же мир был заключен и братом короля, великим герцогом Тосканским; затем 23 июля мир с Испанией, тоже в Базеле: Франция возвращала Испании занятые ею владения, а последняя уступала свои владения на острове Сен-Доминго. В августе присоединился ландграф Гессенский; Швеция тоже признала республику и посланник ее был уже на пути. Французскую республику готовы были принять в число европейских держав.

Внутреннее положение во Франции

Реакция против терроризма продолжала усиливаться, о чем мы уже говорили. В Париже реакция не имела кровавого характера, но в департаментах пало несколько террористов жертвами справедливого гнева и мщения реакции. Так, весной 1795 года, 95 заключенных убиты в Лионе, ville afranchie якобинцев. Преступлениями радикализма у многих вызвано было желание такого же радикального поворота или возврата к былому, носившему роялистский оттенок. Некоторые эмигранты возвратились в Париж, немало их поселилось в департаментах, а главные члены ее и граф д'Артуа, находившийся тогда в Эдинбурге, с обычными надеждами изгнанников, затевали вторжение. Предводители Вандеи и Шуаны, в Бретани, подчинялись республике лишь условно, а поддержать попытку вторжения обещала Англия. По собственному стремлению и по вдохновению эмигрантов, поднялась Вандея под предводительством Шаретта, шуаны — с мельником Жоржем Кадудалем во главе. В то время умер сын Людовика XVI, и граф Прованский, ближайший наследник бессмертной короны, принял имя Людовика XVII. 30 священников и 6000 эмигрантов сели на английские корабли; 28 июня высадился десант на полуострове Квиберон, на берегу Бретани. 16 июля следовал второй транспорт людей; зачинщики этого предприятия не скрывали в своих воззваниях и памфлетах, что теперь настало время наказания всех подстрекателей революционного духа, причисляя сюда и приверженцев конституции.

Их военная прозорливость была не меньше политической; против них выступил один из самых талантливых молодых людей, Гош; к сожалению, его деятельность скоро прекратилась. По рождению он происходил из низших слоев общества и был годом моложе Бонапарта. Он отбросил наступавших к Пентьеврскому форту, который занимает середину узкого полуострова. Пока главный корпус «синих» наступал спереди, замолкли внезапно пушки за ними; оказалось, что смелая республиканская толпа, обошла эмигрантов и заняла форт. Эмигранты были оттиснуты к морю на глазах у английского флота; высланы были спасательные лодки; но многие попались в плен, многие спаслись личными связями, как, например, благодаря человеколюбию самого Гоша, однако же убитых было около 600 человек. Английскому министру трудно было оправдать себя перед парламентом в деле, совершенно проигранном и необдуманном сначала до конца. На свое оправдание, выраженное совершенно в английском духе, что ни одна капля английской крови не пролита, он получил знаменитое возражение оратора оппозиции Шеридана: «Не кровь пролита, но английская честь пострадала».

Генерал Луи Лазар Гош (Hoche). Гравюра и рисунок работы Бонневиля

Усмирение Вандеи

Между тем поднялись шуаны в Бретани, под предводительством Шаретта, а из Портсмута вышла 21 августа новая экспедиция. На этот раз очень знатный человек, принц королевского дома, граф д'Артуа, должен был — или хотел — пожертвовать своей драгоценной жизнью. Со светлыми надеждами на будущее вооружились при этом известии крестьяне и собрались к Шаретту. Но явился адъютант принца с известием, что monsieur отложил высадку на берег до более благоприятного времени; он передал Шаретту почетную саблю с надписью: «Я никогда не отступаю». Придворные боялись, что принц не может вести войну достойно своему положению, и что было бы неприлично (impossible), принцу участвовать в простой войне шуанов. Это известие было для Шаретта равносильно смертному приговору; только в том случае дело его могло иметь успех, если бы принц королевского дома Франции стал во главе движения. Те, которые занимались шуанским восстанием, думая делать добро, сложили свои головы за это дело; 29 марта 1795 года Шаретт был расстрелян, а граф д'Артуа спокойно вернулся в Англию.

Составление конституции

В Париже собралось постепенно немалое число эмигрантов; они держали себя вдали и прятались. Враждебность к конвенту выказывалась, напротив, явно; с его именем соединена была пролитая кровь, хотя большинство конвента само находилось под страхом террора, который действовал будто бы именем его декретов, когда производил свои оргии.

Те секции, из которых удалились приверженцы террора перед грозой, нависшей над ними, настаивали на принятии законных мер против орудий террора, действия которых вопияли о мщении. Некоторые отделы просили об очищении конвента, как не раз уже очищали его во время террора; со всех сторон подавали жалобы на комиссаров конвента или партий, правящих его именем, посланных в департаменты, по обычаю революции, с неограниченными правами. Конвент мог опасаться, что это течение унесет драгоценные приобретения, добытые шестью бурными, только что пережитыми годами; они ускорили труды по составлению конституции и льстили себя надеждой, что она положит конец революции. Такие умные люди, как Сиэйс, Дону, Буасси д'Англас, заседали в комиссии для написания конституции и не верили себе, что пережили такие ужасные дни. Буасси д'Англас представил свой доклад 23 июня, в котором он резко осуждал понятия и попытки последних лет. В августе была утверждена конвентом новая конституция и озаглавлена «Конституция директории или года III», и 23 сентября объявлена во всеобщее сведение.

Конституция директории, 1795 г.

Конституция вышла очень умеренная и, в противоположность прежней, 1791 года, казалась слишком консервативной; для нее воспользовались опытами последних лет, приобретенными такой дорогой ценой. К правам человека было прибавлено объяснение обязанностей гражданина; законодательная власть была доверена, не так, как в 1791 году, двум палатам, составлявшим вместе законодательный корпус: совет старейших 250 человек не моложе 40 лет, и совет пятисот не моложе тридцати лет; как для избирателей, так и для избираемых требовался тот же ценз. Первые выборы избирали депутатов, корпорацию избирателей; затем исполнительная власть принадлежала 5 директорам, которых предлагал совет пятисот, представляя имена 50 человек, из которых совет старейших выбирал пять человек; одна треть судей выбывала ежегодно, из директоров — один член, и заменялись тотчас по выборам; таким образом эти корпорации возобновлялись понемногу, в силу очень консервативного принципа — ради избавления страны от волнения при общих выборах.

Директория назначала министров и других государственных чиновников. Общинные чиновники избирались первоначальными избирателями, департаментские чиновники выборными, судьи тоже были выборные; так что по новой конституции не были лишены удовольствия беспрерывных выборов. Невозвратившиеся эмигранты считались изгнанными из Франции; их имущество делалось народным достоянием и закреплялось за покупателем. Объявлена была свобода слова и печати. Религиозные обеты, клубы и коллективные прошения запрещались; свобода вероисповедания признавалась, но правительство не вмешивалось и не оплачивало духовенство, к какому бы исповеданию оно не принадлежало; само правительство не имело религии, как выражаются теперь. Кроме теории умеренности, конвент постиг еще многое. По настроению граждан в настоящую минуту можно было с уверенностью сказать, что если предоставить полную свободу выборам, то большинство будет роялистов, и что из тех, кто составляет теперь конвент, очень немногие будут выбраны в новое законодательное собрание; привязанность к республике была только в армии.

Мы помним то нелепое самоотречение национального собрания, по которому, во вред себе, оно не дозволило допускать к избранию своих членов. Совершенно иное определение давал конвент 5 и 13 фруктидора (22 и 30 августа) в своих двух дополнительных статьях, по которым две трети конвента по праву были членами национального представительного собрания. Таким образом предстояло избрать одну треть членов и устроить соответственные выборы — следовательно неполные выборы, а только в случае происшедших недоразумений в выборе заполнять места членами конвента. Последнее было крайне деспотическим ограничением национальных прав, о которых так много говорили и разглагольствовали; очень смелое государственное злоупотребление, которое можно оправдывать до некоторой степени страхом сильной реакции и слишком крутым поворотом; законы эти возбудили большое недовольство. Разнесся слух, что конвент собирает армию около Парижа; отделы стали высказывать в Париже самые горькие истины и отдел Лепелетье нашел средство составить из 48 отделов центральный комитет, вроде антиреволюционного: комиссию общественной безопасности. Конвент признал это изменой, но граждане не дали себя запугать, и в то же время продолжалось народное голосование в первоначальных собраниях: ими принята была и подписана конституция с ее дополнительными статьями. Конституция получила 900 000 одобрительных и 40 000 неодобрительных голосов; дополнительные статьи — 263 000 против 93 000: в этом числе были армия и флот.

Из этих данных ясно, что по опыту всех голосований и выборов последних лет, масса народонаселения не принимала в них участия и даже обвиняла собрание в подделке чисел. Следствием этого голосования было увеличение раздражения недовольных и отделы в Париже приготавливались к борьбе, в сущности вовсе не желая ее. Конвент назначил 11 октября для окончания выборов. Самые ярые четыре парижских отдела открыли свои собрания уже 2-го, приготовились на следующий день к борьбе и издали разжигающее воззвание к народу.

13 вендемьера III года республики (4 октября 1795 г.)

Конвент отменил 4 октября закон о подозрительных и тем самым стер одно постыдное пятно истекшего года. Генералу Мену поручено было приготовиться к усмирению готовившегося мятежа; конвент выказывал нерешительность, давал себя обманывать в переговорах. Секции стояли в полном вооружении; но напасть на конвент у них не хватало смелости. 4 октября, 13 вендемьера III года, Баррас сменил Мену, оба не великие герои; но заслуга Барраса в том, что он вовремя вспомнил о молодом Наполеоне Бонапарте, офицере не без заслуг и в эту минуту без дела. Мы узнали его в первый раз при осаде Тулона; удальство, выказанное им, сделало неизвестного юношу минутной знаменитостью. Он был не француз родом, а из Аяччио на острове Корсика, где он родился 15 августа 1769 года, через год после того, как Франция купила у Генуэзской республики этот постоянно бунтовавший остров. Положение адвоката Карла Бонапарта было не блестящее; семья состояла из пяти сыновей и трех дочерей. Наполеон, второй из сыновей, поступил в военную школу в Бриене; выдержав довольно посредственно офицерский экзамен, он служил то на родном острове, то во Франции со своим полком, не выказывая никаких особенных подвигов и ничем не давая предугадать свое будущее величие. Живя в бедности, томимый тщеславием, он принял участие в самых рискованных предприятиях Корсики, что могло повредить навек его будущности во Франции. К счастью, он поступил в свой прежний полк Лафер; в 1793 году он сумел проявить себя при осаде Тулона и поправить свое положение; но вскоре в его службе произошла полная остановка. Не имея ничего в виду, кроме повышения, он присоединился к господствующей партии и до поры до времени стал якобинцем с якобинцами, за что и был уволен со службы (май 1795 г.).

Счастье представило ему случай пойти дальше. Однажды, находясь в числе праздных жителей, глядевших на унизительные сцены перед Тюльери 20 июня 1792 года, он сказал своему товарищу: «Suivons cette canaille», видя, что толпа отхлынула оттуда. Уже тогда явилась у него мысль добыть две пушки и исполнить свою обязанность солдата: быстро смести эту сволочь с площади. Настал час его торжества: ловким приемом овладел он утром артиллерийским парком национальной гвардии; хотя в секциях было 20 000 человек, но не было настолько мужества, чтобы напасть на шесть или восемь тысяч человек Бонапарта. Более надежных людей из предместий Сен-Антуан и Сен-Марсо, так называемых санкюлотов, не было тут, и только после полудня подоспели они с улицы Сент-Онорэ к Тюльери. Полагали, что конвент начнет переговоры, зная, что в его среде есть шаткие люди и даже тайные сторонники; между гражданами и солдатами шли разговоры о том, но несколько ружейных выстрелов, сделанных по команде Бонапарта или без нее, подали знак к битве. Бонапарт воспользовался своей артиллерией, и секции быстро отступили. Бегство их провожали холостыми зарядами; убитых не было, но отрезвляющий страх подействовал и ускорил восстановление спокойствия; к 6 утра у монастыря des filles St. Thomas подавлено было последнее сопротивление. Несколько сот человек было убитых, преимущественно со стороны отделов секции. Опасение, что конвент возобновит систему запугивания, было неосновательно, хотя несколько следующих дней партия горы держала себя очень грозно: даже Лежандр называл 13 вендемьера днем печали, и после амнистии, довольно обширной, национальное собрание разошлось.

Схватки на улице Сент-Онорэ, 13 вендемьера (4 октября) 1795 г. Гравюра работы Гельмана по рисунку Ш. Моннэ

Конец конвента

В течение своей трехлетней деятельности собрание залило кровью всю Францию; находясь само в подчинении, оно должно было давать полномочия, пользуясь которыми, 300 000 якобинцев (и в их числе множество негодяев и преступников прежних правительств и обществ, воров, мошенников, бродяг) проливали кровь своих сограждан, а имения их прикарманили. Насчитывают 15 414 декретов, выпущенных собранием; в числе их были несомненно прекрасные, создавшие прочное основание для будущего, но в общем они оказали неизгладимое влияние на характер народа, заметное еще теперь, спустя столько лет.

По признанию сведущих французов, изучавших это время по достоверным источникам, все, чем они прежде отличались, исчезло: нравы огрубели, браки стали одной формальностью, заключались часто на одну неделю, что в легкомысленных кружках старого режима провозглашали как нравы Отаити (les moeurs d'Otaheiti). Жажда наживы не исчезла, а возбудилась в толпе, овладевшей имениями эмигрантов, духовенства и казненных. Народ дошел до невероятного и поражающего неряшества в одежде, отвратительной грязи в домах. Историки говорят, что реакция была слабая: только парижская молодежь требовала восстановления своих прав и присущих ей безумств, вместо спартанского санкюлотизма.

Успокоившись несколько после ужасных впечатлений термидора, страстью тех дней сделались танцы. Зимой 1796 года в Париже было 644 публичных бала всякого рода, с платой за вход от пяти франков до двух су. Кладбище Сен-Сюльпис, двор кармелитского монастыря, где, говорят, видны были следы крови 2 сентября 1793 года, обращены были в танцевальные залы — такими страшными воспоминаниями шутило легкомыслие! Были bals de vicime, coiffure a la vicime, salut de 1'echafaud. Танцующий приглашал свою даму наклоном головы, изображая падающую с гильотины голову. Возвращаясь с бала в 2 часа ночи, эта веселящаяся молодежь встречала голодную и дрожащую от холода толпу, осаждавшую пекарни.

Случаи голодной смерти составляли ужасную противоположность с чисто болезненной веселостью. За заставами — беспрестанные грабежи; ни одна почтовая карета не могла проехать без вооруженной охраны. Замечательно много было сумасшедших, что вовсе неудивительно; но когда имеешь письменные источники под рукой и представишь себе эти страшные три года в Париже, Лионе и Нанте, то решительно не понимаешь, как люди могли все это вынести и что они могли натворить! «Все возможное происходило тогда, даже более того».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Правление директории. Поход 1796 г. в Германию и Италию. Мир в Кампо-Формио. Раштадтский конгресс и экспедиция в Египет. Вторая коалиционная война и возвращение Бонапарта. 18 брюмера

Новое государственное устройство Франции, 1795 г.

27 октября 1795 года собрался новый совет; депутаты прежнего конвента были гораздо многочисленнее, так как большая часть новых не успели явиться. В последние годы привыкли, что сильная партия пользовалась для своих выгод всеми средствами, соединяя деспотическое нахальство с лицемерным исполнением закона, и придавала противоречивое направление парламентскому деспотизму. Термидорианцы и партия горы составили список, в который включили много совершенно негодных или невозможных имен, и только пять своих же, которых можно было считать за серьезных кандидатов. То были: Сиэйс, Ревбель, Баррас, Ларевельер-Лепо, Летурнёр — все цареубийцы оказались избранными и заняли места в Люксембургском дворце, где происходило заседание действующей власти.

Международная политика. Поход в Германию, 1796 г.

На границе новое правительство продолжало воинственную политику, которая недурно удалась революционной Франции. Поход 1795 года доставил французам не мало выгод, с одной стороны. В январе Пишегрю вступил в Амстердам и 16 мая был подписан договор, установивший отношения между Французской республикой и новой — Батавской. На Рейне войну продолжала довольно счастливо Австрия; на ней лежала вся тягость ее после отступления Пруссии и явного нежелания войны со стороны мелких государств. Они заключили с Пишегрю тайный союз, когда он был переведен в рейнскую и мозельскую армии; Англия и Бурбоны подкупили его для восстановления королевского достоинства во Франции. На Среднем Рейне кончилось победой Клерфэта на Майне (29 октября) и возвращением Мангейма Вурмзеру (22 ноября); на северо-востоке генерал Журдан взял Дюссельдорф с армией, стоявшей на Самбре и Маасе, и пробрался к Зигу и Лану, но должен был отступить к Нижнему Рейну, куда французы пришли в таком расстроенном состоянии, что незначительного отряда достаточно было бы, чтобы их сдерживать. Клерфэт получил от Габсбургского дома ту благодарность за свои заслуги, которую получили до него и после него очень многие храбрые генералы, — он был замещен двадцатичетырехлетним эрцгерцогом Карлом, одним из немногих воинственных представителей этой династии.

1796 год прошел для Германии не менее удачно, чем предшествовавший. Перемирие не привело к миру; с обеих сторон вновь готовились к войне и весной французская армия в количестве 76 000 человек стояла на Самбре и Маасе под командованием Журдана; против нее — эрцгерцог Карл с 91 тысячью человек. Пишегрю был отозван, потому что ему более не доверяли; рейнская и мозельская армии стояли под начальством Моро, и против него — генерал Вурмзер с 80 000. Только в июне возобновились действия. Журдан перешел Рейн при Нейвиде, он дошел до Вецлара, но 15 июня и еще раз 29-го французы были разбиты и отступили, радуясь тому, что отвлекали эрцгерцога, пока Моро переходил Верхний Рейн, отбросил австрийцев, завладел проходами Шварцвальда, прошел в Швабию и Франконию и потребовал контрибуцию с тех городов, которые не были включены в договор с Пруссией.

Они хотели отделиться от Австрии и сложить оружие. Эрцгерцог оставил Вартенслебена против Журдана, который опять наступал, а сам пошел к Дунаю против Моро; соединился с Вартенслебеном, отброшенным к Ветерау генералом Журданом, и после того, в целом ряде удачных сражений, при Тейнинге, Амберге, Вюрцбурге, принудил Журдана к отступлению на Лан, далее к Зигу, где они остановились перед ничтожными силами императора. Потом он обратился против своего второго противника, Моро, дошедшего в это время до Ингольштадта, но победами эрцгерцога над Журданом поставленного в затруднительное положение. Французскому полководцу удалось, пользуясь мелочностью немцев, позаботившихся только о себе, одержать, без сражения, блестящую победу. Курфюрст баварский, следуя примеру всех южных князей, бежал со своим двором в Саксонию, а оторопевшее правительство, оставшееся там, просило у французского главнокомандующего мира, который им великодушно был дан по договору при Пфафенгофене (7 сентября), в то самое время, когда тот готовился отступить.

Это безумство стоило стране 10 миллионов ливров и огромных запасов, за которые полагалось внести 4 миллиона золотом, если военные действия потребуют выступления французских войск из Баварии. Необходимость выступления тотчас оказалась. Отступая в удивительном порядке, Моро провел свою армию из 50 000 человек через Баварию, Швабию, Фрейбург на Рейне и достиг левого берега при Гюнингене. Это отступление сравнивали слишком снисходительно со знаменитым в греческой истории отступлением десяти тысяч. В конце года Кэль и Гюнинген были снова завоеваны австрийцами.

Бонапарт в Италии

Все, что было приобретено здесь, снова потеряно в Италии быстрыми, победоносными действиями главного начальника итальянского корпуса Французской республики, Наполеона Бонапарта. Назначение его было наградой ему за подвиги, оказанные 13 вендемьера; 27 марта 1796 года вступил он в командование армией, расположенной от Ниццы до Генуи и бывшей в ужасно расстроенном состоянии. Генералы отнеслись критически к молодому начальнику, но онемели перед его ясными, краткими распоряжениями; его прокламации, особенно он сам, внушали солдатам такую уверенность, с которой они предвидели победу. После нескольких успехов, при Монтеноте, Милезимо, Дего, против австрийцев, которыми командовал Бальё, 71 года, — опытный, дельный, но весьма обыкновенный человек — Бонапарт двинулся против сардинской армии и сражениями при Сева, Курсалии, Мондови вынудил сардинского короля согласиться на мир, в мае продиктованный посланником в Париже. Савойя и Ницца были официально переданы Франции, а главная крепость страны, Алессандрия, приняла французский гарнизон. Потом Бонапарт, взяв приступом мост при Лоди, на Адде, оттеснил австрийцев до Кремы за По, за Тичино.

Четыре дня спустя, 14 мая, вступил он в Милан, где цитадель не сдавалась до 27 июня. Перешел уже и за Минчио, и в руках австрийцев осталась, в Северной Италии, только крепость Мантуя. Итальянские принцы напрягли все силы, чтобы достойно противостоять этому быстрому и неодолимому победителю. Один из новейших историков Франции только указывает в Бонапарте черты, считавшиеся признаком тиранов и деспотов в Италии в XVI и XVII столетиях. Никогда порыв мягкосердечия или великодушия, ни в то время, ни впоследствии, не нарушал его определенного круга действий. Итальянец родом, Бонапарт умел обходиться с этими князьками и городскими вельможами. Их следовало напугать, а потом сорвать с них побольше денег; это средство было совершенно новым употреблением классических памятников (во времена революции практиковалось несколько театрально, но теперь в обширных размерах). Величайший из предводителей разбойничьей шайки галлов, кроме денег, требовал от испуганных суверенов драгоценных рукописей или бесценных произведений искусства, как плату за приостановку военных действий и заключение мира. Так было в Генуе, Милане, Парме, Модене; папа Пий VI заплатил за прекращение военных действий 23 июня 21 миллион деньгами, или 500 рукописей, 100 картин живописи, бюстов или статуй; Неаполь тоже заключил перемирие. Запугать этих правителей было не трудно; стоило только ободрить толпы республиканско-французской партии или обещать возбудить их, что было легко при существующем положении страны. Венецианская республика, не чувствуя в себе оживляющей силы, несмотря на свое блестящее прошлое, объявила себя нейтральной в этой войне, где Северная Италия имела решительный перевес. Поэтому Бонапарт, не стесняясь, занял Верону и сделал заем у республики; она не смела отказать, хотя мало было надежды на получение этого долга обратно. Обращение с герцогством Тосканой было немного лучше, хотя оно первое заключило, еще в феврале 1795 года, мир с Французской республикой.

Штурм моста при Лоди (10 мая 1796 г.) Гравюра работы Обри по рисунку Томаса

Победы французов. Падение Мантуи

Мантую защищали сильно; австрийцы на поле сражения делали все усилия для спасения последнего клочка немецкой собственности в Италии. В конце июля подоспела первая армия из Тироля, под начальством Вурмзера. Бонапарт отступил от Мантуи, но одержал верх при Лонато 3 августа, над частью войск Квоздановича и Вурмзера, успевшего, однако, доставить подкрепление в Мантую, при Кастильоне. Еще раз повторил Вурмзер ту же попытку и сделал ту же ошибку выступив отдельными частями. 5 сентября был разбит его помощник Давидович при Ровередо, а 8-го сам Вурмзер, при Бассано. С 16 000 человек вошел он в Мантую. Третье вспомогательное войско собралось в октябре; оно действовало сначала счастливо, но после трехдневного сражения (известного у французов под именем Аркольского), за проход через Альпон, 15–17 ноября, усилия его остались без успеха. На третий день, после жаркого боя, весьма обыкновенной военной хитростью мост был взят: трубачи поставлены были незаметным образом в тылу важной позиции австрийцев.

Четвертое подкрепление за шесть месяцев австрийцы собрали в количестве 45 000 человек. Этот корпус удалось разбить Бонапарту 12 января 1797 года под Риволи, а 2 февраля пала Мантуя, и, таким образом, Италия была окончательно вырвана из рук Австрии. Папа сделал последнюю попытку в этот промежуток времени, чтобы избежать судьбы, грозившей всем: он выставил войско и постарался создать новую Вандею из папских владений, но это было совершенно тщетно. Бонапарт грозно объявил возобновление войны, так как папа нарушил перемирие. Пий VI поспешил просить мира, который и был ему охотно дарован за дорогую цену: 30 миллионов и отказ от Авиньона, Венессина, Феррары, Болоньи и Романьи.

Перемирие. Переговоры в Леобене

После поражения Альвинци у Риволи начальство над австрийскими войсками передано было эрцгерцогу Карлу. Бонапарт напал на него в марте, и прежде чем он получил подкрепление из Германии, оттеснил его через Пиаву, Талиаменто, Изонцо за Клагенфурт на Драве. 30 марта Бонапарт вступил в этот город и, казалось, достиг тем такого блестящего положения, что весь путь от Клагенфурта через Брук на Вену был ему открыт. Расположившись в долине Дравы, он ожидал войск Жубера, который через Бриксен шел на Вену. В действительности, его положение было вовсе не так блестяще. Быстрые победы увлекли его в глубь неприятельской земли, далеко от его собственных резервов; а это было очень опасно. Под влиянием эрцгерцога, воинственное настроение восторжествовало одно время в Вене; в особенности же усилилась ненависть к министру Тугуту; издано было воззвание к народу; города вооружались; Венгрия вспомнила времена Марии Терезии; часть тирольцев уже поднялась и сражалась с войсками Жубера; французские генералы, которые начальствовали войсками в Германии, не успели следовать за Бонапартом; а правительство в самой Франции было ничтожно, и он мог ожидать очень мало помощи оттуда. Но воинственное настроение в Вене было непрочно, и Бонапарт, конечно, знал это.

Император Франц менее всего был полководцем. Мать императрицы, неаполитанская королева Мария Каролина советовала австрийскому правительству примириться с неприятелем; она опасалась за свое собственное королевство. 31 марта Бонапарт написал главнокомандующему эрцгерцогу чувствительное письмо, полное лжи, которой он надеялся воздействовать на мир: «Со своей стороны могу уверить, если предложение, которое я имею честь сделать вам, спасет хоть одну человеческую жизнь, я буду гордиться гражданской заслугой этой более, чем печальной славой, которую военные победы могут мне доставить». Это говорил тот самый человек, который, 15 лет спустя, после похода в Россию, высказал Меттерниху, что 200 000 человек, погубленных им там, — безделица, о которой не стоит разговаривать. Он добился того, что в Леобене, в Штирии, в апреле был заключен предварительный договор о мире, в который была включена, как главное условие его, тайная статья о том, что одно нейтральное государство, вовсе не участвовавшее в войне, должно уплатить военные расходы этого похода. Это условие, конечно, только впоследствии должно было быть обнародовано и удивить мир. Австрийский посланник, согласно преданиям старинной дипломатии, настаивал, чтобы при изложении договора имя императора упомянуто было первым; он ссылался на то, что прежде, при сношениях с французским королем, всегда делали так, и обещал тотчас признать Французскую республику, если она согласится на это требование. Французский главнокомандующий не спорил против этого: он смотрел на это равнодушно и признавал, что такие мелочные формальности не должны оскорблять республиканца. «Французская республика, — прибавлял он, выражаясь в духе донесений Барера в конвент, — то же, что солнце: только слепой не видит ее блеска».

Военные действия на других театрах войны

В то же время начались, однако, военные действия на Рейне. Войска, находившиеся на Самбре-Маасе, перешли Рейн под начальством Гоша 18 апреля, при Нейвиде; а рейнские войска, под начальством Моро, 20-го, у Страсбурга. Но ни здесь, ни на других местах военных действий не произошло ничего, что могло бы изменить основные условия ожидаемого мирного договора; удачи и неудачи чередовались с обеих сторон. В союзе России, Австрии, Англии значение России было невелико. Екатерина продолжала медлить, сберегала свои силы и предоставляла Австрии истощать свои; только после ее смерти (ноябрь 1796 г.), сделались возможны новые события. Бурбонской Испанией, с положением которой мы еще ознакомимся, управлял презренный фаворит, Эммануэль Годой. Она заключила мир, а год спустя, в 1796 году, в Сант-Ильдефонсо, даже союзный договор, направленный против Англии; союз этот причинил ей, однако, мало вреда. Поддерживая восстание в Вандее и Бретани, Англия раздражила опять французов, но мало помогла этим провинциям. Летом 1796 года Гошу удалось одолеть шуанов в Бретани, и директория торжественно возвестила членам совета, что гражданская война прекращена.

Предводители Стофле и Шаретт попали в руки правительства и были казнены. Воодушевленный этой удачей, Гош составил план смелого вторжения в Англию, совершенно в духе этого увлекающегося и юного полководца; он предложил сделать высадку в Ирландию. Дело это хранили в тайне. Часть флота пристала 24 декабря к ирландскому берегу в Бантри; но другую часть флота, при которой находился Гош, буря разметала, и он прибыл к месту назначения, когда первая часть уже возвращалась обратно. Ирландия не выказала никакого сочувствия революции. Новая попытка в том же роде, в следующем году предпринятая с флотом Батавской республики, дала только возможность англичанам вновь доказать их превосходство на море. Они могли теперь беспрепятственно вознаградить себя в голландских колониях: Голландия, как Батавская республика, участвовала во французской континентальной системе. Сам герой предложенного нападения на Ирландию и Англию, Гош, пал в сентябре 1797 года в Вецларе, куда он вошел победоносно. Раннюю смерть его ошибочно приписывали отравлению, будто бы исполненному на основании тайного распоряжения директории.

Конец Венецианской республики

Для будущих успехов Бонапарта смерть Гоша была может быть очень кстати. После него Гош был самый выдающийся республиканский генерал; притом он едва ли согласился бы работать для славы Бонапарта. В Италии война была окончена гением и заслугами единственно этого человека, и он беспрепятственно торжествовал свои победы в течение летних месяцев 1797 года в Италии; она, как жертва, лежала у ног его. Он разрушил несчастный призрак Венецианской республики с утонченной ложью и удивительной жестокостью, которая вовсе не оправдывалась обстоятельствами. Сначала искусственно возбуждали беспорядки в венецианских владениях; затем заявляли, что революционные волнения здесь опасны для спокойствия соседних государств; признавали себя вынужденными принять необходимые меры безопасности относительно этого революционного направления. В сентябре республика Генуэзская была точно таким же образом превращена в демократическую и «Лигурийскую» республику; заявили, что нельзя дозволить мелким итальянским государствам оскорблять Великую Французскую республику. В октябре был подписан в Кампо-Формио мир между Австрией и Французской республикой. При последних переговорах о нем Бонапарт старался запугать австрийского уполномоченного барона Кобенцеля грубой и несомненно искусственной выходкой гнева; он разбил драгоценную вазу и сказал при этом: «Монархия разлетится на мелкие куски, как этот сосуд!»

Условия мира были следующие: император отказывался в пользу Французской республики от своих прав на Австрийские Нидерланды; он отказался также от всех прав на те части Италии, которые образовали новую Цизальпийскую республику. В состав ее вошли: Ломбардия, прежнее герцогство Модена и папские владения. Император признал эту республику. Венецианской республикой распорядились без всякой жалости и без всякого уважения к ее правам, как будто из-за нее собственно и ведена была война. Договаривавшиеся государства поделили ее так: все венецианские владения с Далмацией поступили во владение Австрии, а Ионические острова были отданы Франции. Моденского герцога император вознаградил уступкой ему Брейзгау. Конгресс в Раштадте должен был через месяц закрепить мирный договор между Францией и Германской империей. Осуществление конгресса обеспечивалось четырнадцатью тайными статьями договора. Они определяли, что левый берег Рейна должен перейти в собственность Франции; Австрия должна в возмездие за это получить вознаграждение в Германии — архиепископство Зальцбург и часть Баварии. Немецкие князья, которые при этом и при заключении имперского мирного договора лишаются своих владений, должны быть вознаграждены за это в другом месте, а именно в Германии. Особенно замечательна была девятая статья договора, объявлявшая, что республика не намерена возвращать прусскому королю его владений на левом берегу Рейна, и что Франция и Австрия дают друг другу слово, что не допустят Пруссию увеличить каким-либо образом свои владения.

Кампо-формийский мирный договор, 1797 г.

Мир в Кампо-Формио был большим успехом; действительно, это было событие замечательное, если припомнить, что в течение последних четырех лет во Франции господствовало правительство, подобия которому нет в истории человечества. Оно силилось соединить в себе все недостатки охлократии, деспотизма и олигархии и испортить все лучшие силы народа. Это не был успех директории, но исключительно успех гениального генерала и его армии. Политические результаты этого итальянского похода и увенчавшего его мира при Кампо-Формио (17 октября 1797 г.) выказались в том особенном значении, которое приобрели через него армия и ее полководец.

Правление директории

В противоположность этим внешним успехам, внутреннее состояние Франции было очень печально. Новое правление, директория, ознаменовало свое проявление бесстыдными насилиями и грубым хвастовством, добавочными декретами и подлогами при подаче голосов. Последним злоупотреблением этого правительства был драконовский закон, который лишал прав гражданства эмигрантов и их родственников, оставшихся во Франции 300 000 французов, лучшую часть нации. Деятелей новой исполнительной власти выбрали из посредственной якобинской партии. Карно, посаженный на место Сиэйса, когда тот отказался, был единственный человек со значением, но не более, как отличный второстепенный деятель, исполнитель, но не руководитель и не государственный ум. Так как эти люди распределяли государственные должности, то большая часть плутов, воров и неспособных лиц, занимавших эти места во времена конвента, остались на них и теперь или получили их вновь; с кровопийцами последних трех лет поступили также очень мягкосердечно. Впрочем на общественные и судебные должности, куда по новому закону назначались лица по народному избранию, были большей частью назначены новые честные и приличные люди.

Государственные финансы и народное благосостояние были доведены до полного расстройства не только многолетними насилиями над людьми достаточными и предприимчивыми, доставлявшими народу работу, но в особенности выпуском бумажных денег; эту операцию продолжали с беспримерной, доходившей до бессмысленности, дерзостью; выпускали ассигнации без всякого соображения об их действительной ценности и о состоянии кредита. Ассигнации, которые обещано было выплатить впоследствии, падали конечно в цене, по мере того, как эта будущая уплата становилась более сомнительной. В июле 1793 года за 100 франков бумажками давали в действительности только 33. В следующие годы ценность их падала еще быстрее. Когда директория вступила в управление, она не нашла в казначействе ни одного су звонкой монетой. Ассигнации для расходов на следующий день печатали в течение ночи и выпускали в обращение еще сырыми.

В феврале 1796 года, для успокоения общества, разломали на глазах у народа станки, на которых печатали деньги, территориальные мандаты на 2400 миллионов: их, однако, объявили не бумажными деньгами, так как каждый мандат обеспечили определенным участком государственных земель, и им назначили определенный принудительный курс. Если, однако, топор палача не мог принудить исполнять главное — установленную правительством принудительную таксу съестных припасов, то теперешний ослабевший, искалеченный терроризм не мог, конечно, заставить людей признать бумагу за деньги. Территориальные мандаты пали скоро на 97 процентов и сами граждане-законодатели требовали, как прочие, чтобы им уплачивали содержание и жалованье территориальными мандатами не по номинальной или принудительной ценности их, а по настоящей, рыночной цене их.

Ассигнации, выпущенные в обращение во время правления директории. Французская карикатура XVIII в.

Небольшую помощь оказали миллионы итальянской добычи; потребности войск оплачивались также большей частью неприятельскими странами; но и это не помогало. С боязливой торопливостью каждый спешил сбыть сомнительные бумаги. Все старались обменять их на какую-нибудь вещественную ценность. Крестьяне, которые в этих делах всегда более догадливы, закупали на бумажные деньги, пока они имели еще какое-нибудь значение, участки земли, разные домашние вещи, вообще все, что представляло какую-нибудь существенную ценность. На этом рынке, который эмиграция и гильотина подновляла и постоянно снабжала, дешевле и выгоднее всех покупали спекулянты и самые бессовестные, продувные негодяи из самих террористов, как Фуше. Дело не остановилось на том: как везде, бессмысленное умножение бумажных денег подняло цену на все и увеличило тем общую нужду. В начале 1797 года за завтрак платили 30 000 франков ассигнациями; через несколько месяцев бумаги эти не имели никакой цены. Но в те времена и при тогдашних правителях на это не глядели трагически. Не допускали никакую серьезную попытку привести в порядок финансы и тем устранить все замешательства, которые отсюда проистекали. Банкротством, которое продолжалось уже, собственно говоря, много лет сряду, никто не огорчался. В книгу государственного долга внесли и оплачивали процентами не более двух третей долга, остальная треть была обращена в свидетельства (bons) для закупки государственных имуществ (сентябрь, декабрь 1797 г.).

Оппозиция

Против беспорядка государственного управления вооружились две партии. Управление было теперь не кровавое, как во времена до термидора, но приняло направление якобинское. Образовались: партия ультрарадикальная, даже прямо коммунистическая, и партия роялистская. Руководителем первой был некто Гракх Бабеф, человек с прошлым более чем двусмысленным. Все нелепости Сен-Жюста он еще усилил: общественное воспитание детей, из которых ни к одному не переходит имя отца; ни один француз не смеет покидать Францию; города надо разрушить, а все замки уничтожить; книг более не будет; без дозволения правительства нельзя ничего обнародовать; все французы будут носить особую одежду, все умершие подлежат суду и их хоронят лишь тогда, когда суд признает их достойными погребения. Такие и подобные нелепости проповедовали эти сумасшедшие головы! Они начали даже приводить их в исполнение, но безобразия эти прекратили без особого труда; нескольких из главарей, в числе их и Бабефа, казнили. Роялистская оппозиция стала теперь гораздо смелее; она сильнее других коренилась в народе. Никто не признавал настоящее правительство долговечным; всякий понимал, что в лице этого правительства революция еще ничего не достигла. Даже в самой директории был раздор. Трое — Баррас, Ревбелль, Ларевельер-Лепо (их назвали триумвиратом) — не сходились с остальными двумя, Карно и Бартелеми.

Гракх Бабеф (Франсуа Ноэль). Рисунок XVIII в.

В мае 1797 года состоялись опять, после долгого промежутка, первые народные выборы; в них приняли деятельное участие все те, которые не сочувствовали кучке людей, пять лет стоявшей во главе правительства, все лица, которых можно было назвать порядочными; они условились не избирать ни одного якобинца. Цель была достигнута; из 250 выбывших прежних членов конвента, едва полдюжины было вновь избрано. В обоих советах умеренные преобладали; еще один год, еще одни такие выборы и остальные якобинцы будут удалены; решительный роялист Пишегрю избран был в президенты пятисот. Якобинская партия поняла, однако, эту опасность; если этот возврат к прошлому окрепнет, им грозит смерть; во всяком случае, они потеряют свое положение и приобретенные — и как приобретенные! — богатства. Они воспользовались этим предостережением; воспользовались совершенно иначе, чем умеренное большинство, которое повторило ту же самую ошибку, какая в 1789 году уже расстроила умеренных и погубила их. Соперничая с людьми, которые ни перед чем не останавливались, они держались бумажной законности, тогда как якобинская партия с тремя директорами во главе, уже готовилась к насильственному перевороту.

18 фруктидора V года республики (3 сентября 1797 г.)

Переворот совершился 18 фруктидора V года — третьего сентября 1797 года. Бонапарт прислал им для этого одного из своих подручных полководцев, Ожеро, грубого солдата, готового на все. Солдаты выгнали членов совета из залы; выборы 53 департаментов были уничтожены; депутатов, избранных большинством, удалили, а тех, которые пытались собраться, разогнали, частью засадили в тюрьму. Меньшинство же, единомышленники триумвиров, собрались в Одеоне и в Медицинской школе. Карно удалось бежать, но Бартелеми и многие другие были сосланы в Кайэнну. В большинстве случаев, благодаря жестокости, с какой производилась перевозка, ссылка в Кайэнну была равносильна смертному приговору и заменила гильотину, применения которой теперь избегали. В общем же террористическая обстановка, люди и меры выдвинуты вновь, варварские декреты против эмигрантов и их родственников возобновлены. Вместе с ужасами времен казней, появились прежние злоупотребления. Какие люди действовали теперь, каким людям отдали на разграбление Францию, лучше всего видно из того, что не прошло несколько недель, как первый из триумвиров вошел в сношения с Людовиком XVIII и объяснил, на каких условиях он согласен помочь ему восстановить монархию! Директорию пополнили двумя незначительными людьми своей партии, Мерлином (из Дуэ) и Франсуа (из Невшато).

Римская республика

Якобинская система возобладала опять и во внешней политике; она, впрочем, постоянно господствовала там. Часть правителей была уже недовольна миром в Кампо-Формио. Между тем ни этот мир, ни конгресс, собравшийся в Раштадте в декабре 1797 года, нимало не стесняли политику насилия. Грабеж повсюду; кое-где воровство. В Риме, где с некоторого времени посланником был Иосиф Бонапарт, старший брат победоносца-генерала, вспыхнуло революционное движение; при подавлении его папскими войсками был убит французский генерал Дюфо. Он начальствовал над мятежниками, сражавшимися против папских солдат. Этим воспользовались, чтобы занять Рим французскими войсками. В феврале 1798 года генерал Бертье вступил в Порто-дель-Пополо при полном безучастии населения. В Капитолии он произнес высокопарную речь, в знакомом нам смешном стиле, и обложил затем потомков Брута и Цицерона военной контрибуцией в 36 миллионов в пользу детей древних галлов. Генерал Массена, со своей стороны, так бесстыдно крал, что его собственные офицеры отказались повиноваться ему и требовали, чтобы начальство над ними опять было передано Бертье. Бертье приказал перевести папу в Тоскану (20 февраля), а комиссар директории снял даже кольцо с пальца папы. Можно себе представить, что после этого порядочно пообчистили дворцы и музеи. Об уничтожении правительственных учреждений этого государства сожалеть нечего; они считались, совершенно основательно, наихудшими в Европе, за исключением, конечно, турецких. И они сохранили за собой славу эту до конца, до наших дней. Будет ли лучше новоустроенная Римская республика, копия плохого оригинала, с ее пятью консулами, 32 сенаторами и 72 трибунами, это должно было показать время.

Гельветийская республика, 1798 г.

Вслед за папскими владениями, в следующих месяцах того же года (1798 г.), Швейцария была объявлена единой и безраздельной Гельветийской республикой. Для осуществления этой нераздельности, Мюльгаузен (28 января) и Женеву (17 мая) включили в состав Французской республики. Здесь, как и везде, успеху революции способствовало печальное устройство общественных учреждений. Они нигде не шли с веком, нигде не обладали способностью применяться к требованиям прогресса. Замкнутость патрициев, городской знати, нерасположение их к сельскому населению и даже к городским цехам подготовили победу демократической партии, которая в настоящем случае была также французская. Начал кантон Ваадский (Во), который отделился от Берна, и провозгласил себя Леманской республикой; вскоре (апрель) там устроили директорию по французскому образцу. Конституция ее была составлена и набросана в Париже, по тамошнему образцу. Страну заняли французскими войсками. В уплату за все эти благодеяния, французское правительство, уже в марте месяце, вознаградило себя, основательно разграбив казначейство, цейхгауз и хлебные магазины в Берне. Добычу, захваченную здесь только, оценивали в 42 миллиона франков.

Партия господ нигде ни нравственно, ни физически не могла оказать серьезного сопротивления. Только в кантонах Ури, вокруг Вальдштетского озера, управление которых было демократическое, а население католическое и религиозно настроено, ход дела был иной; религиозное настроение и духовенство выказали здесь свое влияние. Надеялись заставить их покориться, запретив вывоз хлеба; но они вооружились сами и дрались недурно. При Рапперсвиле, при Ротентурме, при Арте, под начальством генерала Шауенбурга, они вспомнили прежнюю борьбу свою с французами за свободу. О победах, конечно, нельзя было помышлять: 3 мая французы заняли монастырь Эйнзидель и выслали знаменитую икону Богоматери как добычу в Париж. 5 мая кантоны Швиц, Ури, Унтервальден, Гларус, Цуг должны были признать Гельветийскую республику.

Бонапарт и директория

Между тем Бонапарт возвратился в Париж в декабре 1797 года. Победы его поддержали директорию, и он присвоил себе за это право распоряжаться в Италии, как хотел. Он тогда уже настолько был первый между окружающими его, что народная масса в своей многосторонней нужде предугадывала в нем, по верному чутью, будущего спасителя и встречала его с восторженным поклонением. Директория ревностно поддерживала эти поклонения, и он принимал их, не высказывая своих убеждений, планов в будущем, молча, по-солдатски или с обдуманной скромностью. Бонапарт ценил этих низких людей по их достоинству, презирал их и пользовался ими. Они, со своей стороны, скрывали страх, который он им внушал. В напыщенной речи, переполненной высокопарными словами, Баррас упрашивал генерала направить свой победоносный меч на Англию, до сих пор не побежденную, возобновить великое предприятие Гоша. Казалось, предприятие это должно было осуществиться. В западных гаванях закипела деятельность, средоточием которой был Брест.

В феврале Бонапарт сам объехал западные гавани и изучил их расположение. Он пришел к убеждению (возможно, что это убеждение было у него уже давно), что от нападения на саму Англию надо отказаться. Его предприимчивым, дальновидным умом овладела иная мысль: прочно заняв Египет, угрожать владениям Англии в Индии. Мысль не новая; она занимала многосторонний ум немецкого философа Лейбница, который старался увлечь ею правительство Людовика XIV и надеялся направить завоевательный дух этого государя на эту внеевропейскую страну. Письма французских агентов подкрепили Бонапарта в его намерении: оно так подходило к смелому полету французского пылкого ума! Можно сказать, это было предприятие совершенно в духе старой Галлии, который в эпоху революции удивительным образом воскрес.

Самого Бонапарта влекли к этому совершенно иные побуждения. Его предыдущие успехи только раздразнили, но нисколько не удовлетворили его жажду власти. Он был твердо убежден, что не кто иной, как он, предназначен быть владыкой Франции. Безграничный эгоизм его указывал ему на это, как прирожденное его право. Это придавало всем его действиям, даже когда он ошибался, ту вескую самоуверенность, которая еще более усиливала его обаяние и помогала ему подчинять себе умы людей. Но обстоятельства еще не были достаточно подготовлены. Он говорил: «Великой славы завоеватели добиваются на Востоке!» У него было врожденное влечение ко всему великому, беспредельному; это влечение должно было в будущем погубить его. При этом он беспредельно верил в свое счастье, и оно действительно не обмануло его в этом необыкновенном предприятии. Другого оно окончательно погубило бы в мнении народа; его, напротив, оно вознесло на высоту величия.

Египетская экспедиция 1798 г.

В Египетском походе своем Бонапарт действовал, не заботясь нисколько о выгодах своей страны; но историки империи и французского народа останавливаются на нем с известным самодовольством и рассказывают его подробно. Для более всестороннего повествования этих времен, это не более, как эпизод, в котором есть много разнообразных и любопытных сторон. Члены конгресса в Раштадте, прежде официального открытия его, посетили Бонапарта и затем углубились в свою сложную и несомненно трудную задачу; дело шло ведь о Германской империи. К этому времени окончены были вооружения в южной военной гавани Тулоне, и 20 000 отборных войск готовились сесть на корабли.

20 мая 1798 года флот поднял паруса; с подкреплениями, которые он получил в пути, он состоял из 300 транспортных судов, 13 линейных кораблей, 8 фрегатов под командованием адмирала Брюэ. С ним отплыло несколько ученых, естествоиспытателей и археологов; этим выказали, что время революционного презрения к науке миновало. Тайна была хорошо соблюдена; сумели даже обмануть бдительность англичан. Экспедиция направилась к Востоку и 6 июня пристала к скалам Мальты, владению знаменитого ордена. Гроссмейстер ордена, барон Гомпеш, был не на высоте своего положения. Измена и бессилие предали значительный и укрепленный остров этот французам (12 июня). «Очень кстати, — сказал остроумно генерал, — что остров не пустой, есть кому отворить нам его укрепления; без этого нам никогда не удалось бы войти в них». Он оставил на Мальте гарнизон в 5000 человек, и без помехи со стороны англичан, которые ничего не знали о происходящем, флот достиг 1 июля цели своего плавания, египетских берегов. Высадились без особого затруднения вблизи Александрии, и французы очень легко овладели этим городом.

Положение в Египте

Трудно было определить: против какого врага были направлены эти войска. Египет принадлежал султану и составлял часть Турецкой империи; а с султаном Французская республика, верная старофранцузским преданиям, жила в мире и дружбе. Большого сопротивления с его стороны не ожидали. Султан Селим III царствовал с 1789 года. Предшествовавшие воины с Австрией и Россией ослабили его империю. После мира с последней (в Яссах) в 1792 году он старался оживить свое государство преобразованиями и устройством войска по европейскому образцу; но он раздражил этим старотурецкую партию и всесильную гвардию свою, янычар. Он с трудом оборонялся от янычар, бывших под начальством мятежного сатрапа Пасвана-Оглу, который только что возмутил во второй раз этих преторианцев и действовал победоносно. Более того: сам Египет был наполовину собственностью султана.

Истинными хозяевами страны были рыцари совершенно особенного, чисто восточного устройства — конное войско мамелюков. Они водворились в стране около 1250 года от н. э., и с 1517 года признали власть султана Османской империи. Это была аристократия, которая пополнялась и распространялась очень своеобразно — покупкой рабов с Кавказа, своих телохранителей. Около 60–70 тыс. этих черкесских воспитанников, которыми они пополняли ряды свои, усиливали численность их войска, состоявшего из 12 000 всадников, с 24 беями во главе. Они распоряжались остальным населением Египта, приблизительно состоявшим из 150 000 египтян или коптов, и около 200 000 арабов и турок, и властвовали, как такая военная община, без всяких семейных связей, может властвовать. Бонапарт гениально перетолковал им, по-восточному, революционные начала. Он издал воззвание, в котором объявил стране, что французы, истинные мусульмане, друзья султана, которому — да исполнит Аллах все желания его — ненавистники папы и мальтийцев, этих врагов ислама, прибыли в Египет, чтобы освободить его от ига мамелюков.

Битва при пирамидах

Два особенно уважаемых мамелюкских бея, Мурад и Ибрагим, собрали свои войска в окрестностях Каира. Увлечение поэтической стороной предприятия начало скоро ослабевать у французов под гнетом затруднений. Измученное зноем, жаждой и голодом, по песку пустыни, истощенное войско подвигалось к Нилу и с восторгом увидело его. 10 июля достигли Раманьэ, одного из жалких селений, вид которого отрезвил французов. Здесь произошло первое столкновение, в котором, как всегда, дикая храбрость была разбита европейской дисциплиной, — стойкость французской пехоты отразила искусные нападения конницы мамелюков.

Затем, 21 июля при Эмбабее, у подножия пирамид, произошло главное сражение против 1000 мамелюков, 60 000 арабов и коптов. Тут Бонапарт произнес знаменитые слова, действительно не лишенные величия и которые в устах великого человека были более, чем цветами красноречия: «Солдаты, с высоты этих памятников сорок веков глядят на вас!» С одной из этих пирамид Ибрагим видел бегство своих полчищ и, обратив коня своего, также произнес слова мусульманской покорности: «Аллах велик»!» Зато французская военная история обогатилась великолепным названием «Битва при пирамидах». После этой победы, за которую французы заплатили всего 30 человек убитыми, население открыло ворота Каира победителю, которого оно называло султаном Кебиром, отцом огня. Победитель торжественно вступил в Каир. 7 августа при Салегиэ была одержана еще одна победа, над Ибрагимом, а 13-го, на обратном пути в Каир, генерал получил известие, которое привело бы в отчаяние всякого другого. Флот его был уничтожен, мост между его войском и Францией разрушен.

Битва при Абукире

Адмирал Нельсон, начальствовавший над английским флотом, ненавидел французов. Сильные, противные ветры помешали ему выследить выход французского флота из Тулона; он напрасно разыскивал его потом несколько недель, но наконец отыскал. Как только он 1 августа увидел французские корабли в заливе Абукир, подле Александрии, он тотчас напал на них. Он заметил, что французский адмирал Брюэ поставил свой флот слишком далеко от берега, тотчас провел несколько своих кораблей между берегом и французским флотом и таким образом напал на него с двух сторон. Сигналов Брюэ не поняли или не послушались; он сам был убит ядром. Битва началась в 7 часов вечера; наступила ночь, тогда на французском адмиральском корабле — он носил громкое название «Восток» (L'Orient) — вспыхнул огонь, и в 10 часов вечера огромный 120-пушечный корабль с 500 человек, взлетел на воздух. Ужасное морское сражение продолжалось всю ночь. Утром 2 августа весь французский флот был разрушен или взят в плен. Два линейных корабля и два фрегата — вот все, что Вилльнёв, преемник Брюэ, мог спасти. Из 11 000 погибло до 5200 человек.

Победа Наполеона над турками при Абукире, 25 июля 1799 г. Гравюра работы Бовена с картины кисти очевидца событий майора Ле Жёна, адъютанта принца Нёвшательского

Битва при Абукире, 1 августа 1798 г. Гравюра работы Фр. Веберна

Французы в Египте

Бонапарт мог теперь рассчитывать только на свой гений и на мужество войска, которое не изменило ему. Через несколько месяцев вся страна была совершенно завоевана и в его власти. Отдельный отряд под начальством Дезе оттеснил Мурад-бея вверх по течению Нила и очистил всю местность до первых порогов. Сначала он пытался привлечь к себе египтян кротостью и уважением к их верованиям. Страшное народное восстание в Каире 21 октября, вспыхнувшее внезапно, как бы из преисподней, разъяснило ему, каковы эти верования. Волнение распространилось во всей стране. Бонапарт поспешил выказать этому народу силу и свирепость свою так, как Восток привык видеть и понимать ее; а он умел проявлять их таким образом не хуже восточных тиранов. Из Европы он не получал никаких известий. Там над Францией собирались новые тучи, готовилась гроза, которая дала бы почувствовать Франции, что она отправила лучшего своего полководца и отборные войска вдаль, на бесцельное приключение.

Конгресс в Раштадте

В Европе более всего занимал все умы конгресс, собравшийся в Раштадте и который должен был решить дальнейшую судьбу Германской империи. Общие дела Германии были нехороши. Два главные государства, Австрия и Пруссия, и их руководители не доверяли друг другу, а государями их были посредственности и даже менее того. Австрийский император Франц II, на вид добродушный и чистосердечный, в действительности себялюбивый, ограниченный и жестокосердный государь, ввел бессмысленное полицейское управление преследовал все, что выдавалось из уровня обыкновенного. Он был помешан на величии своей власти, на безусловном исполнении его воли, как все посредственные люди, у которых в действительности нет своей воли. Все искусство его в управлении ограничивалось: внутри — полицией и наушничеством, вне оно не шло далее обыкновенной хитрости и искусного захвата земель, а в дипломатии, когда нужно — в очень откровенной лжи.

В Пруссии, вскоре после мира в Кампо-Формио, умер король Фридрих Вильгельм II (16 ноября 1797 г). Одиннадцать лет его правления принесли мало пользы Пруссии. Из событий этого времени лучшим было обнародование в 1794 году закона об устройстве земства, в котором виден еще был просвещенный дух восемнадцатого столетия и великого короля. Вокруг короля, человека чувственного, но вместе с тем романтика и богомола, теснилась толпа легкомысленных людей, какие уже не раз губили Прусское государство, знатные лицемеры, которые прикрывали свою развращенность наружным благочестием и которых низкопоклонные духовные лица защищали своим витийством.

Через два года после смерти Фридриха Великого (июль 1788 г.), издан был духовный эдикт министра Вёльнера, который, прикрываясь множеством елейных слов, решительно выступал против развития народа и защищал неприкосновенность авторитета так называемых символических книг Церкви. Государственные владения увеличились значительно присоединением добычи польской; но внутренняя сила его, покоившаяся на надежном, неподкупном, прямодушном и свободомыслящем чиновничестве, ослабела. Пример высшего общества подействовал на низшее, как это всегда случается в Пруссии, в хорошую и дурную сторону. Фридрих Вильгельм III (1797–1840 гг.), старший сын Фридриха Вильгельма II, теперь молодой человек 27 лет, подавал надежды на лучшее будущее. Человек нравственный, добросовестный, честный, но в то же время нелюдимый и застенчивый, он недостаточно был подготовлен к своему королевскому назначению. Он не любил решительные меры и поэтому не годился для этого времени, когда в борьбе с дерзким насилием и утонченным лукавством необходима была твердая мужественная воля и та особая мудрость, которой честный человек одолевает хитреца.

Фридрих Вильгельм III. Гравюра работы Мэно Гааса с портрета кисти Плеца и фон Горнемана (1798 г.)

Образование второй коалиции

Переговоры в Раштадте не привели ни к чему. Империя прислала депутацию, которой поручено было вести переговоры с французскими поверенными. Положение этих последних с самого начала было много выгоднее, так как в переговорах неизбежно выказывались неуклюжесть, разрозненность и соперничество дряхлого тела, которое называли Римской империей. На их стороне была сверх того та выгода, что при взаимном недоверии обоих великих государств, они могли втайне составлять с Австрией заговор против Пруссии, а с Пруссией против Австрии. Мелкие государства поняли, что дело идет вовсе не о целости империи, как уверяло беззастенчиво имперское правительство относительно тайных статей мирного договора в Кампо-Формио, что, напротив, предположено отказаться от всех земель на левом берегу Рейна, а это составляло почти десятую часть ее владений и ее населения, 1200 квадратных миль с 4 миллионами душ, и что на вознаграждение за это решено употребить земли духовенства.

Французские поверенные и властители в Париже были тогда окружены искательствами испуганных и жадных владетелей и князей. Для них, для их лакеев и поваров наступило хорошее время. Австрийские государственные сановники убеждались между тем более и более, что того вознаграждения, какое они особенно желали — Зальцбург и кусок Баварии, согласно 5 статье мира при Кампо-Формио — они не получат, и что они ничего не достигли угодливостью, которую оказали французам, дозволив им еще в декабре занять Майнц и всю страну, о передаче которой велись переговоры. Все показывало, что с французами добром ничего не добьешься; прежде всего события в Италии и Швейцарии, непрерывные насилия и грабежи; затем происшествие 13 апреля в самой Вене, где посланник Французской республики Бернадотт, своим дерзким поведением открыто раздражил толпу и вызвал тем оскорбление ею французского флага; затем он так же резко потребовал свои паспорта, несмотря на предложенное и даже данное ему удовлетворение. Вследствие всего этого решились составить новую коалицию. Прежде всего заключили тайный договор с Неаполем. Жалкий король его Фердинанд IV находился вполне под влиянием жены своей Марии Каролины, родной сестры казненной французской королевы; а она была в большой дружбе с английским адмиралом Нельсоном и приятельницей его, леди Гамильтон, женщиной очень двусмысленной нравственности. Делу помогло надменное требование новой Римской республики. Основываясь на том, что Неаполь состоял вассалом бывшего папского владения, теперь же владения эти обращены в Римскую республику и к ней конечно перешли все права папы, республика требовала у Неаполя уплаты ей вассальной дани. Можно себе представить, как победа, одержанная при Абукире прославленным теперь адмиралом, воспламенила ненависть к французам у обоих; у королевы и у адмирала ненависть эта доходила до безумия, притом они предвидели и знали, что вскоре должна начаться опять общая война.

Война. Неаполь

Первый удар нанес Неаполь в ноябре 1798 года. Неаполитанское войско, к которому Австрия приставила Карла Мака, в качестве экзерцирмейстера и главнокомандующего, вступило в пределы Римской республики. Сначала французы должны были уступить им, потому что силы неаполитанцев, 60 000 человек, были больше; 29-го король Фердинанд IV вступил в Рим во главе своего войска. Впереди войска несли Распятие, войско оглашало воздух криками «еvviva Maria!» и тотчас выказало настоящее свое призвание — стало грабить город. Фердинанд обнародовал прокламацию, в которой говорилось, что короли проснулись; к сожалению, на деле этого еще не оказалось. Французы занимали укрепление Св. Ангела и очень выгодные позиции в стране. Печальное устройство неаполитанского войска, способного только грабить, дало французам возможность вскоре опять перейти к наступлению.

Генерал Шампионне подступил к Риму. Король, трус из трусов, так же как самый жестокий из жестокосердных, поспешил возвратиться в Неаполь. Он призвал народ к общему ополчению, и действительно французам пришлось возиться теперь с опасными шайками разбойников и негодяев — старинный способ ведения войны в этой стране. Испуганный волнением, которое он сам вызвал, Фердинанд предоставил Неаполь анархии, нагрузил казну и драгоценности из дворцов и музеев на корабли, отправил их под охраной английского флота в Сицилию, а 21 декабря и сам перебрался туда для большей безопасности. Генерал Мак покинул позицию при Капуте и просил у французов перемирия. Город Неаполь был в распоряжении лаццарони, и когда французы снова подступили к Неаполю, лаццарони храбро защищали его. Лаццарони сражались с осаждающими в самом городе; они всех осаждающих ненавидели, как республиканцев; 21 января 1799 года Шампионне взял город приступом, но сражение продолжалось на улицах еще 23-го, пока разъяренная чернь не была наконец усмирена, и тогда только Шампионне мог провозгласить здесь устройство новой республики, с классическим названием Парфенопейской.

Парфенопейская республика

Ту самую судьбу, которую здесь неаполитанский король сам подготовил себе, французы подготовили в то же время (декабрь 1798 г.) королю Сардинии Карлу Эммануилу. Этого можно было обвинить только в одном: что он слишком добросовестно исполнял договор с французами и слишком осторожно протестовал, когда французы беспрерывно нарушали его. Они же ставили ему в вину, что он еще существует, что он король. Чтобы избежать худшего, он в темную ночь покинул дворец отцов своих. Этот чересчур добросовестный человек оставил там все государственные бриллианты, серебро и 700 тыс. лир в добычу ворам, которые тотчас поселились во дворце. Он бежал на остров Сардинию и оттуда опротестовал акт отречения, который его силой заставили подписать; страна же осталась в распоряжении французов, в ожидании объявления войны, которую ожидали.

Все лето 1798 года правительства вели переговоры о новом союзе для усмирения дерзости французов; она действительно превысила всякие границы. Ядром этого нового союза была, конечно, Англия, которая теперь не хотела слышать о мире, после того, как директория резко отклонила в октябре 1796 года выгодные предложения мира, сделанные в Париже лордом Малмесбюри. Директория желала войны, хотя думала при этом о выгодах якобинской партии, но не Франции. Противникам Франции в это время предлагал свои услуги новый союзник — Россия, союзник ревностный, не своекорыстный и не скрывавший своих намерений в отношении Франции.

Россия. Павел I

9 ноября 1796 года Екатерина II скончалась во время деятельных приготовлений к войне с Францией, и на престол вступил законный ее наследник, царь Павел I, Петрович. При жизни матери своей, не особенно к нему благоволившей, он постоянно держался вдали от двора Екатерины. Большую часть года он проводил в своей летней загородной резиденции, в Гатчине или в Павловске (близ Царского Села). В этом уединении около цесаревича Павла Петровича и его замечательно умной супруги, цесаревны Марии Федоровны, держался небольшой, тесный кружок преданных цесаревичу людей, которые и составляли отдельный от петербургского, гатчинский двор. Не призываемый к участию в делах государственных, цесаревич исключительно занимался воспитанием своего большого семейства и военным упражнением тех полков, которые состояли под его непосредственным начальством.

Отличительной чертой характера императора Павла, чрезвычайно благородного, прямодушного и слишком пылкого, было именно то, что он постоянно действовал под впечатлением минуты, и более по влечению сердца, чем по рассуждению и расчету. Поэтому и нельзя удивляться тому, что, вступая на престол после смерти своей великой матери, с которой он постоянно был в отношениях далеких и холодных, он прежде всего захотел отступить от замыслов Екатерины и ее способа действий как в делах внутренних, так и во внешних отношениях к европейским державам. Таким образом, первой заботой нового императора, по вступлении его на престол, было прекращение всяких приготовлений к войне с Францией. В его манифесте было заявлено, что «хотя он и чувствует нужду противиться неистовой Французской республике», но вместе с тем сознает необходимость умиротворения отечества после непрерывных 40-летних войн.

Император Павел I. Гравюра работы Игнация Себастьяна Клаубера с портрета кисти Паули

Это миролюбивое настроение отчасти послужило поводом к опале, которой подвергся Суворов. Благоговея перед памятью Екатерины и ее деяниями, Суворов явился весьма прямодушным выразителем того недовольства, которое вызвано было в армии прекращением приготовлений к войне с Францией, и, не стесняясь, смеялся над некоторыми нововведениями в обмундировании войска (по прусскому образцу). Когда император узнал об этом, то приказал Суворову немедленно выехать из столицы и жить безвыездно в его маленьком новгородском поместье, где великий полководец и провел два года в полном уединении. Он часто проявлял и самые благородные чувства; так, например, он даровал самым почетным образом свободу Костюшке, который предводительствовал польскими войсками во время возмущения. Это была натура, у которой всякое увлечение достигало крайних пределов. Так, теперь он питал безграничную ненависть ко всему революционному и французскому, и готов был наказывать строгими взысканиями за ношение круглых шляп, короткую стрижку волос на голове, за длинные панталоны и прочие невинные проявления нового духа. Он читал в юности историю Мальтийского ордена, сочиненную Фертотом, и увлекся этим романтическим обществом, которое теперь так бесславно окончило свое существование. Это усилило его нерасположение к французам; он сердился, что они и их ненавистный полководец коснулись и этой почтенной старины.

Между тем, события шли своим чередом; войска республики одерживали победу за победой, быстро захватывали обширные области и подчиняли их республиканскому общественному строю. На Севере были присоединены к французским владениям Нидерланды; на Юге — в Италии — Франция захватила всю Ломбардию; на Средиземном море — Ионические острова. В то же время Франция продолжала войну с Англией и перенесла ее в Египет и Сирию, где ее войсками командовал генерал Бонапарт, который своими победами в Египте, встревожил и Англию, и Турцию. Вследствие всего этого и Австрия, и Англия, и Турция обратились к России, приглашая императора Павла вступить с ними в коалицию против общего врага.

Поводы к войне между Россией и Францией

Император Павел, при всем своем миролюбии, не мог отказать в покровительстве и помощи тем изгнанникам из Франции, которые просили у него убежища. Эта помощь и покровительство, оказанные эмигрантам и несчастному принцу Людовику XVIII (впоследствии возведенному на французский престол), возбудили во Франции неприязнь против России.

Французы не скрывали ее и даже старались выказать при удобном случае, но окончательным поводом к разрыву России с Францией послужило следующее обстоятельство. Бонапарт, летом 1798 года, по пути в Египет, занял о. Мальту, издавна принадлежавший мальтийским рыцарям, а между тем этот орден уже с 1797 года состоял под покровительством императора Павла I, к которому рыцари обратились с жалобами и просьбой о защите своих прав. Император Павел был возмущен этим захватом и с обычной своей пылкостью тотчас решился действовать. В октябре он принял звание гроссмейстера Мальтийского ордена, предложенное ему бежавшими рыцарями этого ордена, и заключил один за другим союзы с Неаполем (29 ноября), с Портой (23 декабря) и с Англией (29 декабря 1798 г.). Австрия решилась также объявить войну Франции, так как она наконец убедилась, что французы вовсе не расположены удовлетворить ее желания относительно Германии.

Переговоры в Раштадте не привели ни к чему; точно так же, как и в Зельце, где Австрия вела отдельные переговоры с Францией. Поэтому Австрия вступила в союз с Россией; но Пруссию не удалось увлечь в коалицию. Обе стороны старались заманить ее, но король решил пока остаться верным нейтралитету. Вступить в союз с французами он тоже не мог; они в Раштадте уже достаточно ясно показали, чего Германия может ожидать от них. С другой стороны, нисколько не доверяли Австрии, или, по крайней мере, не достаточно верили Австрии и ее министру Тугуту, который теперь опять имел большое влияние на управление и не отказался ни от одного из своих проектов.

Вторая коалиционная война, 1799 г.

Русская вспомогательная армия уже была на пути. Французская нота 2 января 1799 года требовала, чтобы Австрия остановила движение этой армии. 27 января французы заставили гарнизон очистить Эренбрейтштейн на правом берегу Рейна, а это было уже военное действие. 15 января Австрия отказалась исполнить требование французов, а 1 марта Франция объявила ей войну известием, что французские войска перешли за Рейн.

В этой второй союзной войне (1799–1801 гг.) главные военные действия происходили в Южной Германии, в Швейцарии и Голландии, а англо-турецко-французская война велась в Египте и Сирии. Первые свои победы французы одержали в пределах Гельветийской республики; они разбили здесь при Граубюндене австрийцев, которыми командовал фельдмаршал Готце. Зато в Верхней Швабии, между Дунаем и Боденским озером, эрцгерцог Карл счастливо воевал с дунайской армией французов. Он разбил 25 марта Журдана при Штокахе; 23 марта Массена с гельветийской армией был отбит с большим уроном от Фельдкирха.

Убийство послов в Раштадте

Переговоры в Раштадте, которые много месяцев не двигались вперед, окончились наконец. Конец этот ознаменовался кровавым преступлением; цель и виновники его долгое время были неизвестны; впрочем и теперь еще нельзя сказать об этом ничего положительного. Глава императорского правительства не признавал уже конгресса, и австрийские войска заняли уже окрестности и местопребывание конгресса. Французские поверенные медлили с отъездом; австрийский полковник Барбаци, наконец, на словах только уверил их, что они в течение еще 24 часов могут выехать безопасно. Они собрались в путь 28 апреля, и действительно в ночь 28-го восемь экипажей выехали из города. В нескольких стах шагах от города поезд был остановлен гусарами; двое из поверенных, Робержо и Боннье, зарублены саблями, третий, Дебрю, успел спастись. Экипажи были после убийства разграблены, вещи повыброшены. Австрийское правительство расследовало это событие очень поверхностно и вскоре совершенно предало его забвению, но история разобрала его внимательно и с точностью доказала, что австрийское правительство, Тугут и граф Лербах (он был на конгрессе поверенным со стороны Австрии и находился тогда в главной квартире эрцгерцога Карла), надеялись захватить важные документы — разграблены были в посольских экипажах одни документы. История не определила только, кого надо обвинить в убийстве. Сделано ли оно случайно низшими исполнителями? Совершено ли оно из недостойной жажды мести или же — люди, вроде Тугута и Лербаха, способные на все — надеялись подобным кровавым преступлением в якобинском роде навеки рассорить Францию с союзом монархических законных правительств?

Успехи А. В. Суворова в Италии

Между тем начались военные действия и в Италии. В Северной Германии французы отступили, слабо преследуемые за Рейном; и тут, и в Италии союзники одержали несколько успехов. Еще прежде прибытия русских вспомогательных войск, австрийцы под командованием Края разбили при Маньяно, на юге от Вероны (5 апреля), французов под начальством малоспособного Шерера. В половине апреля явился русский вспомогательный корпус. Во главе его стоял такой военачальник, как фельдмаршал Александр Васильевич Суворов, который был вызван императором Павлом из новгородского уединения, осыпан милостями и отправлен главнокомандующим в Италию, так как император австрийский умолял Павла прислать именно Суворова.

Граф А. В. Суворов-Рымникский, генералиссимус русских войск. Гравюра с портрета кисти И. Крёйцингера (1799 г.)

Суворов оживил своим гением и военным пылом австрийскую методическую тактику, которую в то время нередко называли «тактикой поражений». Он родился в 1729 году, ему было уже семьдесят лет, но он был полон сил; под наружным чудачеством он скрывал проницательный, ясный ум как в отношении военного дела, так и в политике, и гениальный стратегический взгляд. Его чудачества, резкость и его простосердечие, свойственное каждому русскому простолюдину, были искусственны; это была маска, под которой он чувствовал себя более свободным. Он оживил военные действия двойной силой, в которой они очень нуждались. Своекорыстным тайным намерениям, стремлению завладеть новыми областями, требованиям вознаграждения и обеспечения, которыми руководились в Вене, он прежде всего противопоставил силу своего политико-религиозного убеждения. Для него эта война была войной за веру; он был убежден, что сражается за Божье дело! Затем он показал силу свежего, убежденного воина, который прежде всего ищет неприятеля и победу; а всего этого недоставало австрийским полководцам, по крайней мере, во время настоящего похода. Его военный взгляд выражался в двух словах: «Сражайся холодным оружием и не мешкай!» Он сам действовал повсюду быстро и требовал того же от других, тогда как австрийцы предпочитали рекогносцировки и осады. «Кто хочет найти неприятеля, найдет его везде!»

Союзное войско выступило 19 апреля, а 29-го Суворов занял Милан. Французы отступили за Тичино; 27 мая союзники овладели Турином. Военные неудачи французов отразились и на политическом их положении, и все созданное ими рухнуло. Моро, заменивший Шерера как главнокомандующий, надеялся на помощь Макдональда, спешившего с юга через Неаполь и Рим; но Суворов разбил его в трехдневном упорном сражении 17–20 июня при Требии. Последствием отступления французов было падение Парфенопейской республики. Республиканско-французская партия, сравнительно с бурбонско-папской, составляла в действительности самую значительную часть населения; но противоцерковная резкость французов, их грабительство и жестокость оскорбляли чувства толпы. Вся Италия была раздражена против чужеземных освободителей.

Кровавые сцены в Неаполе

Кардинал Руффо стал по уполномочию короля собирать войско для охраны Церкви; он не был разборчив! Между вождями было несколько известных начальников разбойничьих шаек: Михаил Цацца, которого народ прозвал «Фра-Дьяволом», и еще некий Маммон, деятельность которого смело могла выдержать сравнение с ужаснейшими деятелями якобинского терроризма, Россиньолем или Каррьером. Поддерживаемая русско-турецко-английским отрядом, высадившимся недавно, эта армия двинулась на Неаполь. Внутри восстали сочувствовавшие ей элементы, испытанные друзья престола и алтаря, лаццарони; 14 июня Руффо занял город, и положение республиканцев сделалось опасно. Цитадель была, однако, еще в их руках, а потому они заключили 23-го числа капитуляцию, по которой республиканцам представлялось переехать на нейтральных судах во Францию, или же оставаться на родине под охраной амнистии, конечно очень ненадежной в этой стране при этом правительстве и среди этого населения. Капитуляция была подписана начальниками русских и турецких войск и английским командором Фордом. Посадка переселенцев на суда началась, но явился Нельсон со своим флотом (10 июля) и объявил капитуляцию недействительной. Напрасно возражали лица, подписавшие капитуляцию, считавшие, что они обеспечили исполнение ее своим честным словом. В дело вмешался сам король, и работа убийства началась: кровожадные руки давно уже были готовы к ней. Жертвы исчислялись тысячами; весь морской берег был уставлен виселицами; вешали даже на реях английских военных судов. Прежние заслуги, преклонный возраст, высокое общественное положение — ничто не спасало. Князь Караччиоли, некогда друг короля, напрасно просил, чтобы его расстреляли: его, бывшего адмирала, повесили на мачте неаполитанского корабля. Французов отпустили на волю; но на пленных неаполитанцами раздраженный неприятель излил месть свою.

Верхняя Италия. Сражение при Нови

В Верхней Италии венский гофкригсрат своей глупостью и своими интригами отравил и испортил русскому фельдмаршалу блестящие успехи его побед; гофкригсрат состоял под влиянием упрямого министра Тугута. Русский фельдмаршал не мог сделать нападения на французов, которые удерживались еще в Ривьере; между тем после падения Мантуи и Александрии у них не оставалось более оплота в Верхней Италии. Директория прислала войску подкрепления и нового полководца Жубера на место Моро. На юг от Тортоны, севернее Генуи, при Нови они сразились 15 августа с Суворовым; силы обоих были довольно одинаковы, по 35 000 человек у каждого. Сражение продолжалось 16 часов; битву решил австрийский генерал Мелас, который в полдень 15-го, нанес последний удар четырнадцатью тысячами свежих войск. Французы потеряли третью часть своего войска и 37 пушек. Жубер, полководец, от которого они ожидали столь многого, пал в битве. Здесь, в Италии, счастье не изменяло австрийцам и их союзникам до конца года. В конце сентября пала и Римская республика, а папский престол был восстановлен. Событие это совершилось, по странному стечению обстоятельств, при помощи русско-турецкого отряда, который на английских кораблях высадился в Апулии. Папа Пий VI умер в Валенсии в августе 1799 года, в мае следующего выбрали некоего Киарамонти, Пия VII.

Битва при Цюрихе. Отступление русских

К сожалению этими крупными успехами не сумели воспользоваться для полной победы и выгоды их были даже большей частью потеряны, по крайней мере, на северном театре войны, за Альпами. В Голландии англичане и русские высадились в половине сентября под начальством герцога Йоркского. Но поход этот был неудачен, он кончился 19 октября постыдной капитуляцией. Для англичан война эта была, однако, очень выгодна, так как они захватили колонии новой Батавской республики, а нидерландский флот передался им и поднял оранский флаг. Положение дел коалиции совершенно изменилось, благодаря лживому образу действия Вены. В основании се действий был положен чересчур недальновидный замысел — такова была вся политика Австрии — выжить русских из Италии, чтобы воспользоваться самим вполне плодами настоящего выгодного положения дел. Политикующие стратеги придумали в Вене совершенно новый план военных действий. Эрцгерцог Карл должен был двинуться к Рейну, где ожидали тогда дальнейших чудес от одновременного нападения англо-русских войск на Батавскую республику. Суворову было приказано перейти в Швейцарию и там соединиться со второй русской вспомогательной армией Корсакова, которая должна была прийти в половине августа в Шафгаузен. Такая неожиданная перемена в плане военных действий поставила Суворова в большое затруднение, так как ему предстояло совершить трудный переход через Альпы, в начале осени, в самое неудобное время. Кроме того, из трех путей через Альпы Суворов был вынужден избрать самый трудный — путь через гору С.-Готард, так как на других путях важнейшие проходы были уже заняты французами.

И вот в начале сентября 1799 года, при ненастной и туманной погоде, русские двинулись через Альпы. На вершине С.-Готарда французы загородили русским дорогу; но Суворов послал Багратиона в обход их позиции — и французы должны были уступить поле битвы. Весь переход через Готард, по дикой долине Рейса, по Чертову мосту, Вальдштетскому озеру, по долине Муотты — это нечто подобное подвигам древних витязей и переполнено самыми романтическими ужасами. Войско двигалось и сражалось по тропинкам, на которых ни до того, ни после никто никогда не воевал; оно шло среди пустынных каменных скал и ледяных гор (на них не было тогда даже следов теперешних любознательных путешественников), при нечеловеческих усилиях и лишениях, которые стоили Суворову почти 2000 воинов. Это возможно только такому полководцу, как Суворов, и такому солдату, как русский. Достигнув Муотенской долины, Суворов получил страшную весть о том, что Корсаков разбит Массеной при Цюрихе и вынужден к отступлению, а все выходы из Муотенской долины заняты 70-тысячной французской армией. У Суворова же было только 18 000 войска без артиллерии, без боевых припасов; солдаты были изнурены, босы и нуждались в самом необходимом. Французы были до такой степени уверены в громадном превосходстве своих сил, что считали нападение со стороны Суворова невозможным. Поэтому, когда русский генерал Розенберг ударил по французам со стороны Муотенской долины, он застал их врасплох и нанес им жестокое поражение, а между тем Суворов с главными силами оттеснил французов с другой стороны и пробился к Гларису; 26 сентября русское войско вышло наконец из гор, перешло на земли дружественной Баварии и отодвинулось за Лек. Узнав об этом, император Павел, разгневанный неприязненными действиями Австрии, порвал союз с ней и приказал своим войскам возвратиться в Россию. Суворов простился со своими сподвижниками в Кракове и уехал в Петербург, где вскоре и скончался (6 мая 1800 г.).

Несмотря на сентябрьские неудачи, можно было еще продолжать войну спокойно и с надеждой на успех, так как имелся в виду новый союзник в лице государства, до сих пор игравшего в событиях очень жалкую роль. Новый курфюрст Баварии, первый из линии Цвейбрюкенов, Макс Эммануэль, которому, казалось, не из-за чего было питать дружеские чувства к Австрии, обязался, однако, (1 октября, в Гатчине) всеми силами своего государства помогать правому делу. Он решился на это преимущественно оттого, что и правительство директории, стоявшее во главе враждебной республики, со своей стороны, в течение этого года дало достаточно доказательств своей полной неспособности.

Возвращение Бонапарта

Но тут именно совершилось событие, которое в октябре месяце дало делам решительный оборот. Генерал Бонапарт возвратился в Европу. 9 октября 1799 года он высадился во Фрежюсе.

События в Египте

Проследим, вкратце, события знаменитой, но вместе с тем и неудачной египетской экспедиции; со стороны она казалась гораздо прекраснее, чем была в действительности. Положение войска сделалось очень опасным после того, как погиб флот. Султан не пожелал понять той огромной пользы, которую, как уверяли его, французы доставили ему, уничтожив мамелюков. Побуждаемый Англией и Россией, он объявил 1 сентября войну Франции. Бонапарт решился из затруднительного положения своего извлечь возможные выгоды и стал устраиваться в Египте, как у себя, по-хозяйски. Естественные богатства страны и счастливый, уживчивый нрав французов много помогли ему. Некоторые французы так освоились с требованием Бонапарта применяться к обычаям местным (он подавал пример тому и сам), что совершенно перешли в ислам, как Мену — Абдалла Мену. Но опасность грозила с трех сторон: изнутри, где восстание в Каире было только на время подавлено; с севера, где опасались высадки англичан; из Сирии, где паша Ахмет-Джеццар собирал войско. Против последнего Бонапарт, по обыкновению, выступил сам. Пока Дезэ в Северном Египте удерживал остатки мамелюкского войска Мурада-бея, Бонапарт, в феврале 1799 года, шел в Сирию. Пограничная крепость Эль-Ариш сдалась 20 февраля. В Яффе, после взятия ее, казнили 2000 пленных; вероятно потому, что между ними оказались уже капитулировавшие в Эль-Арише. Опять дрогнули Святые Места и берега Иордана от грома оружия франков, как во времена крестоносцев. У этих новых франков было, впрочем, мало общего с крестоносцами; предводитель их уверял магометан, что он их друг, так как он прогнал с престола папу и уничтожил Церковь. Приступ на Сен-Жан-Дакр не удался. Турки оказали на стенах упорное сопротивление. Их воодушевляли англичанин Сидней Смит и французский роялист Филиппо. Победы в открытом поле приносили мало пользы. Положение в Египте становилось опасным, несмотря на победы Дезэ на берегах Верхнего Нила, где он проник до чудесных построек древних времен. Ученые, сопровождавшие войска, привезли оттуда сведения, которые послужили началом к целому ряду исторических исследований. Во французском лагере показался обычный союзник варваров — чума, от которой стали умирать. После сражения при горе Фаворе, в котором Бонапарт разбил Дамасского пашу, он возвратился в Египет и вступил опять 14 июня в Каир. Турецкая армия, в 18 000 человек, под начальством Румелийского паши, высадилась в Александрии. Бонапарт напал на нее и уничтожил ее 25 июля при Абукире.

При переговорах об обмене пленными, командор Сидней Смит дал ему пачку газет. Англичанин оказал этим плохую услугу коалиции; для нее выгоднее всего было, чтобы Бонапарт оставался в Египте. Между тем из этих газет Бонапарт узнал, что его час уже пробил во Франции. Его великие восточные планы, надежды сделаться новым Александром — не осуществились и были с самого начала несбыточны. Он мечтал, между прочим, соединиться с сыном Гидер-Али, Типпо-Саибом, Мизорским князем в Индии; с 1797 года француз Рибо старался вооружить саиба против англичан; но мещанский султан, как они прозвали этого восточного деспота, в мае этого года пал в сражении. Замечательно, что в этих битвах начал свое военное поприще будущий противник Наполеона, тогда еще не более как сэр Артур Уэлеслей. Если даже и была какая-либо возможность окончить с честью египетское предприятие, то сделать это можно было только из Европы, коренным образом изменив все отношения во Франции. Бонапарт быстро составил себе план действий и быстро осуществил его. Не спросись ни у кого, тайно, в уединенном месте и в сопровождении немногих лиц, он сел на корабль, оставив войску своему прокламацию, в которой он объяснял солдатам причины своего отъезда и обещал им скоро выслать новые подкрепления. Главное начальство он передал Клеберу, чем, конечно, ничуть не обрадовал его.

Счастье не покинуло его; он не попался многочисленным английским военным судам, плававшим по Средиземному морю. Из Фрежюса, где он высадился, он поспешил в Париж. По дороге население везде встречало его, точно законного повелителя, возвращающегося в свои владения. Он давно уже попал в число любимцев народа, которым прощают самые грубые ошибки. И народ был прав в этом. В сравнении с тем, что этот человек мог дать и дал бы своему народу, даже ошибка, подобная египетскому предприятию, оказывалась ничтожной.

Кромвель или Монк?

Правители директории, точно так же, как их предшественники, не сумели закрепить республиканское управление довольством управляемых. Редко правительство пользовалось так мало самым обыкновенным уважением окружающих его. Оно из всего стремилось добывать деньги. Так, в конце 1797 и начале 1798 года, по случаю совершенно искусственно раздутого неудовольствия с Северо-Американскими свободными Штатами, тогдашний министр Талейран с величайшим хладнокровием указал посланнику Штатов, за какую сумму они могут добиться мира «как с Алжиром и индейцами». Выборы в марте 1799 года окончились в пользу оппозиции.

Избрание Сиэйса в число директоров нисколько не усилило правительства; точно так же не подкрепили его перемены других лиц, большей частью людей посредственных и неуважаемых. Последнее насилие (правильный ход дел беспрерывно нарушался такими переворотами), так называемая революция 30 прериаля (18 июня 1799 г.), опять усилило якобинство; по крайней мере роялистов опять самым низким образом преследовали и мучили. Впрочем, каждый из посредственных членов главного правительства и все члены совета прежде всего заботились о самих себе. Бонапарт, который производил впечатление человека разумного и не был участником всех интриг правителей, силой самих обстоятельств, выдвинулся из толпы. Он выжидал, наблюдал, не участвовал ни в каких партиях и стоял выше их. Он не спешил высказаться, для него было, напротив, гораздо выгоднее, чтобы толпа смотрела на него с надеждой и страхом, переходя от одного чувства к другому. Общественное мнение занималось им, как владетельной особой, и летучие листки обсуждали — Cromwell ou Monk? указывая положение, которое вскоре займет генерал. Мало было вероятия, чтобы он сделался Монком, восстановителем законной монархии. Что правление директории в теперешнем его состоянии недолго просуществует в его присутствии — это лучше всех понимал Сиэйс, самый умный из членов директории. Остальные члены: адвокат Гойэ, Рожер-Дюко, Мулэн и Баррас — были ничтожны; последний имел еще некоторое значение, но это был гуляка и негодяй по образу мыслей. Он недавно высказал Бурбонам, что за скромную сумму в двенадцать миллионов готов помогать им.

Бонапарт принял предложение Сиэйса, который искал «шпагу», и был прав. Признавая, что в течение десяти лет, всякие два месяца законный порядок дел нарушается насильственным образом, они почти открыто заключили между собой условие о новом нарушении его. Бонапарту, который закоренелым якобинцам и убежденнейшим роялистам выказывал одинаковую холодность и равнодушие, нечего было стесняться, когда они предлагали ему свои услуги. Прежде всего он мог рассчитывать на большинство спокойных граждан, на зарабатывающий класс богатых денежных людей, а более всего — на солдат. «Помогите мне вырвать Францию из рук адвокатов!» — очень ловко сказал он одному из своих генералов, Лефевру; или же гораздо короче и откровеннее: «Долой этих болтунов!» (chassez-moi ces bavards!) Слова эти сделались воззванием следующих решительных дней.

18 брюмера

18 брюмера (9 ноября 1799 г.) собрался совет старейших; многие из членов его были уже посвящены в тайну настоящих событий. Обсудили затруднительность положения республики и решили перенести законодательное собрание в Сен-Клу; генерала Бонапарта сделать начальником 17-го военного округа — Париж и его окрестности — и поручить ему заботу о перемещении собрания. Бонапарт принял поздравления своих офицеров и произвел смотр всем наличным войскам. Музыка военного марша привлекла многих парижан, которым хотелось посмотреть, как разыграются события этого дня; все знали, что должно что-то случиться; любопытно было узнать, какое правительство будет у них к вечеру? Но день прошел без особого волнения.

Правление директории само собой как бы остановилось. Никто не исполнял приказаний Барраса и Мулэна. Барраса убеждениями и лаской уговорили подать в отставку; в два часа пополудни директория не существовала более и большинство Совета пятисот утвердило, хотя не без ропота, постановление о переводе собрания в Сен-Клу. Вечером собрались триумвиры: Бонапарт, Рожер-Дюко, Сиэйс и несколько доверенных лиц; Сиэйсу пришла очень счастливая мысль — сейчас же, ночью, засадить в тюрьму еще человек сорок сочленов и тем обессилить остальных. В 1851 году Луи-Наполеон воспользовался этой мыслью, но Бонапарт этого не сделал. Половина государственного переворота совершилась; но когда на другой день, утром, члены совета увидели, что дворец и сады Сен-Клу охраняются солдатами, страсти начали накаляться: якобинцы сознавали, что последний час их пробил. В 2 часа началось заседание. Пятистам предложили присягнуть снова конституции; собрание заволновалось; даже президент их Луциан, брат Бонапарта, должен был присягнуть. В Совете старцев, где люди, верные конституции, были в меньшинстве, не обошлось без шума. Генерал направился туда, сказал неудачную речь Совету, обратился с несколькими словами к гренадерам, которые дошли с ним до дверей; один из депутатов крикнул ему, чтобы он присягнул конституции. Пораженный, он простоял мгновение молча, одумался, затем резко, отрывисто воскликнул: «Конституция! Вы сами нарушили ее 18 фруктидора, 22 флореаля, 30 прериаля! Что сделали вы с Францией, которую я оставил вам такой цветущей?» Во время шума, восклицаний и ответов на них, ему донесли, что на другой половине, в Оранжерее, брата его принуждают подать голос за отстранение его, генерала. Он поспешил туда, солдаты пошли за ним; он направился прямо к креслу президента. Произошло смятение; зал огласили громкие крики: «Вне закона!» (hors la loi). Бонапарт, не привыкший к парламентским сценам, растерялся совершенно и был таким образом удален из зала.

Все были поражены. Сиэйс, не отличавшийся храбростью, — он держал всегда наготове карету, запряженную шестью лошадьми, на всякий случай, — собирался уже бежать. Внутри волнение не прекращалось, и Луциана хотят заставить произнести смертный приговор брату. Увидев вокруг себя солдат, Бонапарт ободрился и послал офицера с десятью солдатами освободить брата. Они вывели его, но мешкать было невозможно. Оба брата сели на лошадей. Луциан, более красноречивый, обратился к солдатам, говорил им, как это бывает всегда в таких случаях, об убийцах с одной стороны, о свободе с другой. После этого Мюрат ввел батальон гренадер в зал. Раздалась команда, гренадеры подняли ружья и прицелились; опасность была явная. Тогда произошла беспорядочная, шумная, смешная сцена. Представители Франции, революционеры, роль которых была окончена, бросаются к окнам и один за другим, в шляпах с перьями, в трехцветных перевязях, прыгают через окна. Так как зал расположен был внизу, то опасности сломать шею не было. Вечером победители собрались. Решают (что иное могли они решить?), благодарить Бонапарта и солдат, уничтожить конституцию, распустить Совет и учредить новую исполнительную власть из трех консулов: Бонапарта, Сиэйса и Рожера-Дюко. В полночь консулы присягнули в Оранжерее единой и нераздельной республике, господству народа, свободе, равенству и представительному правлению; в 4 часа утра они возвратились в Париж.

Консульство

Теперь, когда он был на настоящем своем месте, к Бонапарту возвратилась самоуверенность, которой ему недоставало накануне. Он взял на себя управление страной, к чему у него были положительно выдающиеся способности. Гораздо менее важное дело, выработку новой конституции, он взвалил на Сиэйса, искусника по части государственного зодчества; комитет из 50 выборных не имел никакого значения. Новая сила оживила мгновенно весь государственный организм. Что Бонапарт первый из консулов, было понятно само собой, хотя никто не говорил этого, да и ни к чему было говорить! Все, что не нравилось ему в проекте конституции, придуманной Сиэйсом, которого признавали великим законником (он и сам считал себя таковым), все это разрывал, как паутину, проницательный ум Бонапарта, его ясное, острое, повелительное слово. Сиэйс скоро сам понял положение дел; говорят, он сказал: «Main-tenant nous avons un maitre, il veut tout, fait tout, sait tout». И действительно, дело было так. После десяти бурных, ужасных лет во Франции было то, чего не было со времен Людовика XIV. У Франции был повелитель, который все захватил, все делал сам и все мог сделать.

Наполеон Бонапарт, первый консул.

Портрет работы Ж. Б. Грёза по фотографии Ад. Броуна и К, сделанной в Дорнахе

Книга II

КОНСУЛЬСТВО И ИМПЕРИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Консульство. Маренго и Гогенлинден. Мирный договор в Люневиле. Закрытие собрания депутатов. Общий мир и новая война. Империя

Консульские постановления

Новые постановления года VIII, консульские постановления, подписанные комиссией 14 декабря, а 25 декабря 1799 года обнародованные, были смешной пародией на стремления к свободе конца XVIII столетия. Закон, в котором составитель его, Сиэйс, постановил — «доверие должно идти снизу, а власть сверху», противоречил учению Руссо, которому следовали до тех пор. В большом национальном списке стояло 500 000 имен доверенных граждан, предназначенных для занятий общественных должностей. Они выбрали 50 000 департаментских избирателей, а те, в свою очередь, 5000 национальных нотаблей, из которых правительство выбирало себе людей на должности и для народного представительства в высших правительственных учреждениях. Во главе правления стояли три консула, избранные на 10 лет. Главным консулом был первый, а другие два были его советниками. Он назначал на должности, объявлял мир или войну. Государственный совет, назначенный им, только помогал ему. Было три государственных учреждения: сенат, трибунат и законодательный корпус. Главная разница, в сущности, между ними была та, что члены сената получали содержания 25 тысяч, члены трибуната 15 тысяч, а члены законодательного корпуса 10 тысяч франков. Кроме того, в сенате было 80 членов, в трибунате 100, а в законодательном корпусе 300 членов. Влиянием пользовались, при таком человеке, как Бонапарт, только отдельные личности, в зависимости от способностей или деятельности, но целая корпорация не пользовалась особенным влиянием. Сенат, состоявший из 80 человек, выбирал из поименованных в национальном списке — консулов, комиссаров суда и счетоводства, членов трибуната и законодательного собрания — и должен был пополнять своих членов; но, по предложению первого консула, число членов сената было ограничено тремя, и они сделались вскоре вполне зависимым от консула обществом — пенсионерами, которым хорошо платили. Положение обеих законодательных палат было еще более странным. Право предлагать вопросы принадлежало правительству, а трибунат разбирал законодательные меры, но не решал; законодательный корпус решал, принимал или отвергал, но не разбирал — значит у одного были связаны руки, а у другого замазан рот. Вопросы о законах должен был решать сенат. Одна пятая составов обеих корпораций ежегодно менялась.

Первый консул

Подобная конституция была скрытым абсолютизмом. Ее составил для себя человек, который превышал всех своим могуществом или, благодаря своему могуществу, выкроил ее себе, человек, бывший выше всех по положению. Искусный составитель, представивший этот набросок конституции генералу, Сиэйс, добровольно или нет, но удалился. Он получил в подарок поместье и был назначен председателем государственного совета, а впоследствии, когда установилась новая монархия, — графом. Кроме Бонапарта, консулами были назначены люди, способные подчиняться, второстепенные по уму: Лебрен и Камбасерес. Конституция 22 фримера вступила в силу до голосования; таким образом закончилась революция и ею изобретенный — всесильный народ. После плебисцита Бонапарт переехал в Тюльери.

Начала правления Наполеона Бонапарта

Все это было, с политической точки зрения, противоположно идеалам 1789 года, но все были довольны. Опять народом управляли и хорошо управляли: ежели новый властитель вначале и во всем подчеркивал мысль, что он составляет исключение из обыкновенных условий и законов, ограничивающих человека, то огромная и очевидная разница с якобинцами, где каждый отдельно, во имя свободы, или как бы ни называли они свою маску — оправдывали грабеж и убийства. Это был человек, который понял, что стало потребностью народа в эти десять лет. Люди охотно подчиняются ясному уму, деятельности, не омраченной еще деспотизмом, и энергичной воле, еще не отуманенной безграничным самолюбием. Финансы были быстро приведены в порядок, работа полиции налажена, самая насущная потребность — дороги — очищены от многочисленных разбойничьих шаек, образовавшихся при постоянной борьбе партий, смене слабых и кровавых правлений, невероятной нужде и разграблении всякой собственности. Восстановлена общественная безопасность и спокойствие, давно невиданные в стране.

Бонапарт установил управление страной, правильную организацию деятельности префектов в департаментах, помощников префектов в округах; призывал к деятельности всех порядочных и просвещенных людей; давалось прощение всякому, кто захочет подчиниться новому порядку вещей. Это не было правление одной какой-нибудь партии, а скорее монархическое правление, в лучшем его смысле — твердая единовластная воля, поддержанная разумным советом, дает делам движение и направление, но не так, как в республике делается, что посредственности предписывают закон в силу своей равноправности. Список эмигрантов был составлен, множество поправок сделано в пользу честных людей, как, например, Карно, но туда попали и негодяи, как Барер. Ученым, преимущественно тем, кто прикладывал свои труды к математическим наукам, первый консул демонстрировал свое особенное благоволение, приносившее хороший доход. Сам он был крайне самостоятельного ума, быстро соображающий, неутомимый работник, со стальными нервами.

Весьма равнодушный к религиозным обязанностям, он превосходно понимал значение религии в жизни народа, для высших и для низших слоев общества. Свобода вероисповедания сделалась действительностью, и заменявшие религию вспомогательные средства, как, например, праздники и храмы Победе, Добродетели, Благодарности, Земледелию, почитанию Высшего Существа — все, с чем боролся Ларевельер-Лепо, уничтожилось само собой. Монархическое стремление проявлялось все более и более. Супруга первого консула, вдова генерала Богарне, добродушная, легкомысленная гетера, с шаткими воззрениями последних лет, дозволяла называть себя madam, и обращение со словами «гражданин», «гражданка», также и обращение «ты» незаметно исчезли сами собой. Образовался двор и приобрело цену искусство и знание придворной жизни. Якобинцы не были в почете, но со своей стороны роялисты крайне ошиблись, принимая это монархическое направление как признак в пользу королевства. Консул ясно выражал свое мнение. Когда Людовик XVIII, безземельный король, обращался к нему по этому поводу, то он ответил: «Бурбоны возвратятся, только перейдя через 500 тысяч трупов». Прежняя роялистская область «Вандея» не могла выставить вышесказанного количества людей, тем более, что потребовалось бы убитых гораздо более 500 тысяч человек. Последнее восстание осенью 1799 года кончилось в 1800 году.

Внешняя политика. Попытки сближения

Еще один драгоценный дар, который обязан был консул дать стране — это мир, и если он тотчас не был дарован, то виноват не он один. Он уведомил короля Георга III, английского о своем избрании и в частном письме выразил свое пожелание об установлении дружеских отношений между двумя образованнейшими нациями. Ответ, подписанный статс-секретарем Гранвиллем, был очень груб. В нем говорилось о правлении Бурбонов, столь давнем во Франции и придавшем ей столько могущества; кроме того, выдающиеся люди, как Питт, Каннинг, высказались резко против новой власти или нового революционного правительства и толковали об охранении Франции от опасных для нее законоположений. Подобное же послание отправил первый консул императору Францу II. «Чуждый чувства пустого самолюбия, я прежде всего желаю остановить кровопролитие». Ответ Тугута был вежлив, но не шел далее общих выражений великих надежд. Оба государства продолжали войну, хотя Россия в действительности уже вышла из коалиции.

Военные действия 1800 г.

В Италии стоял Мелас с войском в 140 000 человек, а когда началась война, в апреле, у французов была только небольшая сила для охраны. Английская эскадра блокировала гавань; этот небольшой отряд попытался совершить то, что было выше его сил: не оценив перемену государственного правления во Франции, задумали смелый план вторжения в Южную Францию и поддержки восстания против революционного направления. В Германии находилось относительно мало войск, а победитель последних лет, эрцгерцог Карл, удалился от дел по причине расстроенного здоровья; он был обижен и огорчен теми препятствиями, которые устанавливали на пути его начинаний. Бонапарт передал главное командование над войсками Моро, который прекрасно знал все немецкие военные позиции, и, перейдя Рейн близ Келя, разбил австрийцев в целом ряде сражений — Энген, Штоках, Мёскирх, Пфулендорф, Биберах, Мемминген и оттеснил их до Ульма; в это самое время Бонапарт, воевавший в Италии, нанес там первый решительный удар.

Европа, январь 1799 г.

Италия. Битва при Маренго

Бонапарт сделал вид, будто его армия собирается около Дижона, но между тем собрал 40 000 человек на юго-восточной границе и, проведя смотр войск в Лозанне, повел их в Италию через перевал Большой Сент-Бернар. Во все времена французы любили сравнивать этот переход с переходом Ганнибала в древности, но и тут высказалась еще раз практическая ловкость французского солдата и предусмотрительность их предводителя. Распоряжения были самые разумные: на лошаках везли разнообразные артиллерийские принадлежности, пушки укладывали в пустые долбленые деревья и в трудных местах втаскивали на руках; форт, замыкающий узкую долину Дора-Балтеа, обошли, пушки провезли ночью по улице деревни, устланной матрацами и навозом.

Австрийцы купились на обман. Бонапарт направился к Милану, предоставив осажденной Генуе умирать от разразившегося в городе страшного голода. 2 июня Бонапарт вступил в Милан и восстановил Цизальпийскую республику. Мелас, пожилой, но храбрый генерал, повернул назад, желая парализовать противника, угрожавшего огромному влиянию Австрии на Италию; при Маренго, между Тортоной и Александрией, 14 июня ударил он по французам. Первое действие сражения, начавшегося в девять часов утра, кончилось в два часа пополудни отступлением французской армии. Тщетно старался Бонапарт, только что явившийся на поле сражения, повернуть военное счастье в свою сторону: к пяти часам победа казалась решительно на стороне австрийцев. Французы отступали; вдруг на поле сражения появился генерал Дезэ, только что вернувшийся из Египта с пятью тысячами свежих солдат. Совершенно неожиданно для австрийцев сражение возобновилось в то время, когда их главнокомандующий, уже утомленный, удалился. Дезэ был убит; его слова: «Храните в тайне мою смерть» — не более как красивая выдумка. С другой стороны, австрийцев постигло редкое несчастье: их начальник штаба, генерал Цах, со всем штабом был взят в плен. Счастье совершенно отвернулось от них; этот день, со всеми последствиями, отступление, переходившее в бегство, стоил австрийцам почти трети всей их военной силы. 4 июня Массена в Генуе капитулировал. Австрийцы выслали парламентера с предложением консулу очистить Геную и Пьемонт, и действительно, тут было объявлено перемирие, с целью начала переговоров о мире. Для Бонапарта резкое затишье было очень кстати, он тотчас же уехал в Париж; императорские войска ушли за По и Минчио.

Германия, сражение при Гогенлиндене

Вскоре, 15 июля, между Краем и Моро было заключено перемирие и военные действия в Германии также приостановились; за это время Моро успел дойти до реки Инн. Мир не мог быть заключен так скоро, хотя перемирие было продлено. Австрия обещала Англии не заключать отдельного мира до февраля 1801 года. Англия не признала условий перемирия в отношение военных действий за морем, так как считала французов уже своими пленниками в Египте, и, собравшись с силами, обе стороны возобновили военные действия. Против армии Моро на место отозванного Края главнокомандующим был поставлен восемнадцатилетний принц императорского дома, эрцгерцог Иоанн, которому придали военного ментора в лице фельдцейхмейстера Лауера. Ни одна военная история не представляет такого множества отзывов главных начальников, как австрийская! Лауер начал свою деятельность очень неудачно; его смелый план, но плохо выполненный, довел до сражения при Гогенлиндене, селении близ Мюнхена, где Моро нанес тяжелый удар императорским войскам: австрийцы потеряли 12 000, а баварцы 5000 человек. Войско заметно убывало, французы преследовали их, и дорога на Вену была открыта. В Италии война возобновилась, и вся линия по Минчио пропала, как в Германии линия по Инну. Командование слишком поздно вновь доверило командование эрцгерцогу Карлу; он не мог посоветовать ничего лучшего, как перемирие, и в эрцгерцогстве Штирии, 27 декабря, заключил перемирие, бывшее собственно уже мирным договором, по которому войска поставлены были на пограничной линии в таком виде, что в случае возобновления военных действий, французские войска имели выгодную позицию: большая часть наследственных земель до Инна, весь Тироль, некоторые части Штирии были отданы в их руки.

Мирв Люневиле, 1801 г.

Однако военные действия не возобновились. 9 февраля 1801 года в Лотарингии, в Люневиле, бароном Кобенцелем и Иосифом Бонапартом был подписан мир между Французской республикой и императором Францем. Французы ручались и за свои подвластные республики, а император за Германскую империю. Бонапарт указал своему брату Рейн и Этч, как пограничную линию при переговорах, что для Австрии было бы, в сущности, миром при Кампо-Формио. Весь левый берег Рейна был уступлен республике, так что вся долина Рейна, от истока в Швейцарии по течению до Голландии, должна была образовать будущую границу. Вознаграждение тем наследственным князьям, владения коих находились на левом берегу, должна была предоставить Империя.

Тогда началось трудное, грустное, для нашего самолюбия до сих пор крайне мучительное и постыдное, дело. Collectivemen, совместно, как одно целое, или как бы ни передавали это слово, государство обязывалось исполнить это вознаграждение. Кто-нибудь должен же развязать кошель, когда следует уплатить по счету; конечно, знали, кому этот убыток будет менее чувствителен и кто будет менее всех сопротивляться. При массе затруднений, затрагивавших разнообразные интересы и при страшно медленном и тяжелом образе действий сейма в Регенсбурге, дело тянулось очень долго. В силу необходимости остановились на том, что решение о новом устройстве Германии, по случаю уступки левого берега Рейна, будет принято в Париже. В Петербурге тогда началась беготня и суетня заинтересованных; взвешивание убытков и возможных вознаграждений; подкупы, лесть, раздоры доведены были до омерзения и ясно показали, как глубоко пал цвет народа, благородное дворянство и князья, считавшие за счастье, когда бывшие якобинцы, ныне великие люди и великие дипломаты, снисходили до принятия от их посланников табакерки, наполненной луидорами. Для официального обсуждения вопроса, крайне перепутанного с конституцией и частными правами, была избрана имперская депутация, по восемь членов от Богемии, Бранденбурга, курфюршеств Майнцского и Саксонского, Баварии, Вюртемберга, Бадена, а также и от курфюршества Гессен-Кассельского (ноябрь 1801 г.). 25 февраля 1803 года выработанный под влиянием разных мнений и, в сущности, написанный под диктовку иностранцев, новый план был представлен на заключение имперского депутатского собрания, потом Регенсбургским сеймом принят, имперским главой в ратификационном декрете одобрен и 27 апреля там же, в Регенсбурге, утвержден.

Заключение имперского депутатского собрания. 1803 г.

Революция, начавшаяся в 1789 году, глубоко захватила и Германию. Старый порядок вещей был разрушен, в силу революции, совершенной князьями в свою пользу, в отношение духовных владений и их властителей. Исключая гроссмейстера немецкого ордена и Иоаннитского приорства, только один курфюрст, великий канцлер Майнцский, господин фон Дальберг, ловко и с непонятным оптимизмом примирившийся с этим тяжелым временем, удержался в своем княжеском положении и был вновь наделен всем необходимым. Остальные исчезли; они послужили материалом для вознаграждения; из имперских городов осталось только шесть; с пустыми руками ушли обездоленные имперские графы, а имперские рыцари сделались жертвами нового революционного государственного строя. Непосредственно и правами они не поплатились по заключению имперского депутатского собрания, но на деле они могли выгадать себе лишь небольшую отсрочку перед насильственными мерами того, кто был теперь здесь хозяином: за выпадением некоторых основных столбов, рухнуло и все старое здание.

Следует заметить, однако, что при секуляризациях и медиатизированиях соблюдалась умеренность и частные лица, потерпевшие при этом, не оставались без всякого покровительства. Новые территориальные владетели должны были принимать на себя точные обязательства в этом отношении. Вознаграждения княжеских домов зависели тоже от подкупов в Париже и от родственных связей с могущественными державами — так, например, баденский двор опирался на Россию — или от других причин, с которыми сообразовалась и щедрость воздаяния. Довольно позорно было то, что даже совершенно посторонние князья из габсбургской родни получали вознаграждения за счет Германского государства; так, великий герцог Тосканский получил архиепископство Зальцбург, пробство Берхтесгаден и некоторые части епископств Пассауского и Эйхштадского. В общем итоге оказалось, что самые большие и просто большие владетели ничего не потеряли; Австрия была вознаграждена тоже вполне; Пруссия, Баден, Бавария, Брауншвейг, Гессен-Дармштадт, Вюртемберг и другие получили — в большей или меньшей степени — тоже гораздо более, нежели теряли по левую сторону Рейна. Пруссия, например, потеряв 48 кв. миль со 117 000 жителей и 1,5 млн. дохода, получила в вознаграждение 230 кв. миль с 500 000 жителей и 4 млн. дохода. Франция поступала с расчетом, сея возможный раздор между Австрией и Пруссией, о бок с которыми находилась остальная, третья Германия, государства которой стремились оградить теперь свою независимость от них обеих, вдвойне ценную при новом порядке вещей, и должны были, как бы поневоле, искать французского протектората. Они добывали его, и лишь в конце XIX века последние из этих покровительствуемых Францией владетелей были вынуждены покинуть немецкую землю.

При этом положении, понятным образом, национальный характер государственного строя, служивший единственным политическим выражением национального единства Германии, терял всякое значение, что хорошо понимали в тех немногочисленных кругах, которые еще озабочивались государственной политикой. Германский сейм, понятным образом, совершенно изменился вследствие этой уступки левого берега Рейна и всяких секуляризации, вознаграждений, медиатизирования. Старые формалисты и знатоки прежнего государственного права были сбиты с толку уже тем, например, что совет курфюрстов состоял теперь из шести евангелических (Баден, Гессен-Кассель и Вюртемберг получили теперь титул курфюршества) и лишь четырех католических членов; в совете князей, вместо прежних 55 католических голосов против 43 протестантских, находились теперь 52 протестантских против 29 католических, а все города были сплошь протестантскими. И особенно глубокой патриотической скорби не замечалось: каждый был слишком поглощен своими личными интересами; но самое отсутствие сколько-нибудь сильной реакции патриотизма при столь резких переменах, когда само совершение их с иноземной помощью должно было бы оскорблять национальное чувство, указывает на то, что, в общем, эти перемены были спасительны; и это доказывается еще в большей степени их последствиями. Государственное сознание могло проявиться лишь в какой-либо из крупных германских единиц; Бавария, Вюртемберг, Баден, Гессен оставались все же «государствами», чем не могли считать себя какие-нибудь пробство Эльванген или аббатство Цвифальтен, или графство Гогенберг.

Франция

Пока в Германии медленно затевалась смена ее будущего строя, во Франции быстро развивалось монархическое начало, придавая обновленному революцией государству то громадное значение, которым оно стало вскоре всецело пользоваться в Европе.

Мир с Россией

Первый консул успел заключить мир с Россией. С тем же умом или хитростью, с которыми он успел обойти тяжеловесную австрийскую дипломатию, он превратил и недавнего союзника Австрии, императора Павла I, из врага своего в союзника. Он ничего не пожалел и не упустил из вида для того, чтобы сблизиться с Россией и угодить императору Павлу. Через посредство берлинского двора ему удалось завязать отношения с петербургским двором и выказать свое уважение русскому императору тем, что он, без всякого размена, отпустил русских пленных, солдат и офицеров и предложил императору, имевшему непосредственное отношение к Мальтийскому ордену, возвратить остров Мальту, не имевший значения для Франции и во власти России совершенно безопасный. «Из уважения к царю» Наполеон согласился и на снисходительный мир с Неаполем, и император, вполне довольный Наполеоном, вступил с ним в союз и обратил свой гнев на Англию, которая грубо, и даже оскорбительно для державного повелителя, воспользовалась одним предполагаемым морским правом, чем побудила Павла возобновить в декабре 1800 года, «Северный союз», основанный в 1780 году с целью охраны нейтральных государств. К этому соглашению, подтверждавшему прежние морские права наций, были привлечены Пруссия, Швеция и Дания, но император, желая сломить деспотизм Англии на море, хотел заключить союз и с победителем при Маренго, которым теперь восхищался.

Не довольствуясь этим, император Павел решился даже объявить войну Англии. При этом впервые явилась смелая мысль о возможности похода из России в Индию, чтобы нанести удар могуществу Англии в ее Ост-Индских владениях. Сделаны были даже некоторые приготовления к этому дальнему походу. Атаману донских казаков велено было двинуть казаков к Оренбургу, а оттуда, через среднеазиатские ханства в Индию. Но этот план не мог осуществиться, так как, спустя три месяца, император внезапно скончался в ночь на 24 марта 1801 года. Старший сын Павла, император Александр I, вступив на престол, изменил направление отцовской политики. Это был любимый внук Екатерины II, при ее жизни неотлучно находившийся при ней. Он получил прекрасное и весьма тщательное воспитание, так как воспитателем его был известный писатель, швейцарец Лагарп, который внушил ему глубокое уважение к западной образованности и развил в нем сочувствие к либеральным и гуманным идеям XVIII века. Поэтому при вступлении на престол Александр поспешил заявить, что будет «управлять по законам и по сердцу Екатерины II — шествовать по ее премудрым намерениям». Первой заботой его было заключение мира с Англией (Петербург, июнь 1801 г.). Но он не намеревался воевать и с Францией, тем более, что дело умиротворения подвигалось в Германии, и сама Англия вела переговоры с Францией.

Мир с Англией. Окончание египетской экспедиции

Англия была расположена к миру. Вильям Питт, удачно боровшийся с французской заносчивостью, но безумно поощрявший также и развитие английского верховенства на море, после 17-летнего управления делами сдал государственную печать Аддингтону. Другое главное и продолжительное препятствие к установлению мира — положение дел в Египте — тоже было в этом году устранено. В конце ноября 1801 года оставшиеся еще в Египте 24 000 французов — точнее те из них, которые еще уцелели, — возвратились на родину. Клебер, на которого Бонапарт возложил неблагодарную задачу продолжать его египетскую затею, стремился вернуться во Францию, как и большинство его войска, и заключил, еще в январе 1800 года, в Эль-Арише, с сэром Сиднеем Смитом договор, согласно которому французы должны были покинуть Египет, но добровольно и со всеми воинскими почестями.

Генерал Клебер. С портрета кисти Герэна

Но полномочие английского коммодора оказались сомнительными: адмирал Кейт направил ему инструкции английского правительства, по которым договор мог считаться действительным лишь при разоружении французской армии. Доблестный французский генерал ответил на такое оскорбительное предложение блестящей победой, одержанной французами 20 марта 1800 года над 80-тысячной армией турецкого великого визиря, при Гелиополисе. Восстание в Каире было подавлено, и за этой победой наступило сравнительно спокойное время, в течение которого французы утвердились снова; но в тот самый день, когда Дезэ погиб при Маренго (14 июня), Клебер пал на террасе своего дома в Каире под кинжалом фанатика-мусульманина. Преемник Клебера, Абдалла Мену, снова перешедший в ислам, обладал административными способностями, но был плохим военачальником; дела изменились к худшему и надежды на улучшение их не представлялось. Наконец 2 сентября 1801 года, в Александрии, куда Мену собрал свои военные силы, не предпринимая ничего далее, был заключен окончательный договор, по которому все оставшиеся в Египте французские войска были перевезены во Францию на английских судах.

Амьенский мир, 1802 г.

Месяцем позже, 1 октября, были подписаны предварительные мирные условия между Англией и Францией; за день до этого, 29 сентября, между Францией и Португалией; затем, 4 октября, между Испанией и Россией, 6 октября, как уже сказано, между Францией и Россией; 9 октября между Францией и Портой; после чего, в Амьене был созван мирный конгресс (Англия, Франция, Испания, Голландия) и Амьенский мир был заключен 27 марта 1802 года. Англичане возвратили Египет, Мальту и Минорку прежним владельцам; мыс Доброй Надежды остался также за Батавской республикой. Была признана Республика Ионических островов, созданная императором Павлом (1800 г.), острова Тринидад и Цейлон — принадлежавшие: первый Испании, второй Голландии — остались за Англией.

Франция

Так закрылся храм Януса и в течение года господствовал мир, утешительный, впрочем, для весьма немногих. Во Франции Бонапарт шел твердо к своей монархической цели, проявляя при этом свои блестящие, если не государственные, то административные способности. Он находил себе главную опору в тех, кто образует всегда и везде многочисленную партию, — именно в массе требовавших спокойствия и установленной власти, после бессмысленного нагромождения выборов, при которых и избираемые, и избиратели несли в якобинском государстве род новой барщины, вселявшей в них отвращение ко всякой политической жизни. Эта часть населения, в сущности, лучшая и наиболее трудолюбивая, при ее желании иметь над собой твердую власть, не могла не видеть, что она является особым предметом заботы для Бонапарта, который упорядочил администрацию, организовал сильнейшую полицию. Он не уступал никому в знании людей и особенно их слабостей, что доказал устройством религиозных дел в государстве: 15 августа 1801 года, после продолжительных переговоров с папой, был утвержден конкордат, которым освящалось примирение Французской республики с католической религией, бывшей, в сущности, религией большинства французов, как говорилось и в конкордате: «Правительство, признавая, что большинство населения во Франции исповедует католическую религию…» Но протестанты и евреи были признаны полноправными католикам во всех гражданских отношениях.

Священники, вступившие в брак при господстве гражданского кодекса и в продолжении революционной эпохи, были прощены папой, который вообще проявлял большую уступчивость и снисходительность, желая тем вернуть утраченную им политическую почву. Все наличные епископы должны были добровольно сложить с себя свое звание в руки папы; церковный иерархический порядок изменялся: десять французских архиепископов и пятьдесят епископов должны были отныне назначаться первым консулом, которому они и приносили присягу, после чего утверждались папой. Они уже сами назначали младших духовных чинов, но испрашивая для них утверждения правительства. Этот конкордат вызвал немаловажный протест со стороны вольномыслящей части общества. Очень многие порвали искренно с тем, что они называли старым суеверием; сверх того, было слишком поразительно, что тот самый человек, который года два назад, в Египте, корчил из себя мусульманина, теперь разыгрывал роль верующего католика. Но доводы разума и критическое отношение к предмету не могут быть никогда усвоены массами.

Попытки ввести национальную религию на основе деизма Руссо и Вольтера рухнули, как известно, но Бонапарт понимал своим ясным рассудком, что народное чувство безусловно нуждалось в каком-либо удовлетворении; вследствие этого, не отнимая прежних церковных земель от настоящих собственников, правительство приняло на себя содержание духовенства и определило праздновать официально опять воскресенье вместо десятого дня декады. После утверждения папой Пием VII (с марта 1800 г.) договора 10 сентября 1801 года и объявления полной амнистии, день Пасхи был отпразднован с прежней торжественностью (1802 г.) в соборе Парижской Богоматери и, начиная с декабря, официальная газета «Moniteur» начала помечать свои номера обычным христианским исчислением наряду с республиканским. И не на одной этой почве частью вовсе устранялись, частью видоизменялись все учреждения якобинской эпохи. Законом того же года были преобразованы перворазрядные и второразрядные училища (народные и средние школы), и классицизм лег в основу научного образования. К этому же времени относятся подготовительные работы по составлению свода законов, того «Code Napoleon», который остался величайшим и, во всяком случае, прочнейшим созданием этого правительства; сам Наполеон принимал самое непосредственное личное участие в составлении этого уложения, хотя его слава при этом и преувеличивается поклонниками.

Новая монархия

Масса населения, требующая от своих правителей, прежде всего, покоя и порядка, не была встревожена возрастающим монархическим направлением. Одно выражение в договоре с Россией как бы испытывало общественное мнение, заставляя его высказать, что оно было готово вынести еще после восьмилетних республиканских грез: в этом документе, прочитанном в ноябре 1801 года перед законодательным собранием, оба правительства давали взаимное обещание не дозволять никому из своих подданных (sujets) завязывать отношения с врагами договаривающейся стороны. Неудовольствие, возбужденное превращением citoyens — в sujets, проявилось сначала даже довольно бурно, но дальнейшие пояснения и оговорки сгладили или совсем рассеяли первое впечатление. Такие истолкования, как: «Разве нельзя быть подданным республики?» не заставили себя ждать в той сфере, в которой уже издавна черное делалось белым, и скоро настало время, в которое бывшим «citoyens» пришлось проглатывать не одни только слова. Явное расположение первого консула к прежним монархическим формам вызывало толки и пересуды; неприязнь к нему как со стороны якобинцев, так и роялистов, росла, но новый порядок был прочен, неоспоримое превосходство личности повелителя выражалось столь явственно, что побежденным партиям оставалось одно: попытаться прибегнуть к убийству.

Покушения. Бонапарт — пожизненный консул

Такие покушения не заставили себя ждать: 24 декабря 1800 года Бонапарт избегнул воздействия адской машины, подложенной на его пути по улице St.-Nicaise, лишь благодаря пьяному состоянию своего кучера, а другие говорят — благодаря своей находчивости. Виновными были, несомненно, роялисты, агенты шуанского вождя Жоржа Кадудаля, хотя личное его участие в этом деле сомнительно. Но первый консул воспользовался этим случаем для принятия мер против террористов, часть которых была осуждена на ссылку. Вообще, он ожидал от роялистской партии большей уступчивости и, в чем он не ошибался, известного отвращения к преступным средствам; поэтому он продолжал осыпать милостями тех из числа множества возвращавшихся эмигрантов, которые не пренебрегали его лаской, и в его свите видно было уже немало представителей старинной французской знати. В апреле все законы против эмигрантов были уничтожены.

В мае 1802 года Бонапарт сделал дальнейший шаг. Восстановление мира требовало особого выражения народной благодарности — и послушное орудие деспотизма, сенат, внес предложение об утверждении первого консула пожизненно в этом звании, даруя ему и право назначать себе преемника. Решение по этому предложению было поставлено в зависимость от мнения нации: прозорливость Бонапарта уже издавна оценила пригодность этого средства. Это голосование, получившее название плебисцита, дало 3 570 000 голосов «да» против лишь 9000 «нет». Бонапарт принял почесть со словами: «Жизнь гражданина принадлежит отечеству», и дело завершилось изменением конституции, благодаря чему влияние трибуната и законодательного корпуса сократилось до скромных размеров, между тем как сенат, члены которого назначались консулом и который совершенно зависел от него, был объявлен высшим учреждением, что делало консула всевластным: он мог, благодаря посредству этого сената, объявлять все законным, решать и истолковывать все по своему произволу. Мастерским приемом в этом отношении было учреждение ордена Почетного Легиона, в мае того же года, с помощью чего создавался род революционного, в современном духе, нового дворянства. «Людей надо приманивать и подчинять игрушками», — сказал Наполеон по этому поводу в государственном совете. Его деспотической натуре была свойственна циничная откровенность, позволявшая ему объяснять средства, которые он считал пригодными для управления. В этот раз он был прав, как то достаточно свидетельствуется историей французского народа, а также и других наций.

Вассальные государства

Европа смотрела с изумлением и неприязнью на это быстро возрастающее, все захватывающее могущество, особенно ярко проявившееся, как мы видели, в устроении германских дел, а потом так легко превратившее, с помощью созванной в Лионе консульты, Цизальпинскую республику в Итальянскую с совершенно новой конституцией и президентом в лице Бонапарта (1802 г.). Затем, подобным же образом, при созвании швейцарских нотаблей в Париже, были изданы Медиационные акты (1803 г.), посредством которых улаживались весьма запутанные дела федерации. Но деятельность кабинетов не могла находить себе поддержку в ясном и свободном выражении общественного мнения. В одной только Англии существовала пресса, сколько-нибудь способная на такую задачу, и французскую монархию, носившую в себе признаки вырождения уже при самом своем начале, весьма характеризует тот факт, что ничто не сердило так ее представителя, как осиное жало журналистики свободного соседнего государства. Консул не имел понятия о такой свободе печати, угнетенной во Франции еще с января 1800 года. Он считал статьи английских газет делом английского правительства и унижался до того, что сам диктовал для «Монитора» официальные статьи, направленные против английских министров. Никто не доверял миру, заключенному в силу необходимости. Торговый договор с Англией, столь важный для британской торговли, не состоялся; англичане, со своей стороны, не спешили очистить Мальту, несмотря на условия мирного трактата. При открытии заседаний законодательного корпуса (февраль 1800 г.), Наполеон обронил в своей речи такие слова: «Англия не в состоянии одна побороть нас», — что звучало уже почти боевым вызовом; затем, на одном из торжественных приемов дипломатического корпуса в Тюльери, первый консул обратился к английскому послу в столь надменном и вызывающем тоне, что тот счел за лучшее промолчать, чтобы избежать еще более прискорбного продолжения такой неслыханной сцены. Через два месяца после того посол был отозван и враждебные отношения установились еще до начала войны.

1803 г . Война с Англией. Взятие Ганновера

В этой войне, в которой французские и голландские колонии были снова преданы в жертву британскому насилию, Бонапарт обеспечил себе успех дерзким вторжением в Германию, заняв Ганновер, курфюрстом которого был Георг III, король Великобритании. Нерешительность ганноверского правительства, слабый нейтралитет Пруссии и паралитическое состояние Германского государства допустили, волей или неволей, этот захват. За два года до этого, перед лицом подобной же опасности, Пруссия заняла Ганновер, но тайный совет, мирно управлявший этой страной, не решился прибегнуть снова к подобной защите, находя ее не менее угрожающей, чем неприятельское нашествие. Когда же опасность стала настоятельнее и генерал Вальмоден решился приготовиться к отражению неприятеля, ему было внушено, что следует избегать всего, способного вызвать «недоразумения и огласку»; штыки следовало пустить в дело лишь при крайней необходимости, но и то с «умеренностью». Затем совет обратился-таки за помощью к Пруссии, но прусское правительство уклонялось от всякого решительного шага, позволяя водить себя за нос бонапартовым дипломатам, которые действовали в этом случае то лестью, то угрозами. Кончилось тем, что французы, всего в числе 12 000 человек, под командой Мортье, вступили в Ганновер; ганноверская армия, стойкая и превосходившая неприятеля своей численностью, уклонилась от боя, согласно предписаниям своего правительства, что привело к самому унизительному для Германии Сулингенскому договору (3 июня 1803 г.), по которому требовался роспуск ганноверской армии и подчинение всего Ганновера французам, войска которых оставались в стране, причем обеспечивались продовольствием за местный счет. Кургафен и Лауенбург были тоже заняты французами. Германия была слишком слаба для какого-либо сопротивления; это видно из той легкости, с которой даже Пруссия примирялась с этим опасным положением дел. В этом же месяце, когда французы овладели Ганновером, другая их армия успела занять Неаполь. Англичане, со своей стороны, блокировали гавани и устья рек, так что населения несли двойные потери. Первое значительное поражение за океаном было нанесено французам в Вест-Индии, где они потеряли навсегда богатейшее из своих заморских владений, остров Сан-Доминго. При этом один из негритянских вождей, Туссен Лувертюр, был захвачен французами самым подлым обманным образом, привезен во Францию и умер там жертвой новой тирании (апрель 1803 г.). Но преемники его на острове, особенно негр Христофор, были опаснее его, а еще опаснее их была желтая лихорадка, от которой гибли европейские солдаты и генералы. Первый консул воспользовался коротким миром на море для отправки флота к Сан-Доминго, но теперь не могло уже быть и речи о новом завоевании острова, и в ноябре 1803 года остаток французской армии, под начальством Рошамбо, должен был сдаться англичанам. К концу года у французов не оставалось уже вовсе владений в Америке, потому что еще в апреле они уступили Соединенным Штатам (президент Монроэ), за 60 миллионов франков, свое владение на материке, Луизиану, которую и без того не могли бы удержать.

Убийство герцога Ангиенского, 1804 г.

Война с Англией и покушения внутри государства только ускорили установление наполеоновской монархии. В течение 1803 года в Англии составился заговор против Бонапарта. В 1804 году в Париж прибыли два значительных члена этого заговора: бывший генерал Пишегрю и отважный, хитрый шуан Жорж Кадудаль. Их не захватили, однако, тотчас, хотя существование заговора было известно полиции, и Моро, как знавший о нем, был уже арестован. Но в конце февраля был взят Пишегрю, а в марте и Кадудаль. В связи с этим ходили слухи о пребывании в Париже одного из королевских принцев. Бонапарт, в своей деспотической ярости, заподозрил в этом принце, тайно бывшем в столице, именно принца Ангиенского, или, быть может, притворился убежденным в этом просто потому, что это лицо было у него под рукой: принц проживал в нескольких часах езды от французской границы, в баденском местечке Эттенгейм. Он был захвачен с самым дерзким нарушением всякого права: в ночь на 15 марта два французских отряда переправились через Рейн; один из них занял Эттенгейм, овладел особой принца и доставил его в Страсбург; 20 числа узник был уже в Венсене и подвергнут военному суду, состоявшему из пяти полковников. 21-го все было кончено. Принц сохранил до конца свою твердость, достойную славного имени Конде, перед этими слугами тирании, достойной тоже своего якобинского происхождения.

Людовик Антон Генрих де Бурбон, герцог Ангиенский. Гравюра работы А. Кардана с портрета кисти Виллье Гюэ

Он требовал свидания с консулом, но тот решился на преступление, желая доказать монархистам и легитимистам, на что он способен. Позднее, когда ему не было уже никакого, по крайней мере, политического повода скрывать истину, он сказал, что, повторись подобное же положение, он поступил бы опять точно так же: «Это могло быть преступлением, но не ошибкой», — так выразился он, после того как подобные преступления, превратившись в ошибки, привели его на остров Св. Елены. Приговор был произнесен обычным порядком революционных трибуналов: председательствовавший, полковник Гюлен, отъезжая в Париж для получения разрешения на отсрочку казни, мог в то же время слышать выстрелы, под которыми падал последний из рода Конде, при свете ночных фонарей, в одном из венсенских рвов… «в ста шагах от того дуба, под которым творил суд Св. Людовик», по картинному выражению легитимиста Шатобриана. Пишегрю был найден мертвым в своей постели 6 апреля; говорили, что он сам покончил с собой. Кадудаль с одиннадцатью сообщниками был казнен 25 июня; он был единственным человеком, внушавшим консулу своей энергией и стойкостью страх и потому уважение. Победитель при Гогенлиндене, в котором раболепные судьи, несмотря на все свои подвохи, не могли отыскать вины, был помилован, но лишь под условием удалиться в Америку.

Реакция иностранных государств на казнь герцога Ангиенского. Германия

Знать и самые высшие сферы были глубоко поражены убийством принца, и это впечатление было тем сильнее, что они должны были скрыть свой ужас и омерзение в эту минуту. Император и Германия не предприняли ничего против совершенного правонарушения, как не протестовали и против занятия Ганновера. Русский император Александр I и шведский король Густав III напоминали сейму об его обязанностях; оба двора наложили официальный траур по погибшему принцу, но Австрия, действуя заодно с Пруссией, постаралась замять дело. Разлагавшийся труп немецкого государства был лишен всякого чувства национальной чести, и при таком смирении со стороны наиболее затронутых злодейской расправой, французское правительство дошло в своей наглости до того, что свалило все дело на английских послов и агентов штутгартского, мюнхенского и кассельского кабинетов.

Император Наполеон

Для полного и окончательного утверждения монархии только и требовался этот заговор. 27 марта 1804 года, тотчас вслед за вступлением в силу наполеоновского кодекса «Code civil», сенат намекнул консулу, что ему следовало придать прочность совершенному им, увековечить основанную им новую эру. Бонапарт попросил сенаторов выразиться яснее… Налаженный аппарат принялся действовать энергично. Законодательное собрание приняло проект к рассмотрению, и только один из его членов, Карно, имел смелость представить свои возражения. 18 мая 1804 года, под председательством второго консула, Камбасереса, состоялось сенатское определение, по которому Наполеон Бонапарт признавался потомственным императором французов. Достойное собрание отправилось торжественно в Тюльери и вручило первому консулу этот декрет, вместе с просьбой ввести новый строй государства еще до одобрения его национальным собранием, хотя «избранник нации» и поставил условием это одобрение. Действительно, уже 20 числа, в Троицын день, последовало провозглашение Наполеона императором; потом были приняты еще некоторые изменения в конституции; исход народного голосования, принимаемого теперь за дело второстепенное, как оно и было в действительности, был обнародован только в ноябре; 4,5 миллиона голосов сказали «да»; лишь 2569 приняли на себя напрасный труд выразить свое несогласие.

Коронация

Таким образом, революция по истечении 15 лет выродилась в монархию. В «органическом статуте», которым узаконивалось действие новой конституции (май 1804 г.), укротителю и преемнику этой революции предоставлялось право издавать новые законы даже в том случае, если сенат находил их не вполне согласованными с конституцией — до того было сильно антиреволюционное движение. Пышность, знаки отличия, декоративность — все, без чего не может, по своему мнению, обойтись двор, в особенности новый, напоминало о временах Карла Великого; Наполеон учредил шесть высших придворных должностей, назначил шестнадцать маршалов; братья и сестры его получили титул принцев и принцесс, с правом на почести, воздаваемые членам императорского дома, и на получение уделов. Исключениями были только Луциан, сохранивший свои республиканские убеждения, и баловень семьи, младший брат Наполеона, Иероним, который, будучи еще лейтенантом морской службы, женился очень прилично в Америке (1803 г.); но теперь, когда звезда Бонапарта воссияла так ярко, этот брак считался за «mesalliance». Сам император получал 25 миллионов содержания, причем все его приближенные старались сорвать что-нибудь в свою пользу — совершенно как при прежнем монархическом режиме. Особым расположением императора пользовались прежние аристократы и аристократки, которые могли быть лучшими руководителями по части церемониала при происходившей здесь комедии. Высшим сановникам было возвращено право учреждать майораты; создалось новое дворянство: бароны, графы, герцоги, лишенные только феодальных прав. В сентябре 1805 года был восстановлен и григорианский календарь. Новое время сливалось со старым, и для того, чтобы этот новый мир получил освящение от старого, в самый год основания императорского престола, последовало и коронование императорской четы — великолепное зрелище, для участия в котором был вызван Пий VII — угрозами, обещаниями, приманками, которыми его обольщали, и мечтами, которыми он сам себя обманывал. Торжество совершилось в соборе «Notre-Dame»: в ту минуту, когда папа хотел взять корону, Наполеон предупредил его и возложил ее на себя сам; он повторил то же и с короной, назначенной для императрицы. Папа был вынужден довольствоваться ролью зрителя, и единственным его успехом было то, что брак Наполеона, заключенный в 1796 году лишь гражданским порядком, по настроению того времени, получил теперь и церковное благословение. Однако священный обряд, хотя и совершенный самим папой, не предохранил впоследствии этот брак от разрыва.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Третья коалиция. Ульм и Трафальгар. Аустерлиц и Пресбургский мир. Неаполитанское королевство

Обзор

Истекшие пятнадцать лет представляют во Франции следующую картину: нация бодро приступает к переустройству обветшалых и сгнивших государственных порядков, но при этом стремлении, переходящем в бурный порыв, сокрушаются через несколько месяцев все законные государственные и общественные устои. Движение, вдохновленное идеализмом и отвлеченностями, порождает и стихийные силы, неистовая страстность которых растет с каждым днем. С трудом создается нечто подобное конституции, но построенное без всякого соотношения с реальной действительностью; витая в заоблачных сферах, она оказывается уже отсталой в тот момент, когда должна вступить в силу. Не иностранное вмешательство, а скорее страх перед отверженными ее собственными деятелями, возбуждает революционные силы и доставляет им предлог к разрушению. Трона не стало и в течение нескольких лет Франция представляет собой невиданное еще миром зрелище.

Дикий водоворот своевольных, не знающих преград похотей поглощает все, созданное веками: дворянство, Церковь, веру, нравы. Власти, вознесенные одним днем, назавтра уже не существуют; они погребаются в волнах разъяренного моря, и на злополучную страну обрушиваются всевозможные бедствия: внешняя война и междоусобная, религиозная борьба, безначалие, безработица, грабежи, голод и организованное убийство. Правительство состоит из худших сил анархии и деспотизма; народ, признаваемый верховным владыкой, на деле загнан, трепещет в страхе и безжалостно эксплуатируется теми самыми, которые венчают его призрачным главенством и сулят ему свободу. Старая Франция опускается в бездну, тонет в ней, как утонули Рим и Греция или древняя Галлия. Наконец, по прошествии четырех страшных лет, буря стихает, великий потоп начинает спадать и из разрушения начинает возникать нечто походящее на настоящее правительство, порядок, человеческие отношения.

Но среди этого хаоса образовался новый организм, вожди которого совсем или хотя бы отчасти сберегли себя от пролития крови своих сограждан: это армия. Гений государственности нашел себе убежище там, в военном лагере, и некоторые из военачальников приобрели тот авторитет, которого недоставало правящим говорунам, но без которого немыслимо управление большой страной. После исчезновения прежних властей или доказательства их устарелости, что делало тем настоятельнее потребность в новой власти, главой нации, порвавшей со всем своим прошлым, должен был стать, естественным образом, самый победоносный, самый честолюбивый, холодный сердцем и самоуверенный из военных вождей. Его железная рука создала то, что необходимее всего для каждого народа: порядок и спокойствие; она обеспечила за Францией материальные, механические приобретения ее бурных лет, вознаградила и за утрату свободы, которая была не достигнута ей, да, впрочем, и не могла быть достигнута тем бурным революционным натиском, вознаградила завоеваниями и удовлетворением того грубого честолюбия, каким самый этот вождь был проникнут вместе с массой нации, и который, в сущности, вполне соответствовал духу эпохи, несмотря на всю ее философию и гуманизм.

Империя и вассальные государства

Новая империя была признана без особых затруднений и с большей или меньшей любезностью со стороны держав; 8 июля прибыли в Тюльери с поздравлениями и пожеланиями счастья от своих правительств различные послы: испанский, со страной которого были установлены особо хорошие отношения с 1796 года, неаполитанский, прусский, баварский, саксонский, вюртембергский, гессенский, швейцарский, вместе с послом от Батавской республики и папским нунцием. В августе последовало признание империи австрийским императором, прибавлявшим при этом предусмотрительно, при сохранении титула избранного Германией императора, и «наследственный в австрийском доме титуле кесарский, ввиду самостоятельности австрийских владений». Австрийский посол вручил свои верительные грамоты новому императору в Ахене, древнем городе коронования немецких государей. Наполеон объезжал в сентябре вновь присоединенные германские земли и должен был вполне удовольствоваться тем раболепием, с которым встречали его старинные имперские города: Ахен, Кёльн, Майнц, совершенно утратившие под владычеством епископов всякое самоуважение. Так, в Кёльне жители выпрягли лошадей у экипажа нового императора и подвезли его ко дворцу на себе. Связь с Карлом Великим не придавала особого блеска императорскому сану, служа лишь декорацией и темой для разглагольствований при торжественных речах. Но будучи лишь простой театральной мишурой, связь эта была удобным предлогом для всяких завоеваний, присоединений и перемене в управлении стран: благодаря Карлу Великому, который, со своей стороны, примыкал к римским императорам Траяну и Августу, можно было оправдывать решительно все. Внутренний строй вассальных государств применялся к новой системе; так, в Батавской республике, без формального еще превращения ее в королевство, высшая власть была поручена президенту совета — Шиммельпфенигу — бессменно, на пять лет. Генуя, которая, по своему положению и приспособленности своих жителей к морской службе, составляла весьма важный пункт, была, по просьбе своего сената, включена в состав империи, причем была разыграна комедия плебисцита, то есть списков, в которые каждый вписывал свое «да» или «нет». В том же месяце (июнь) Наполеон передал княжества Лукку и Пиомбино в наследственное владение мужу своей сестры Элизы, Феликсу Баччиоки; а в июле герцогства Парма, Пиаченца и Гвасталла были присоединены к Франции в качестве 28 военного округа.

Эти меры можно считать незначительными, так как им предшествовала более важная: превращение республики в «Итальянское королевство». Учредительное собрание сделало само этот весьма естественный шаг: оно предложило корону тому, кто королевство создал. Несколько времени шла речь о передаче ее брату Наполеона, Иосифу, ради того, чтобы уже не слишком возбуждать весь старый монархический мир, но эта мысль была скоро оставлена, потому что Иосиф сам изъявил несогласие, а Австрия как бы бросила вызов Наполеону, торжественно отпраздновав годовщину битвы при Маренго на самом поле сражения. Наполеон ответил на это, возложив на себя (26 мая), в Милане, железную корону Ломбардии и приняв при этом многозначащий титул короля Италии. Итальянцы были вообще довольны таким оборотом дел, особенно при назначении к ним вице-королем пасынка Наполеона, Евгения Богарнэ, тогда еще очень юного, но выказавшего потом более благородства и честности, нежели все члены семьи Бонапарта.

Третья коалиция, 1804 г.

Такие события, доказавшие, что Наполеон считает дозволенным себе все, обусловили новую — третью — европейскую коалицию, готовившуюся с весны 1804 года. С 15 мая Вильям Питт снова вступил в управление английскими государственными делами; он хотел составить министерство из талантливых людей обеих партий, но король был слишком ожесточен против вождей вигов и потому был образован торийский кабинет. Зная, что заветной мечтой Наполеона была высадка в Англию, Питт, естественным образом, должен был стараться создать ему врагов на материке. Общественное мнение в Англии встречало сочувствие при венском и петербургском дворах равно как в аристократических кругах всей Европы. По общему убеждению, дело шло о подавлении новой революции, лишь измененной по внешности, но не по существу.

Коалиция определилась четырьмя договорами: между Австрией и Россией (6 ноября 1804 г.), Швецией и Англией (3 декабря 1804 г.), Швецией и Россией (19 января 1805 г.) и Англией и Россией (11 апреля 1805 г.). Не уклонился от участия в коалиции и император Александр I, в течение первых трех лет державшийся в стороне от европейских событий и был озабочен исключительно преобразованиями в пределах своей империи. Те последствия, которыми грозило Европе быстро развивавшееся могущество и самовластие Наполеона, побудили и юного российского императора поднять против него оружие. Пруссия не согласилась войти в эту коалицию, хотя на смену графу Гаугвицу или в подмогу ему был назначен более способный государственный деятель, Гарденберг. Король, человек честный, но заурядный и крайне нерешительный, стоял за нейтралитет, и неловкость, с которой подступали к нему русские дипломаты, равно как безрассудство шведского короля Густава IV, утверждали его в этом настроении. Народного мнения, не только что народного правительства, тогда вовсе не существовало; в общем, нация не могла упрекать в чем-либо своих государей, не виня и себя. И народам, и государям следовало пройти наперед горькую школу беспримерных бедствий, неслыханных поражений и невыносимого чужеземного ига, прежде нежели они уяснили себе, что могли водворить истинный мир.

Война, 1805 г.

План военных действий, составленный союзниками втайне, казался грандиозным. Он охватывал территориальное пространство от Тарента на юге до Куксгавена на севере, следовательно, всю ширину Европы. Русские и англичане, подкрепленные неаполитанской армией, — в общей сложности 25 000 человек — должны были образовать левое крыло союзников в неаполитанских владениях; в Северную Италию назначалась громадная австрийская армия в 142 000 человек; в Тироле и Форарльберге должны были действовать 53 000 человек, а 89 000 человек составлять центр расположения. Подвигаясь через Лех, они выждали бы здесь прибытия двух вспомогательных русских корпусов, численностью в 90 000 человек. На правом крыле, для действия против Ганновера, следовало собраться шведско-русскому корпусу в 30 000 человек. При выполнении всех запланированных движений Швейцария была бы занята и союзные армии вступили бы во Францию.

Все эти цифры были хороши на бумаге, но не соответствовали действительности; более того, в Вене, по обыкновению, добивались известной цели, но не заботились о настоящих средствах к ее достижению. В силу этого на самый важный пост главнокомандующего основной армией, которой предстояло действовать в Баварии и Швабии, назначен был самый бездарный из военных генералов, фельдмаршал-лейтенант Карл Мак, сочинитель бумажных проектов и организаторских комбинаций, большой труженик, но человек без малейших военных способностей. Здесь главнокомандующим был молодой племянник императора, эрцгерцог Фердинанд; в Тироле — эрцгерцог Иоанн; в Италии — эрцгерцог Карл, несомненно, самый дельный из австрийских военачальников, за что он и был нелюбим тем жалким государем, которому злая судьба Австрии и Германии вручила скипетр в эту страшную эпоху. Тем не менее все были убеждены в победе, и даже те люди, которые знали всю оборотную сторону этого показного мероприятия, как, например, Фридрих фон Генц, член государственной канцелярии, утверждали, что «звезда тирана меркнет». Все воображали, что Наполеону ничто не известно и что его застанут врасплох.

Наполеон в Булони

Он был действительно всецело поглощен в это время своими приготовлениями к высадке в Англию. С этой целью к Булони было стянуто 150–170 тысяч человек. «Овладев на сутки проливом, мы овладеем миром». Это предприятие было, несомненно, самой желанной мечтой Наполеона, и в Англии смотрели на это дело очень серьезно, что доказывается теми громадными суммами, которые английское правительство пересылало на материк для поддержания там войны, не пренебрегая и подготовкой своей собственной армии. Но надежды Франции не оправдались: французский адмирал Вильнев успел отвлечь эскадру Нельсона ложным морским походом на Вест-Индию, но ему не удалась другая часть плана, именно возвращение к франко-испанскому западному берегу, Ферролю и Бресту, для освобождения блокированных там французской и испанской эскадр и для совместного с ними «овладения на 24 часа Ла-Маншем». Весь план вторжения в Англию был безумием, и если Наполеон никак не мог приступить к нему, то это было для него особенным счастьем.

Он был вынужден отказаться от предприятия, но приготовления к нему послужили к улучшению боевой готовности армии, полностью снаряженной и которую ему оставалось лишь ввести в дело. Это были наилучшие войска, тщательно обученные в течение полутора лет; сам он был в полном расцвете сил: ему было 36 лет; большинство его генералов были того же возраста; все это были люди деятельные, воодушевленные его мыслями. Наполеон всегда глубоко обдумывал свои планы и его решимость вести свои отряды в самое сердце Германии не была плодом гневной вспышки, какой-нибудь до — или послеобеденной импровизации, как то любят представлять французские историки. Диктуя новые планы, отдавая приказы, он входил во все мелкие подробности дела; так, он остановил всю корреспонденцию из Булони до Рейна, с той целью, чтобы весть о его выступлении в поход не дошла преждевременно до его противников.

Его дневной приказ вышел в Булони 1 августа, и мощные боевые колонны стройно двинулись вперед, повинуясь ясной, сознательной, высшей воле, поощрявшей почин и низших военных начальников. Каждый корпус тронулся в свой час и, благодаря замечательным распоряжениям, щадившим солдатские силы, но ценившим и значение времени, прибыл в указанный день на указанный пункт. Такая точность, внушая доверие всем частям войск, была уже наперед ручательством за победу, тем более, что в неприятельском лагере господствовало совершенно противное и союзники долго не знали решительно ничего о движении французов. Положение Германии, обусловленное Люневильским миром, было весьма выгодно для Наполеона. Пруссия не вынимала меча из ножен; южногерманские государства — Баден, Бавария, Вюртемберг — были уже на стороне французов, если не вполне, то хотя б наполовину. При вторжении австрийцев в Баварию (8 сентября), курфюрст Макс Иосиф, не имевший причин быть признательным Австрии, которая посягала на его страну со времен Иосифа II, бежал, предоставя своим войскам усилить армию Бернадота, наступавшую с севера, из Ганновера.

Таким же образом усилили армию Наполеона 4000 баденцев, 10 000 вюртембергцев. Характер заключенных с ними договоров обрисовывается тем, что Наполеон обещает вюртембергскому тирану, курфюрсту Фридриху, помощь против сопротивлявшихся ему местных сеймов. В своей прокламации к 25 000 баварцев, соединившихся под началом Деруа и Вреде с Бернадотом у Вюрцбурга, Наполеон говорит: «Вы последуете примеру своих предков, умевших всегда отстоять свою независимость и политическое существование — эти первые блага нации. Зная вашу доблесть, я льщу себя возможностью сказать, после первого же сражения, вашему государю и моему народу, что вы достойны занять место в рядах моей армии».

Мак на Дунае

Таким образом, сеть раскидывалась уже вокруг Мака, который, ничего не подозревая, переместился от Инна к Иллеру, и занял позицию между Ульмом и Меммингеном в ожидании прибытия русских. Много было понесено потом Германией поражений, но ни одно из них не может идти в сравнение с этим, при Ульме, — особенно позорным и внушительным в то же время потому, что нигде не сталкивались такие неравные величины, как Наполеон и Мак. Этот погром и затем Иенский лежали самым тяжким гнетом на душе немецкой нации до тех пор, пока не были достославно и с избытком смыты капитуляциями Седана и Меца. Главные силы Наполеона, перейдя Рейн 25 сентября, наступали от Швабии: Мармон вверх по Майну, Бернадот через Гессен, по направлению к Мюнхену. Мак не делал никаких рекогносцировок, хотя имел превосходную кавалерию и в достаточном числе; пользуясь его оплошностью, французы заняли вокруг него все проходы и положительно отрезали ему путь к отступлению. Наполеон, видевший Мака в 1800 году военнопленным в Париже, называл его «самым бездарнейшим из людей», при этом «полным самомнения, считающим себя на все способным». Главная квартира Наполеона находилась 6 октября при Нордлингене, 7-го — при Донауверте. Французские корпуса, в том числе и ведомый Бернадотом, который, по приказу Наполеона, прошел беспрепятственно через прусский Аншпах, следовательно через нейтральную землю, соединились для перехода через Дунай с целью напасть на Мака с тыла, между тем как он ожидал атаки с фронта, на Иллере. Они овладели Донаувертом, пока Ней отвлекал на себя австрийцев при Ульме, и заняли позицию на правом берегу Дуная, в тылу Мака. Единственное спасение его армии (или хотя большей части этих 55 000-60 000 человек) зависело от быстроты, с которой были бы стянуты все части, и их еще быстрейшего отступления. Но пока Мак колебался, последние проходы через Лех и Инн были заняты; единственно возможный путь еще открывался к югу, в Тироль; другой, более опасный, к северо-востоку, на Богемию. Но довольно удачный бой 11 числа побудил Мака удержать свою позицию при Ульме, несмотря на настояния всех офицеров покинуть ее; 13 числа, переменив свое мнение, Мак отдал приказ к отступлению, но Наполеон уже приготовился к большому сражению со своими превосходными силами: он собрал до 80 000 человек между правым берегом Дуная и Иллером, а Мак, который не мог выйти из Ульма, как Базен из Меца в дни от 14 до 18 августа 1870 года, снова изменил свой план и сосредоточил все свои силы у Ульма.

После полудня он поддался обману шпиона, который уже прежде надувал его неверными показаниями о движении армий Наполеона, о невероятном наступлении англичан к Парижу, о вспыхнувшей там контрреволюции, о войне, объявленной Пруссией; Мак старался сам себя убедить, что Наполеон думает об отступлении. Ему казалось, что движения войск, затишье на левом берегу Дуная и многое указывало на отступление, и что теперь настала минута истребить врага. «Мы должны, — говорил он, подвигаясь к Нёрдлингену, — думать о том, чтобы тревожить отступление врага, и наша армия должна одновременно с ним достигнуть Рейна, может быть, даже перейти его вместе с ним».

Капитуляция при Ульме

14 октября 1805 года, в тот самый день, когда близ Меммингена 40 000 человек, 11 батальонов, должны были капитулировать, Ней, после блестяще проведенного сражения, овладел проходом у Эльхингена, недалеко от Ульма, чтобы поддержать еще слабые войска на другом берегу реки: к вечеру Ульм был окружен. В ночь эрцгерцог Фердинанд с 12 эскадронами, ради их спасения, покинул город, так как не было сомнения в том, что должно произойти; он присоединил к себе еще кое-кого из корпуса генерала Вернеке, которому приказано было отступать; между тем главная армия 18 октября должна была сложить оружие при Трохтельфингене. Генерал был настолько простодушен, что капитулировал вместе с войсками, уже ушедшими. С 1700 человек кавалерии, 400 канонирами без пушек и 163 артиллеристами фурштадта достиг эрцгерцог Эгера, в Богемии, 21 октября.

Между тем, под Ульмом судьба была решена. Французы штурмовали 15-го Михельсберг, возвышающийся над городом, а Мак прислал дневной приказ, очень храбрый, но сам не явился на место битвы. Нельзя уже было избегнуть капитуляции, но можно было оттянуть ее, что для общего положения дел было бы крайне важно. 16-го начаты были переговоры, а 17-го Мак подписал их: офицеры отпускаются под честное слово, солдаты остаются военнопленными, но на свободе, ежели будет уплачено вознаграждение до 25 числа. В этот день город должен быть сдан. Этот срок Мак тоже не растянул, хотя он был очень важен; всякий день задержки Наполеона был на пользу для приближавшихся русских войск. Он сдал позицию 20-го; австрийцев было еще 23 000 человек, и, выступая из города, они должны были пройти мимо французских солдат, выстроенных шпалерой; они дефилировали перед победителем, перед ним сложили оружие; он принял генералов на одной из возвышенностей, выступающих у подножия Михельсберга, которую до сих пор называют «скалой Наполеона»; он обратился к ним со своеобразной речью, где проговорился одним словом о возможности падения Лотарингской династии.

Победа англичан при Трафальгаре

Мак был очень вежливо отстранен от должности, и в 1819 году те же посредственности вновь возвели его в то же положение.

Утешением, слабым и преходящим, могло служить то, что французско-испанский флот в те же дни, 21 октября, был разбит и уничтожен на море, как австрийцы на суше. Адмирал Вильнев, бывший в немилости у Наполеона и ожидавший уже своего заместителя, должен был выступить, против своего убеждения, но по решительному приказу Наполеона, из Кадикса и выйти (19 октября) в море, для нападения на английский флот. 18 французских, 15 испанских линейных кораблей и 7 фрегатов пошли против 27 линейных кораблей и 4 фрегатов английских, под командой Нельсона. На марше Нельсон напал на них у мыса Трафальгар, между Гибралтаром и Кадиксом. «Англия ожидает, что всякий будет исполнять свою обязанность», — был его простой дневной приказ; так и случилось: победа была полная, но сам Нельсон пал на борту своего адмиральского корабля. Англичане захватили семнадцать неприятельских кораблей и только десять возвратились в Кадикс; жестокое поражение это стоило жизни 8000 французов и испанцев. Буря, застигшая их ночью, довершила поражение французско-испанского флота и отняла у англичан часть их добычи.

Адмирал Горацио Нельсон. Гравюра работы В. Барпарда с портрета кисти Эббота

После этого для Наполеона не могло быть и речи о победоносном продолжении морской борьбы, в котором виноват был лично он сам. Тем тяжелее была для него война на суше; обманчивое счастье нередко испытывает таких людей, как бы желая узнать, в какой степени они дозрели, и желая испытать их. Морское превосходство англичан дало Наполеону нечто вроде права или внушило идеи, за которые он должен был, как ему, по-видимому, казалось, бороться за освобождение торговли от тирании англичан. Так как он не мог уже наносить Великобритании удары на море, то он должен господствовать над всеми союзными державами на суше. С этих пор он поставил себе целью «победить Англию на суше».

Наполеон в Вене

Он ни на минуту не задумался воспользоваться выгодами, которые ему доставила капитуляция Ульма и другие, за ней последовавшие. Его величие, тайна успеха каждого великого полководца, чем он и отличается от обыкновенных людей, состоит в том, что он непоколебимо стремится к главной цели, т. е. военному уничтожению противника в важнейшем пункте. План военных действий неприятеля был разрушен поражением и уничтожением центральной армии в 80 000-90 000 человек. Отступление стало лозунгом в рядах его неприятеля. Эрцгерцог Карл, пролагавший себе путь в Италию нападениями, был рад, отступая теперь внутрь Австрии, что отбил 30 и 31 октября южнее Вероны мощные атаки французов под Кальдьеро, под командованием Массены. В Тироле, где командовал эрцгерцог Иоанн и жители были в прекрасном настроении, тоже отступали. 5 ноября Ней достиг Инсбрука с армией в 12 000 человек. Здесь со всей очевидностью проявилась несогласованность действий австрийцев, которые еще не оправились от поражений, а французы, напротив, удачно провели соединение с армией Массены. На других пунктах большой операционной линии коалиции, Неаполь и Ганновер, ничего не произошло до конца года.

Сразу после ульмской катастрофы главная армия Наполеона выступила на восток, на Вену, по течению Дуная. Первая русская армия под командованием Кутузова, или большая часть ее, достигла в это время Инна. Здесь русские не могли сдержать силы Наполеона, несмотря на 25 000 человек австрийцев (Мерфельд), не попавших в число побежденных, и вновь подоспевшее подкрепление в 60 000 человек. 26-го и 27-го началось отступление, и Кутузов поступил очень мудро, не приняв сражения, столь желательного для противника. На него обрушились все силы Наполеона, и ему пришлось отступать, отбиваясь на каждом шагу от ожесточенных атак французов, которые гнались по пятам за русскими войсками. Только благодаря искусству Кутузова и отваге Багратиона — этих учеников бессмертного Суворова — отступление русской армии было произведено блистательно и без значительного урона. Австрийцы добились небольшого успеха, 11 ноября, при Штейне, где нанесен был чувствительный удар отряду маршала Мортье, никак не поправивший общий ход дел.

В Вене, где всегда любили составлять себе неверное понятие о своих силах и силах противника, были поражены, убиты известием о катастрофе под Ульмом. Во главе государства не было мужественного духа, который сумел бы храбро своей грудью встретить постигшее страну несчастье. В их выражениях ярости не было истинной силы; например, Генц был вне себя при мысли, что «вместо успеха, о котором мечтали, которым льстили себе, они должны читать победоносные отчеты адской роты, в своих же проклятых газетах». 6 ноября двор и правительство выехали из Вены в Пресбург и потом в Моравию. 13-го передовая армия французов, Мюрат и Ланн, приблизилась к столице Австрии. На первом мосту стоял офицер с зажженным фитилем для уничтожения моста, если бы французы дошли до него. Но все были в добродушном настроении. Французские генералы объяснили офицеру, что уже объявлена приостановка военных действий, и таким незатейливым обманом завладели мостом; таким же образом дал себя обмануть губернатор князь Ауэршперг; его войска отступили и французы заняли город.

Главная квартира Наполеона находилась в Шенбрунне. Управление и получение контрибуции в занятой стране не составляло трудностей. Чиновники продолжали свою службу при французском интенданте. Второе действие войны окончилось занятием Вены, третье разыгралось в Моравии. Кутузов, уехавший к Брюну, соединился недалеко от него с Буксгевденом, подошедшим со второй русской армией; австрийская армия, занимавшая Вену, прибавилась к ним и составила вместе силу свыше 80 000 человек. Итальянская и тирольская армии также соединились и эрцгерцоги Карл и Иоанн могли в течение четырнадцати дней выдвинуть к Вене 80 или 90 000 человек. Наконец Пруссия решилась было выйти из своего нейтралитета и действовать в пользу коалиции.

Прусская политика

Пруссия колебалась все лето; с двух сторон напирали на короля. Наполеон, через своего адъютанта Дюрока, действовал гораздо удачнее австрийских и русских посланников; он предлагал Ганновер за союз с Францией, на что соглашался Гарденберг. Но это было противно великодушному образу мыслей короля и нельзя винить его в этом; ему казалось, что, сохраняя нейтралитет, он содействует всеобщему умиротворению, по крайней мере, сам не нарушает мира. Такая политика, руководимая Гаугвицем, вызывала обоюдное неуважение; Гарденберг, напротив, был того мнения, что такая держава, как Пруссия, не смеет оставаться нейтральной при столь обширном горизонте войны. Царь уведомлял о своем намерении провести одну армию через Силезию, и план, который он намечал, исполнили в действительности французы: корпус Бернадота, в начале октября, прошел к театру войны через нейтральную территорию Аншпаха, несмотря на вывешенные всюду предостережения.

Как ни велика была пассивность короля, Наполеон слишком понадеялся в этом отношении на его полное равнодушие к тому, что касалось чести его страны. Он стал склоняться к коалиции. «Я не хочу иметь дела с этим человеком», — было его решение. Супруга его, Луиза, которая верным женским чутьем предугадывала «в этом человеке» низкую натуру и чувствовала к нему отвращение, вместе с племянником короля, принцем Луи Фердинандом, поддерживали его в этом настроении всеми силами и мерами. Печальные известия с Дуная ускорили принятие решения в этом направлении, самом верным из всех. Добрыми речами, уговорами, переговорами, как делали Лукезини и Ламбард, нельзя было одолеть могущества Наполеона, и потому стали против него ополчаться. 25 октября, неожиданно скоро, явился император Александр лично. В Потсдаме, у гроба Фридриха Великого, император и королевская чета высказали взаимно самые искренние чувства. Следствием пребывания там царя было условие от 3 ноября, по которому Пруссия, как посредница, предъявит Наполеону требование о восстановлении прежних договоров — независимость Неаполя, Швейцарии, Голландии, Германского государства — и разъединении итальянской и французской корон, как главные основы мира. Если это не будет принято в течение четырех недель, Пруссия должна выдвинуть на поле сражения 180 000 человек. С инструкцией, основанной на Потсдамском соглашении, отправлен был, 23 ноября, граф Гаугвиц к Наполеону.

Прощание Александра I с Фридрихом-Вильгельмом III и Луизой у гроба Фридриха Великого в Гарнизонной церкви, в Потсдаме, в ночь с 3 на 4 ноября 1805 г.

Гравюра работы Мено Гааса, 1806 г., с картины кисти фон Дэлинга

Аустерлицкое сражение

Все эти обстоятельства говорили в пользу того, что нельзя принимать сражения и надо избегать его, тем более, что в близком будущем силы союзников должны были утроиться, отчасти присоединением к ним прусской армии, отчасти же — прибытием подкреплений, поспешно подходивших из России; так советовали «люди опыта и расчета», с Кутузовым во главе. Но близкие к Александру молодые военные были другого мнения. По их настояниям был принят весьма легкомысленный план австрийского генерала Вейратера, и решено было немедленно перейти к решительному наступлению. Притом еще план стали приводить в исполнение так неосторожно, что уже в самом начале французы поняли сущность и Наполеон получил возможность совершенно изменить диспозицию его войск. Чтобы выиграть время и стянуть побольше войск в одно место, Наполеон прислал парламентера предложить небольшую приостановку военных действий, всего на 24 часа. Ему в этой приостановке отказали, а между тем промедлили 3 дня в полном бездействии и дали ему возможность собраться с силами для ожидаемого боя.

2 декабря между Брюном и Ольмюцем произошло знаменитое сражение «трех императоров», названного Аустерлицким, по замку графа Кауница, где с 3 числа находилась главная квартира Наполеона. Союзных войск было около 80 000 против 70 000 французов; Наполеон был полон надежд, когда понял план австрийцев, и приказ того дня сулил его войскам верную победу. «Когда неприятель двинется, чтобы обойти меня справа, то он откроет мне свой фланг», — так оно и случилось. Поле сражения лежит к югу от дороги, ведущей от Брюна к Ольмюцу. Возвышенности Праца были центром австрийско-русских войск; к югу оттуда, в 7 часов утра, началось нападение с левого крыла союзников на правое крыло французов. Битва около селений Тельница и Сокольниц, на неровной местности, продолжалась без особенных успехов для союзников; наконец, Наполеон уловил мгновение, когда русские войска отошли от центра, в подкрепление атаки левого крыла союзного войска, наступавшего против Даву; он выдержал страшный натиск русской пехоты и кавалерии, но пробился в центр союзников, близ Праца. К полудню бой ясно определился: сражение было выиграно, и началось общее отступление. Буксгевден, по недоразумению, не подчинившийся приказанию отступать на левом фланге, поплатился полнейшим поражением и уничтожением своей армии. Только ночь прекратила битву и преследование. Потери были ужасны; часть русских войск и артиллерии при отступлении потонули в озерах, на которых тонкий лед подломился… целая армия погибла — 6000 австрийцев и 21 000 русских — вернее сказать, 30 000 убитых, раненых, пленных; у французов выбыло из строя 7-8000 человек. Несчастье это поразило Австрию, и окончательно отбило у нее охоту продолжать войну. Император Франц отделился от союзников, которым не мог ничем помочь. 4 декабря он отправился к Наполеону, после того, как победитель согласился вступить в переговоры; теперь Франц играл особенно жалкую роль. Разговор императоров происходил у бивуачного огня: «Это единственный дворец, который я занимаю вот уже четырнадцать дней», — сказал ему Наполеон, некогда бывший учеником гасконца Барера. «После того, как я виделся с ним, — сказал Франц провожавшему его князю Лихтенштейну на обратном пути, — я его терпеть не могу». То не было движением мужественного чувства, как покажет вся эта трагедия, до конца.

Пресбургский мир

6 декабря была достигнуто соглашение об остановке военных действий. Русские стройно выступали из австрийских владений, а французы заняли под свой протекторат половину Австрии: эрцгерцогство Австрийское, Штирию, Крайну, Герц, Истрию, Венецию, Тироль, часть Богемии, Моравии, Пресбург в Венгрии; возобновление неприятельских действий при таком положении сделалось невозможным. Переговоры о мире начались тотчас и следствием их был мир в Пресбурге 26 декабря 1805 года, стоивший Австрии, кроме военного налога в 108 миллионов, еще и земельных уступок в количестве 1140 кв. миль, примерно с 3 миллионами жителей. Итальянскому королевству отдали Венецию, Фриуль и Далмацию и признали его самостоятельность. Бавария предъявляла требования на Вюрцбург, в пользу Тосканского габсбургского родства — Тироль с Бриксеном и Триентом, Форальберг, с несколькими южногерманскими графствами и владениями; австрийские владения в Верхней Швабии и в Бадене были отданы Бадену и Вюртембергу; Бресгау, город Констанц, Майнау — первому, а города в придунайском округе Эхинген, Заульгау, Ридлинген и др., графство Гогенберг и т. д. — последнему. Австрия получила потом Зальцбург и Берхтесгаден, в виде вознаграждения, около 120 кв. миль. Бавария, самый дорогой союзник Наполеона, сделала лучшее приобретение: она получила около 400 кв. миль. Седьмая статья признала королевский титул за курфюрстами баварским и вюртембергским, который они и приняли. «Короли баварский, вюртембергский и курфюрст баденский, — так объясняла 14 статья, — правят новыми землями полновластно, и император германский и австрийский, — значилось далее, — ни в каком случае не будет им препятствовать». Император германский, как увидим далее, не мешал ни в чем: ни в дурном, ни в хорошем; но как понимать первое, полное верховенство, скоро показал вюртембергский деспот, потребовавший 30 декабря того же года от коллегий страны полнейшую подданническую присягу; кто этому не подчинялся, тех увольняли, а остальным объявляли, что конституция уничтожена, и что всякое собрание или коллегиальное совещание будет наказываться как возмущение.

Иосиф, король неаполитанский. Людвиг, король голландский

В это время в Европе к деспотизму князей восемнадцатого столетия присоединилось революционное право силы. Первое проявилось в супружестве пасынка Наполеона, Евгения Богарнэ, вице-короля Италии, с принцессой Аугустой Амалией из баварского дома, находившегося в большой милости (14 февраля 1806 г.). Еще более красноречиво об этом гласит декрет из Шёнбрунна от 27 декабря 1805 года, направленный против Неаполя, куда высадился англо-русский армейский корпус и был принят дружелюбно. «В Неаполе перестал царствовать дом Бурбонов Анжу», — в резком разговоре сказал о «преступной женщине», королеве Каролине, Наполеон, отвечавший ей такой же открытой ненавистью, какую и она к нему чувствовала. Без предложений предварительных переговоров о чем-либо французские войска под командованием брата короля Иосифа и генерала Массены выступили и двинулись к Неаполю (15 февраля 1806 г.), а королевская семья бежала на свой остров. 31 марта был назначен королем Неаполя и Сицилии Иосиф из дома нового Каролингского государства. Депутация из Голландии прибыла в Париж и просила себе короля из прославившегося дома — третьего брата Людвига, назначение которого королем Голландии состоялось 6 июня; оба они, Иосиф и Людвиг, должны были подчиняться воле брата-тирана. Сестре своей Элизе он весной 1805 года подарил княжество Пиомбино; другая, Полина, получила Гвасталу.

Заслуги фельдмаршалов также были вознаграждены. Иоахим Мюрат, сын владельца гостиницы в Кагоре, в качестве мужа третьей сестры Наполеона, Каролины, возведен в герцоги Клеве и Берга (15 марта); его военному министру Бертье дан титул князя Невшательского (30 марта); маршалу Бернадоту — титул князя Понтекорво, а министру иностранных дел, подпись которого стояла вместе с именем Иоанна, князя Лихтенштейна, под Пресбургским мирным документом, Талейрану, пожалован титул князя и герцога Беневентского. Все они были вассалами великой империи, и 30 марта 1806 года Наполеон издал фамильный статут, по которому все члены королевского дома, даже если они имеют престол, в браках и выборе места жительства и т. п. подчиняются воле главы дома — императору. Иосиф остался великим избирательным князем империи, и у него было в управлении шесть огромных ленных владений государства, которыми император мог вознаграждать за оказанные ему услуги. Он должен был ежегодно вносить миллион дани; если же он или другой из вассальных князей, взыскивал слишком снисходительно, то его бранил за то верховный властелин и грубо напоминал ему его происхождение. То, что он им предоставил, сокращенно, как руководство к их правлению, можно передать несколькими словами: «Мою армию оплачивать хорошо, ибо ей вы обязаны своим существованием».

Герцог Иоахим Мюрат. Портрет кисти Альберта Адама

Необходимо припомнить историю этого страшного десятилетия, составленную немецким историком из собранных им писем Наполеона к Иосифу, для оценки силы и слабости этого владычества. «Ты никогда не удержишься общественным мнением и потому стреляй немилосердно в лаццарони: только страхом можешь ты внушить итальянскому народу полезное уважение к себе». — «Наложи на страну контрибуцию в 30 миллионов — твой способ действий слишком нерешителен, а между тем солдаты и генералы должны жить в достатке; да и 30 миллионов ничто для такой страны, как Неаполь». «Лаской, — так поучал он мягкосердечного брата, в котором заметно было расположение сделать свое управление приятным для своих подданных и найти иную опору, кроме хорошо оплачиваемой армии и невоздержанных генералов, — ласковым обращением не покоряются народы: я наложил на Вену 100 миллионов, и они нашли это разумным». «В твоих прокламациях не слышу властного слова». — «Я с удовольствием узнал о сожжении деревни бунтовщиков». — «Какой любви можешь ты ожидать от народа, покоренного 40–50 тысячами человек».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Последствия мира. Конец Римского государства и Рейнский союз. Пруссия с 1805 г. Иена, Эйлау, Фридланд. Мир в Тильзите

Характер Наполеона

Напрасно было бы искать во всей переписке Наполеона более глубокой мысли или что-нибудь, что напоминало бы Цезаря, или Александра, или Карла Великого, или даже Фридриха Великого. Все они, каждый согласно своему времени, обладали верой, их величие состояло в том, что они верным взглядом измерили силу настоящего и ценили служение возвышенным идеям. Здесь же, в этой староитальянской природе тирана, не могло быть и речи о таких чувствах. Он назвал бы их идеологией в то самое время, когда эти фразы служили ему для обмана. Его блестящие способности в полной мере проявились полной силой во время этой последней войны; ясность ума была такая, что самые запутанные отношения он понимал при первом же взгляде. Сила воли, совершенно иная, нежели у обыкновенных людей, желающих всегда многого и сразу; воля, направляющая всю свою энергию на один ближайший, ясно определенный предмет, и поддержанная крепкими нервами, которые никакой работой не утомлялись, никакими впечатлениями не потрясались. К нему можно, почти слово в слово, применить описание страшного врага своего народа, Ганнибала, сделанное римским историком Ливнем: «Высшая смелость предпринимать опасные дела», и «высшая мудрость посреди опасностей — это тело, этот дух не могли сломить или утомить никакое напряжение; у него не было назначенного времени для сна или бодрствования; лишнее, что оставалось от дел, могло быть отдано отдыху». Историк описывает его военные доблести, восторг солдат при его появлении, который у обоих мужей доказывался на деле в одинаковой силе, одинаково долго и, можно сказать, в совершенно одинаковых обстоятельствах — в счастье и несчастье; одинаковое обаяние его на своих и на солдат подчиненных народов.

Всегда приковывает к себе внимание, смешанное с удивлением тот человек, который в области обширной умственной деятельности достигает совершенства или подобного тому. Здесь был полководец-совершенство, несравненный кабинетный работник, когда дело шло, с циркулем и картой в руках, о расчете успехов войны; «глазами побивал он врага», а потом, в пылу сражения, во время самого действия битвы, жил как в своей стихии. Ливии продолжает: «Этим высоким добродетелям перевес делали колоссальные пороки (ingentia vitia) — бесчеловечные жестокости, более чем пуническое вероломство. Никакого понятия о правде и о святом чувстве, никакого страха перед божествами, ни клятвы, ни совести нельзя было отыскать», — и несколько иначе, чем у великого карфагенского мужа, бывшего истинным патриотом, у Наполеона, вместо всех этих нравственных качеств, первенствовал страшнейший эгоизм, для которого нет тех законов, какими руководятся обыкновенные люди и по которым их судят.

С нахальным лицемерием пустил он в дело религию для своих целей: он, который ежедневно попирал ногами божественные и человеческие права. В королевском катехизисе, составленном тогда с одобрения кардинала-легата Капрера для употребления во всех церквах французского государства, был такой вопрос: «Какие особенные обязанности наши относительно императора нашего Наполеона I?» В перечислении их находится и военная служба, и горячие молитвы об его благополучии. «Почему обязаны мы исполнять эти обязанности относительно нашего государя? — Потому что Бог в высшей степени милосерден к нему в мире и войне, и, создав его по своему подобию на земле, поставил его правителем у нас. Потому, если мы уважаем и служим императору, то мы чтим и служим самому Богу! Нет ли особенных побудительных причин, по которым мы должны усилить свою преданность нашему императору Наполеону? — Да, потому что он тот, которому в тяжелых обстоятельствах Бог дал прозреть и восстановить святую религию отцов наших». Ту самую религию, которую он поносил и от которой отрекался на берегах Нила, когда ему нужно было прикинуться магометанином! В этой душе тирана все было делом расчета, самолюбия, лжи и своекорыстия.

Наполеон I, император. Гравюра работы П. Андуэпа с картины кисти Шарля Шатильона

Одно только обстоятельство можно было назвать благоприятным: этот человек-демон был сыном своего времени: он знал его потребности и, принося жертвы своему демону, он разбивал вдребезги отживший старый мир и оказал, непроизвольно, неоценимую услугу европейскому населению. Никому это не послужило так на пользу, как Германии, что может несколько утешить автора при печальной обязанности, на нем лежащей, — рассказать подробности страшного крушения, проследить годы невероятного, жгучего позора, в котором едва можно разобраться.

Наполеон и его двор. Гравюра работы Лавина с картины кисти Виктора Адама

Пояснение к картине «Наполеон и его двор».

1. Воклэн. 2. Гретри.3. Карл Верне. 4. Керубини. 5. Фонтэн. 6. Тальма. 7. Бертоу. 8. Изабей. 9. Денон. 10. Гро. 11. Буальдьё. 12. Дюпюитрэн. 13. Давид. 14. Жиродэ. 15. М-ль Марс. 16. М-ль Жорж. 17. М-ль Дюшенуа. 18. M-м де Сталь 19. Дэженэтт. 20. Де Фонтан. 21. Араго. 22. Наполеон (Людовик). 23. Арно. 24. Рейнуар. 25. Наполеон (Жером). 26. Шапталь. 27. Наполеон (Гортензия). 28. Мюрат (Каролина). 29. Наполеон (Люсьен).30. Мори. 31. Феш. 32. Лебрён. 33. Мария-Лэтиция. 34. Наполеон I. 35. Талейран. 36. Дюваль (Александр). 37. Фушэ. 38. Жозефина. 39. Корвизар. 40. Наполеон (Иосиф). 41. Кювье.42. Ляплас. 43. Фуркруа. 44. Шатобриан. 45. Паулина (принцесса Боргезе). 46. Лагранж. 47. Дарю. 48. Карно. 49. Андриё. 50. Ларошфуко-Льянкур. 51. Этьенн. 52. Ларреи. 53. Камбасерес. 54. Реньо де С.-Жан д'Анжели. 55. Делилль. 56. Монг. 57. Пикар. 58. Ласепед. 59. Шодэ. 60. Бернарден де С.-Пьерр. 61. Бертолет. 62. Гэрэн. 63. Дюсис. 64. М-м Кампан. 65. M-м де Жанлис. 66. Спонтини. 67. Тенар. 68. Барбэ Марбуа. 69. Шенье. 70. Лежандр. 71. Сильвестр де Саси. 72. Дезожье. 73. Дюбуа. 74. Бруссэ. 75. Жерар.

1806 г . Крушение империи. Рейнский союз

Покорение Австрии должно было вести за собой падение государственных законов; Пресбургский мир должен был служить окончательным выводом Люневильского мира. Во время военных действий, можно себе представить, какую жалкую роль играл сейм в Регенсбурге. Французы присылали к ним свои бюллетени о победах, как к дружественной державе, а с их стороны не видим выражения обиды чужеземцу за такое оскорбление. Конечно, нельзя было требовать в те времена того, что теперь мы считаем естественным. Национальность, национальная гордость, патриотизм предполагают существование деятельного народа, государственную жизнь: благодеяния ее чувствуются, предполагается отечество, которое не есть только создание стихотворца или оратора. Баварскому народу объявили, что война ведется «за независимость отечества», что было легко и напоминало происшествия последнего десятилетия; говорили о восстановлении древнего баварского королевского дома: «Да здравствует Наполеон, восстановитель Баварского королевства», — писали 1 января 1806 года в мюнхенской правительственной газете. С этого года начиналась новая эра, и находились даже ученые, которые приводили, как украшение новой эры, родство древних баварцев с галлами. Не требуется глубоких рассуждений, чтобы понять, что новое устройство и старый сейм были несоединимы. Даже выражение «империя» избегалось в грамотах Пресбургского мира; новые короли баварский и вюртембергский, гласила их седьмая статья, все же должны принадлежать к confederation Germanique.

Еще одно средство было использовано для предотвращения падения имперской конституции; его нашел имперский канцлер Карл Теодор фон Дальберг. «Его курфюрстская милость, — говорилось в одном обращении к рейхстагу, 8 ноября 1805 года, — желает и надеется с немецкой искренней любовью к отечеству, что такое несчастье будет избегнуто: 1) всеобщими стараниями о сохранении единства немецкой имперской конституции; 2) единством чувств и исполнением государственных законов; 3) единодушным волеизъявлением всех и каждого немца для получения прочного, почетного и полезного мира». Нечего и говорить, что нынче ни одно собрание немецкой земли не потерпит таких речей. Этот же человек, умевший лучше всех оберегать свои интересы, из уст которого так гладко выливались утешительные, патриотические слова, объявил 27 мая 1806 года собранию, что он избрал себе в помощники кардинала Феша, дядю Наполеона.

Между тем, в Париже, было выработано новое государственное устройство Германии. 17 июля 1806 года, в квартире Талейрана, депутатами Баварии, Вюртемберга, Бадена, Берга, Гессен-Дармштадта, курфюрстским великим канцлером и несколькими мелкими владетелями, которые спаслись от присоединения к другому государству, благодаря деньгам и покровительству, был подписан акт нового союза, под именем Рейнского союза. Это был наступательный и оборонительный союз, заключенный князьями с Францией на вечные времена; внутри союза князья были самостоятельны и этим самостоятельным правителям, не долго думая, отданы были во власть мелкие имперские члены-владетели. Протектором этого Рейнского союза был император Наполеон, утверждавший новых членов и распоряжавшийся вооружением войск; для общего управления союза было назначено собрание во Франкфурте, одно королевское и одно княжеское. Эта «новая французская префектура» вмещала в себе 2400 кв. миль и 8 000 000 человек населения.

Расстрел Пальма

Событие это было объявлено рейхстагу 1 августа французским посланником. Депутаты рейхстага союзных княжеств дали соответствующие объяснения, а 6 августа император Франц II, со своей стороны, представил объяснение, что он считает свои обязанности низложенными, корону с себя слагает и впредь будет править своими немецкими и другими областями как король Австрии. Этим документом была похоронена Германская империя. В том же месяце народу ясно было дано понять, кто повелитель немецкой земли. 26 августа по приговору наполеоновского высшего военного суда в Браунау был расстрелян гражданин бывшей империи, книготорговец из Нюренберга Иоганн Пальм, которого приказано было признать виновным. Он распространял путем продажи брошюру «Германия в своем унижении», которая не была еще запрещена; надеясь на свои права гражданина и на свою невинность, этот добродушный человек не решился бежать.

Иоганн Пальм, нюрнбергский книготорговец. Портрет XVIII века

Пруссия

Таким образом, две части прежней империи были парализованы — Австрия унижена, а южные и средние государства и северо-западная часть прямо включены в империю Наполеона; в Германии не было правительства, которое могло бы спасти честь глубоко униженной нации, кроме прусского государства, то есть того большого куска соединенной Германии, который Фридрих Великий превратил в великую державу. Это не было прежнее государство Фридриха Великого, хотя оно увеличилось на 100 кв. миль.

Фридрих-Вильгельм III был высоконравственный государь, справедливый, благочестивый, доброжелательный — Аристид [2] по натуре. Нельзя назвать его ограниченным, но не было у него и возвышенного ума; у него не было инициативы, решительной, самоуверенной воли, а много миролюбия и мелочной справедливости, что не согласовалось с тем временем насилия. Вокруг него — безнравственные советники: итальянец Лукезини, полуфранцуз Ламбард, граф Гаугвиц — второстепенные умы или, хотя и умные, но крайне самоуверенные люди. Без национальности, без искреннего участия в политических делах они не имели того глубокого чувства участия к государству, которое дается только свободой и сознанием своей ответственности. Войско не представляло, как впоследствии, вооруженную молодежь народа или вооруженный прусский народ; оно состояло преимущественно из знатных людей, среди которых много начальников из иностранцев, подверженных влиянию польского духа, так как поляки составляли тогда треть гордого, но скорее тщеславного, государства, гордившегося своими старинными военными заслугами и своей несравненной выправкой прежних времен, той тактикой, которая сохранилась, но которая не пошла вперед со временем и с успехами военного искусства; в государстве не было подъема духа и политическое положение с каждым месяцем представлялось отчаяннее после происшествий последних лет.

1805 г . Посольство Гаугвица

Для поверхностного обзора не нужно следовать шаг за шагом за всеми дипломатическими действиями, за правильными и нелепыми понятиями последних трех лет вследствие того, что правительство не могло вовремя принять меры предосторожности, что показало занятие французскими войсками Ганновера. Когда же хорошая мысль возрождалась, как, например, план новой федерации в роде княжеского союза под руководством Пруссии, то ее далее не разрабатывали. События октября 1805 года привели к заключению Потсдамского союза и Гаугвиц должен был сделать первый и решительный шаг по проложенной дороге. Он не торопился с отъездом; достигнув Иглау, на Моравской границе, он оставался там два дня, предполагая, что туда ожидают прибытия Наполеона. Однако встретились они в Брюнне, но, несмотря на четырехчасовой разговор с императором, он не выполнил своего поручения, а ограничился общими разговорами и, наконец, без всякой причины, дал себя услать в Вену. 2 декабря произошло большое Аустерлицкое сражение, а Гаугвиц между тем избегал встреч с австрийскими государственными людьми; только 7-го добился он аудиенции у победителя в Брюнне. Он высказал ему пожелание счастья и победы, что могло быть вполне чистосердечным с его стороны. Говорят, будто Наполеон ответил ему насмешливо, что победа изменила адрес этих пожеланий счастья.

Шенбруннский договор

13 октября 1809 года была назначена вторая аудиенция Гаугвицу в Шенбрунне. Здесь, то угрожая, то лаская слабого и недобросовестного человека, подавленного страшным противником и невыгодным положением дел, Наполеон так подкупил Гаугвица, что он подписал свое имя на условии, содержанием которого был оборонительный и наступательный союз Пруссии с Францией (15 декабря). Ганновер шел в уплату за союз Пруссии; это было бы поводом для разрыва с Англией, так как король был одновременно и курфюрстом ганноверским. С таким договором, составлявшим прямую противоположность данным инструкциям, с которыми его отправили, воротился Гаугвиц в Берлин, где все находились в мучительном неведении.

Смущение было ужасное от такого поворота дел. Подписание договора и принятие Ганновера при существовавших обстоятельствах было позором и приобретением столь же безнравственным, как и ненадежным. Отвергнуть договор можно было простым отказом ратификации, чего требовал Наполеон, но это вело к войне в самом непродолжительном времени. В январе 1806 года отправился этот государственный человек в Париж, с легким сердцем и надеждой, что он может уладить какие-то вопросы с Наполеоном, между тем из Берлина приняты были всевозможные меры — предварительное занятие Ганновера, т. е. до начала переговоров о мире. Гаугвиц должен был 15 февраля подписать второй договор, еще менее благоприятный, чем Шенбруннский: он обязывал Пруссию, между прочим, к разрыву с Англией, условием запереть прусские гавани и устья Эльбы и Везера для британских судов. 3 марта, скрепя сердце, король дал свое согласие, однако ранее Бернадот занял Аншпах, который должен был, по условию, отойти к Баварии, а Клев и Везель были взяты во владение нового герцога Бергского. 1 апреля последовал, согласно условию, разрыв с Англией. Пруссия объявила, что она берет Ганновер; в ответ на это, с английской стороны, блокировали немецкие устья рек и гаваней и взорвали немецкие корабли. 11 июня Пруссия объявила войну Англии — верный признак того, что государство не имело свободы действий и голоса в решениях: в этой войне только она и осталась в убытке, как совершенно верно замечали, говоря, что Пруссия не ведет войну, а только терпит от нее. В Англии умер тогда великий министр Вильям Питт, который боролся с революцией и в новом ее виде — в виде цезаризма, и 3 февраля 1806 года Карл Фоке, предводитель оппозиции, стал во главе государства по смерти Питта; он также не сочувствовал Пруссии. Эти перемены мало изменили общее направление английской политики, и стремление примириться с Наполеоном не привело ни к чему. В сентябре того же года умер и Фоке, успевший в короткое время убедиться в необходимости продолжения войны. Не обращая внимания ни на Пруссию, ни на Англию, ни на кого, Наполеон продолжал распоряжаться, как властелин Европы. Весь строй Германии, разделение империи, учреждение Рейнского союза и создание вассального бонапартского государства, герцогства Берга, в непосредственном соседстве с Пруссией, последовало совершенно без спроса Пруссии. Известно было, что Париж ничего не имеет против установления северного германского союза немецких князей, под покровительством Пруссии. Союз этот имел свои положительные стороны; в переговорах с Англией о Ганновере Наполеон не долго думал и принял условие, обещая вернуть Англии приобретение, так дорого стоившее Пруссии.

Военные действия 1806 г.

К тому времени чувство национальной гордости было уже настолько развито в Пруссии, что все сказанное выше было достаточной причиной для войны; положение, в которое Наполеон поверг страну, возбудило гнев и стыд. Избегать войны во что бы то ни стало следовало бы по политическим соображениям: надо было перестраивать государственное устройство, находившееся в полнейшем упадке. Государство Фридриха Великого, без его умного руководства, сделалось одним механизмом, таблицами, призраками, а в дальнейшем — извращением всего. Вместо чести сословий — высокомерие касты; вместо единства политики, обдуманной государственным умом, — непостоянное любительское политиканство второстепенных людей. В памятной записке, в апреле 1806 года, выдающийся патриот, поступивший на прусскую службу и управлявший министерством финансов империи, барон фон Штейн, указывал на необходимость коренных реформ и, главное, на удаление вредных личностей, которых он описывал с большой откровенностью: «Тайный советник, министр Ламбард, физически и нравственно расслабленный — серьезные науки никогда не занимали этого человека, всю жизнь прикомандированного к кабинету министра Гаугвица, этого олицетворения проволочек и выражения испорченности, который расточает время свое, принадлежащее государству, у ломберного стола, а силы — в чувственных удовольствиях». Может быть, те, кто занимался политикой, боялись все возраставшего негодования, или они узнали, что Наполеон замышляет новые унижения для Пруссии, но 9 августа неожиданно король приказал мобилизовать всю армию; первоначально это произвело в военных кругах воинственное, экзальтированное настроение, которому не соответствовала, как увидим, ни сила, ни истинное одушевление. На этот раз надо было в значительной степени полагаться на свои только силы; император Александр, хотя и вступил в союз с Пруссией, хотя и был еще в войне с Наполеоном, однако не мог обратить все свои силы на борьбу с Наполеоном, так как Наполеон, прознав о союзе России с Пруссией, поспешил вооружить Турцию против России, и России приходилось (1806 г.) воевать одновременно и против Турции, и против Франции. Исключая маленькие Саксонские герцогства, курфюрста Саксонского и слабые надежд на Гессен, других пособников в войне не оказывалось; Георг III английский сердился на Ганновер; после Пресбургского мира Австрия была в хорошем настроении, но после ужасного ее поражения война на долгое время оказывалась для нее невозможной.

Катастрофа при Иене

Отправлена была боевая армия из 130 000 человек, а с саксонской помощью 150 000 человек, поставленных под начальство герцога Брауншвейгского, который не сделался более оптимистом, чем был в 1792 году, и очень недоверчиво глядел на свое положение и на свою задачу. Это был уже старик в возрасте 71 года; общество гордилось славными днями Семилетней войны и, по обыкновению, обманывало себя. Из высших офицеров многие были деятелями тех дней и теперь состарились. Из штаб-офицеров были 29, 30, 40-летние и 157 человек старше 60 лет. Вместо решительных действий они совещались, колебались, а Наполеон в это время приводил в исполнение свои планы и предначертания.

Карл Вильгельм Фердинанд, герцог Брауншвейг-Люнебургский. Гравюра работы Шредера в Брауншвейге, 1792 г.

Кроме разрозненности в прусском лагере, Наполеон мог начать войну при самых выгодных условиях. Он имел в своем распоряжении 200 000 человек, полностью готовых к войне; они находились в Южной Германии, значит большей частью на дружественной земле. По своей манере, он передвигал их быстро, дабы в решающем месте иметь под рукой несомненный перевес в силах. Король вюртембергский при выступлении напомнил войскам о большом почете, доставшемся на их долю, — сражаться в рядах непобедимых французских легионов и, кроме того, в первый раз выступить под знаменами королевскими. Прусский ультиматум, полученный Наполеоном 7 октября в Бамберге, требовал, между прочим, немедленного очищения Южной Германии, признания Северного союза и других переустройств. На это он отвечал прокламацией, звучавшей уверенностью в победе: «Они хотят, чтобы мы, при виде их армии, очистили Германию — безумцы! Мы смеем вернуться во Францию, только пройдя под триумфальными арками». На следующий же день, 10 октября, произошла первая серьезная стычка.

Центр прусской армии герцога находился в Тюрингене. Король тоже был здесь; правым флангом, прибывавшим из Ганновера и Вестфалии, командовал Рюхель, левым — князь Гогенлоэ; авангардом последнего — мужественный принц Луи Фердинанд, на которого справедливо возлагали большие надежды в будущем: он состоял из 8000 человек; они попали в бой при Заальфельде на Заале с корпусом Ланна, и в этом бою погиб сам принц, а с ним и еще 1800 человек, и 33 пушки были потеряны. Первая же неудача отняла все мужество. Перед началом сражения они сами себе внушили большую надежду и, по свойственному человеку чувству верить в то, чего желаешь, верили в успех. Прусские армии успели соединиться, на возвышенности между Иеной, на Заале — на востоке, Веймаре на Ильме — на западе; французы, со своей стороны, пошли в обход, с намерением отрезать пруссаков от Эльбы и сделать им отступление невозможным. Прусский фельдмаршал, по своей дурной привычке, устроил совет, не желая на себя брать ответственность в делах, и решили уклониться от сражения, которое можно было принять при довольно благоприятных условиях; по обыкновению, предоставили действовать неприятелю и наконец дело дошло до печального двойного сражения при Иене, 14 октября. Сам Наполеон стоял против князя Гогенлоэ, а севернее, при Ауэрштедте, находился его маршал Даву против герцога.

При Иене дрались 50 000 пруссаков, не имея хорошего руководителя и при весьма неблагоприятных условиях, но храбро, против несравненно большей силы, дошедшей под конец, вероятно, до 127 000. К 2 часам битва была решена и отступление превращалось все более и более в бегство от энергичного преследования громадной силы. При Ауэрштедте положение было обратное: примерно 48 000 против 30 000 войск Даву. Сражение началось ранним утром, но целый ряд обстоятельств придал ему неблагоприятный оборот. В самую важную минуту фельдмаршал был ранен пулей и лишился зрения на оба глаза; этим прекратилось единство распоряжений. Отступление, на которое должны были решиться, произошло сносно, в порядке. При Бутельштедте, между Ауэрштедтом и Веймаром, наткнулись на остатки армии, потерпевшей поражение при Иене, и расстройство сделалось общим, а в следующие дни разбитая армия превратилась в разрозненную, безнадежную, расстроенную толпу.

Крушение. Капитуляции

Вряд ли возможно обычным образом высчитать число убитых, раненых, пленных и выбывших из строя; это двойное поражение — уничтожение армии, но вместе с тем нанесло смертельный удар и всему старому порядку вещей.

Очень скоро это несчастье распространилось до Одера и Вислы. На другой день после сражения сдался Эрфурт с 10 000 человек, лишь только завидели кавалерию корпуса Нея. Главная армия, то есть то, что осталось от главной армии, 40 000, которые князь Гогенлоэ сдержал или собрал, надеялись успокоиться и оправиться в Магдебург на Эльбе, но обманулись в этом (20 октября), так как ничто не было предусмотрено, и приказано было идти в Штетин на Одере. Но, преследуемые по пятам пылкими французами, расстроенные все новыми несчастьями, эти люди, за которыми гнались, понемногу потеряли всякое подобие войска и рассеялись. 25-го сдался Шпандау и французские войска, под командованием Даву, вступили в Берлин. 28-го французские войска настигли утомленные остатки главной армии пруссаков, которые не могли уже добраться до Штетина — намеченной ими цели.

Недалеко от Пренцлау, в Укермарке, сдался на капитуляцию князь Гогенлоэ, частью потому, что он не мог уже управлять людьми, частью обманутый Ланном и Мюратом, которые уверили его, что он окружен со всех сторон 100-тысячной армией. С проклятием сдали свои ружья солдаты, до смерти утомленные; их было еще 10 000 человек; их взяли военнопленными; офицеры отпущены на слово: когда князю говорили о его прежних победах, он отвечал грустно: «Моя слава кончается сегодня». На следующий день сложили оружие 4000 человек недалеко от Штетина, при Пазельваке; теперь не помог бы им и Штетин, где, после полудня того же дня, сдался на капитуляцию 81-летний инвалид, комендант Штетина, генерал Ромберг, как только к городу подъехали 800 гусар кавалерии Мюрата с несколькими пушками. С 20 000 человек генерал Блюхер достиг Мекленбурга и потом, теснимый французами, засел с Любеке. После ожесточенной борьбы с превосходящими силами Бернадота, он должен был с 8 тысячами человек согласиться на сдачу в Раткау, близ Любека: «Я сдаюсь потому, что у меня нет ни хлеба, ни боевых припасов», — приписал он под актом (7 ноября).

Наполеон в Берлине

Наполеон по своему воспользовался своей добычей и победой: энергично, без стеснения, жестоко. В Веймаре он высказал свое негодование герцогу Карлу Августу, что он, как прусский генерал и немецкий князь, остается верным своим обязанностям и в эти тяжелые дни несчастья; в Галле он выразил свое недовольство на непочтительное поведение студентов, которые проявляли любопытство, а не страх или почтение, и взыскивая за то с университета, велел его закрыть; недоставало, чтобы он и профессоров прогнал. Герцога Брауншвейгского он обозвал «генералом Брауншвейгом» в своем бюллетене от 16-го и объявлял конец его династии; герцога Гессенского не спасло его запоздалое верноподданичество.

27 октября Наполеон торжественно вступил в Берлин. Там совершенно растерялись при получении известия о происшедшей катастрофе. Расклеенное по городу объявление губернатора Шуленбурга Кеперта уведомляло о том жителей: «Король проиграл сражение, первая обязанность граждан — спокойствие. Я умоляю о том всех граждан Берлина». Явились добровольцы, предлагавшие поступить в армию, им отказали. Штейн, один из немногих здравомыслящих, отослал в Кенигсберг кассу подведомственных ему учреждений, остальное оставлено было до времени. Повсюду выражали злорадное чувство удовольствия о поражении военного высокомерия, так широко распространившегося.

Въезд Наполеона I в Берлин в 1806 г. Гравюра работы Югеля с картины кисти Вольфа

Без малейшего затруднения французы овладели высшим управлением и принялись извлекать выгоды из сложившегося положения. Сигнал к грабежу и опустошению замков подал сам император, отправив шпагу Фридриха Великого в Париж и сняв «Победу» с Бранденбургских ворот. Зная человеческое ничтожество и понимая, как легко подкупается современное общественное мнение, он разыграл комедию великодушия; он без всякого повода предал князя Гатцфельда, известного сторонника французов, суду, состоящему из семи полковников, как над несчастным Пальмом, и потом послал его жене грамоту, доказывавшую мнимое преступление ее мужа, с предложением бросить ее в огонь, и сопровождая все это красивыми словами.

Капитуляция

Но на этом несчастья не кончились. 1 ноября капитулировал без нужды в Кюстрине полковник Ингерслебен с 2400 человек. 11-го крепкий оплот на Эльбе — Магдебург, гордившийся своим прошлым, был передан Нею 73-летним инвалидом генералом Клейстом, некогда храбрым солдатом, даже без попытки к сопротивлению; имея 24 000 человек и 600 орудий, крепость сдалась Нею, у которого не было столько войск! Всюду действовал слух о близком мире, что было возможно, так как те же друзья мира — Гаугвиц, Калькрёйт, Лукезини — были советниками короля. Тотчас после сражения при Иене старались вступить в переговоры, но все разбивалось о высокомерие победителя, для которого мало было позора подчинения, заставлявшего короля унижаться, зная недостижимость и ненадежность всех мер к обороне; нужда короля делала победителя все требовательнее и со всяким успехом — притязательнее.

Так как переговоры в Виттенберге, а потом в Шарлоттенбурге ни к чему не привели, то надо было продолжать безнадежную войну в союзе с неизменной Россией, которая не собиралась преклоняться перед грозным победителем. Гаугвиц получил отставку. Министром иностранных дел был назначен барон Штейн; лучшего выбора сделать было нельзя. Штейн был настоящий государственный человек, он не только служил королю, но для успеха дела и исполнения возложенной на него задачи ставил и свои условия, и потому он был в немилости. В разговоре он был откровенен и потому тотчас был уволен как упрямый, дерзкий, упорный и не повинующийся государственный деятель (4 января 1807 г.). На его место назначен был генерал Цастров, человек прежней системы, готовый на всяких условиях заключить мир с Наполеоном. Обстоятельства должны были сами все расставить на свои места прежде, чем доброжелательный, но в традициях неограниченного права убежденный король мог вполне оценить и понять разговор умного, независимого патриота, барона Штейна.

Война на Висле, 1807 г. Сражение при Эйлау

Продолжая поход к новому театру войны, к Висле, Наполеон мог уже рассчитывать на новых союзников. В Познани был заключен (11 декабря) мирный договор с Саксонией, по которому курфюрст получил титул короля и обязывался вступить в Рейнский союз и выставить вспомогательное войско в количестве 6000 человек. Поляков привлекли смутные надежды, которые Наполеон и не думал исполнять. Давно уже единичные личности служили под знаменами французов против держав, разделивших Польшу. Страстно, легковерно, с ненавистью бросилась польская знать к Наполеону; пустили в обращение подложную прокламацию Костюшко, жившего в Америке и нисколько не разделявшего преданности своих соотечественников к иноземному деспоту, попиравшему всякую национальность.

В последних числах ноября Наполеон приехал в Познань для организации приготовлений к зимнему походу. Здесь, в неприютной равнине, где содержание стоило дороже, чем на немецкой почве, он не так скоро добился победы. Русские были теперь главным врагом, потому что тех пруссаков, которые спаслись за Вислой после своего поражения, было не более 25 000; разумеется, борьба с русскими началась с отступления. Но 26 декабря, у Пултуска, при Нареве, и у Голымина дрались славно, и ночь, а не победа французов, положила конец сражению. Так как Наполеон не мог нанести русским тяжелого поражения, то наступило продолжительное затишье. Он хотел дать себе и войскам немного отдыха. В конце января русские войска, под командованием Беннигсена, перешли к наступлению. Жадно ухватился Наполеон за эту возможность вступить в битву и 7 февраля 1807 года при Прейсиш-Эйлау, к югу от Кенигсберга, между Пассарге на западе и Прегелем на востоке, было дано сражение, которого он добивался. У русских было около 60 000, у французов приблизительно 70 000 человек. После полудня 7-го началась битва близ местечка, длилась до вечера, и последнее нападение в этот вечер оставило местечко в руках русских. Рано утром 8-го бой возобновился, и к полудню победа решительно клонилась на сторону французов. К 4 часам небольшой прусский отряд, под командованием храброго Лестока, отбиваясь от войск Нея, дошел с 6000 человек до поля сражения. Их своевременная атака на деревню Кутшиттен дала возможность вздохнуть левому крылу русских, и бой возобновился. Во второй раз ночь застигла оба лагеря на поле, покрытом снегом; победа еще не досталась никому. Сражение было кровавое, потери составили, вероятно, 30 000 человек убитых и раненых, которых противники могли поровну разделить между собой. Беннигсен не мог возобновить боя, потому что к французам подошло сильное подкрепление, и он отступил без преследования.

Нравственное значение этих боев было громадное. Несмотря на бюллетени о победах, курс в Париже упал, в Вене ликовали о том, что уже слишком поспешно и легко назвали «полным поражением» французов. Наполеон не был еще так ослеплен своими победами, чтобы не извлечь урока из всего происшедшего. В его войсках было несколько случаев деморализации войск, что его заставляло задумываться. Он уже не отвергал мир с прежним высокомерием и сделал попытку разделить Пруссию и Россию. Но, как честный человек, Фридрих Вильгельм отклонил предложения, дошедшие до него на самой границе его владений, в Мемеле, и велел сообщить в Петербург и Лондон о своем твердом намерении остаться верным общему делу.

Взятие Силезии

Остальные прусские провинции были в течение зимы завоеваны, и ряд печальных сдач на капитуляцию еще более увеличился. Против Силезии, где было мало войска, собралось 22 тысячи человек войск Рейнского союза, Баварии и Вюртемберга, под предводительством младшего брата Бонапарта, Жерома; расторгнув свой плебейский брак, он мог помириться с братом и из моряка-лейтенанта превратиться в принца и полководца. Настоящим распорядителем был генерал Вандамм. К сожалению, германские войска были достойны этого грубого, безжалостного полководца. Попытка воспользоваться вспомогательными средствами страны и употребить для энергичной обороны не угасший еще дух народа сделана не была и не могла быть сделана по разным причинам. Этот факт подтверждает мысль, что конституция не давала развитию в мирное время самостоятельных талантов, особенно нужных в дни опасностей и несчастий. Одна крепость сдавалась за другой: Глогау 2 декабря 1806 года, Бреславль 5 января 1807 года, Швейдниц 7 февраля, Нейссе гораздо позже и то после славного сопротивления; Козель и Глац удержались. В марте 1807 года граф фон Гётцен, которого король послал в декабре и сделавший все, что можно сделать в таких трудных обстоятельствах, был назначен генерал-губернатором. Он сумел положить начало и оживлению духа, по примеру Померании, на противоположном конце монархии, где защита Кольберга служила прекрасным примером к тому. Там удачно действовали два элемента: военный и гражданский, а разделение их было главной причиной падения страны. Храбрый патриот, гражданин, закаленный деятельной и многосторонней жизнью, 70-летний Иоахим Неттельбек; смелый, предприимчивый, свежий молодой офицер драгунского полка Фердинанд фон Шиль и майор Гнейзенау — верный руководитель и прирожденный полководец, которому досталось командование вместо старого Лукаду, — собрались тут и действовали единодушно; когда грозила наибольшая опасность, пришло известие в июле о приостановке военных действий. Так держался с января до мира и Грауденц в Западной Пруссии, на Висле. Здесь уроженец Голландии, 73-летний генерал Лом де Курбьер, оберегал честь своего нового отечества. Этот человек с французским именем отвечал по-немецки на дерзкие требования Савари и когда француз намекал, что в Пруссии нет короля, то он сказал слова, которые должны глубоко запасть в сердце всякого человека во время тяжелых испытаний: «Если действительно уже нет короля в Пруссии, то я король Грауденца».

Иоахим Неттельбек. Литография на камне работы Л. Гейне

Договор Бартемштейна. Сражение при Фридландe

На главном направлении военных действий крепость Данциг была ближайшей целью Наполеона. С марта ее окружили 20 000 человек баденцев и саксонцев, кроме французов. В то время (апрель) Александр и прусская королевская чета укрепили свою дружбу свиданием в Мемеле. Вместо Цастрова управление принял Гарденберг. При договоре в Бартенштейне (26 апреля), где присутствовали и британские и шведские уполномоченные, был возобновлен русско-прусский военный союз, на основании очень обширной оптимистической европейской программы. Англия и Швеция также примкнули и надеялись на возобновление союза с Австрией. В сущности, дела были не слишком обнадеживающие. Для русских, особенно для их полководцев, война представлялась нежелательной; по их совершенно справедливому мнению, она велась не в интересах России, а по личной дружбе царя с прусским королем. С другой стороны, в прусском лагере были недовольны русскими военными действиями, хотя русские в данное время выносили на своих плечах всю тягость борьбы с Наполеоном и вели ее стойко и твердо. «Что ни приказывай благородный Александр, ничего не будет сделано», — ворчали пруссаки.

Попытка выручить Данциг во второй половине мая не удалась; 26-го город был сдан комендантом Калькрейтом, мужественно державшимся там до последней возможности. Он предлагал те же условия французскому полководцу, маршалу Лефевру, на которых он сам, Калькрейт в 1793 году выпустил французский гарнизон из Майнца. Так и было условлено. 12 000 человек вышли из крепости с музыкой, с развевающимися знаменами, с оружием и обозом. А между тем Наполеон снова дополнил свою армию до 200 000 человек и готовился к новым битвам.

Большое сражение при Гейльсберге на Алле (10 июня) оказалось вполне успешнным для русских. Они удержали свою позицию и потери французов были гораздо чувствительнее, чем с русской стороны. Но Бенниг-сен, больной и истощенный тяжкими усилиями, все же отодвинул свою далеко уступавшую в численности французской армию к Фридланду, и тут, четыре дня спустя, 14 июня, произошло сражение, положившее конец войне. Когда подошли все подкрепления, часов в пять пополудни, Наполеон повел наступление; жертв с обеих сторон было множество — новые гекатомбы, по крайней мере 10 000 человек с каждой стороны, русские потерпели серьезное поражение, хотя и вышли из него с честью, и Наполеону не удалось привести русскую армию в окончательное расстройство. Сам утомленный упорными битвами, он даже не преследовал побежденного неприятеля с обычной энергией. Прикрывая свое отступление войсками Багратиона и казаками Платова, Беннигсен двинулся к Неману и Тильзиту. 6-го (18 июня) русские войска перешли за Неман и сожгли мост. В тот же день Мюрат занял Тильзит.

Последствием Фридландского поражения было то, что вся Пруссия, от Везера до Немана, кроме Кольберга (обороняемого известным Гнейзенау), Пиллау и Грауденца, оказались в руках Наполеона. Учитывая это, 12 июня было заключено перемирие, за которым вскоре последовал Тильзитский мир; но, из уважения к истине, следует упомянуть, что и перемирие, и Тильзитский мир были заключены вовсе не вследствие бедственного положения русской армии (которая очень быстро оправилась от Фридландского погрома и пополнилась двумя свежими дивизиями), а по другим, чисто политическим причинам: потому, что союзные державы бездействовали в войне, которую император Александр вел для блага Европы.

25 июня съехались оба императора — Наполеон и Александр — в Тильзите, в павильоне, построенном на реке, на двух связанных судах. Они свиделись без свидетелей; об их свидании и переговорах нет достоверных сведений; следствия этого свидания ясно видны из русской политики последующих лет. Наполеону удалось, при своем изумительном знании людей, повлиять на юного русского царя, которому было тогда всего 28 лет. Он сумел убедить его, что Россия и Франция вместе — державы-руководительницы целого полушария; что у них один общий враг — англичане; особенно польстил он русскому честолюбию, коснувшись завоеваний и приобретений на счет Турецкой империи, с которой возобновлена была война с 1806 года.

На другой день при свидании присутствовал и Фридрих Вильгельм, и всем было ясно, что Пруссия будет жертвой искупления за всех; притворяться, разыгрывать покорного будущего союзника и друга, было не сродни честному, неловкому, застенчивому человеку, да и относительно такого человека, как Наполеон, почти бесполезно. Мысль пригласить королеву Луизу для смягчения бессердечного деспота была несчастной мыслью. Эта благородная женщина принесла эту жертву и со своей стороны уговаривала победителя. Она была вынуждена, как рассказывают, принять розу из его рук. Предварительным условием мира поставлено было удаление Гарденберга, и в этом нельзя было отказать. 7-го, четыре дня спустя, был заключен мир в Тильзите между Францией и Россией; 9-го — между Францией и Пруссией. В 4-й статье нового договора было утонченное, в таком документе едва ли слыханное издевательство — можно сказать, школьничество: «Из уважения к императору Всероссийскому (de toutes les Russies), император Наполеон соглашается отдать королю Прусскому нижепоименованные покоренные владения».

Союз, заключенный императорами Александром I, Наполеоном I и королем Фридрихом-Вильгельмом III, в Тильзите, в павильоне на Немане, 26 июня 1807 г.

1807 г . Тильзитский мир. Россия

Это восстановление короля во власти было существенной частью мира, заключенного с Россией, в котором Россия признавала и новые перемены: Рейнский союз, новые титулы и владения его князей, короля неаполитанского и голландского, и приняла посредничество императора французов в своих отношениях к Турции; а Наполеон принял посредничество России в заключении мира с Англией.

Пруссия

Тот жестокий документ, который установил мир с Пруссией, состоял из тридцати статей. Вторая — перечисляла провинции, которые король «получит обратно»; в десятой — он отказывался, за себя и за наследников своих, от всех земель, лежащих между Рейном и Эльбой; в тринадцатой — от всех провинций, принадлежавших Польше до 1 января 1772 года; в четырнадцатой — от Данцига; в двенадцатой он уступал Котбузерский округ Саксонии, признавал Рейнский союз, королевства Бонапартов, Неаполь и Голландию, и третье — Вестфальское, составленное из земель, отошедших от Пруссии на западе от Эльбы, для младшего члена семьи Бонапартов. В общем выходило, что королю из 5570 кв. миль и 9 743 000 душ населения осталось 2877, с 4 938 000. Сперва отрезанные польские земли были отданы владельцу Саксонии, Фридриху Августу, возведенному в короли и в князья Рейнского союза.

Условия Тильзитского мира, предложенные Наполеоном России, можно было назвать вполне почетными. По этому мирному договору России с Францией, император Александр I обязался: 1) признать братьев Наполеона королями тех государств, которые были отданы им во владение Наполеоном, и 2) помогать Наполеону, как союзнику, в его войнах с соседними России европейскими государствами. Наполеон, в свою очередь, принял на себя посредничество в борьбе России против Турции, и даже предложил присоединить к России Белостокскую область, которую отделил от новообразованного им герцогства Варшавского, составленного из польских земель, доставшихся по третьему разделу Пруссии.

Таким образом Россия получила даже дополнительные владения по Тильзитскому договору; но, в сущности, он послужил поводом к вовлечению ее в новые войны, что, конечно, входило в расчеты Наполеона. Новому герцогству Варшавскому для управления составлена была конституция по французскому образцу. Данциг в окружности на два часа езды был сделан свободным городом. Западные земли составили королевство Вестфальское, собранное из остатков прежних немецких земель, Ганноверской, Гессенской, Брауншвейгской и Прусской, и граничившее Эльбой и Магдебургом на востоке, Рейном — на западе, 688 кв. миль, 2 млн. жителей, с главным городом Касселем. О самом печальном не было еще разговора: о возмещении военных издержек. В то время, как прусские комиссары рассчитывали, что, за уплатой выданного, оставалось уплатить девятнадцать миллионов, даже уполномоченный Наполеона сам признавал вначале достаточным 33 миллиона, теперь, по особому приказанию своего господина, он должен был представить новый счет. «Если можно требование возвысить до 200 млн., тем лучше, если нельзя 200, то покончить на 154 миллионах»; здесь дело шло о расчетах тонкой политики, нетрудных для таких математиков! Пока будут улаживаться эти маленькие разногласия, пока будет проведена оплата того, что им заблагорассудится требовать, войска будут оставаться в стране.

Следующее постановление было еще тяжелее: Пруссия должна была закрыть свои гавани для торговли с Англией. Этого требовали военные меры, которыми Наполеон захотел победить Англию; один из признаков рабства, тяготевшего в последние пять лет над Западной Европой, самое убийственное и лучше всего характеризовавшее этот сумасшедший деспотизм, была именно «континентальная система».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Континентальная блокада. Англичане под Копенгагеном. Наполеон и Бурбоны в Испании: война за Испанию и Португалию. Германия после мира в Тильзите. Конгресс в Эрфурте. Война в Испании

Континентальная система. Англичане под Копенгагеном

После сражения при Иене Наполеон велел в Лейпциге и в ганзейских городах конфисковать английские товары «в пользу армии» и потом, 21 ноября 1806 года, подписал в Берлине декрет, в котором объявлял британские острова блокированными, что означало в первую очередь запрет торговли и письменных отношений с Англией, английская собственность и английские товары конфисковывались во всех владениях, подвластных Наполеону; английский подданный, пойманный в пределах этих владений, считался военнопленным. Англичане ответили на это тем, что 7 января 1807 года все корабли, выходившие из французских гаваней, объявлялись их добычей — принцу Уэльскому и другим принцам королевской семьи в результате этой охоты достались громадные суммы. В сентябре того же года французы должны были возместить ущерб за действия в отношении Дании — все это показывает, во что превратились европейские социальные свободы и европейская цивилизация вообще в результате деспотизма, перерожденного из революции. Дания была нейтральной страной; англичане посчитали, что нейтралитет такого маленького государства, при всемогуществе Наполеона, только воображаемый, во всяком случае неисполнимый, и что флот Дании может быть использован против единственного английского союзника, Швеции, что было совершенно верно. Английское правительство знало также, что Наполеон намеревался заставить Данию объявить войну Англии.

12 августа у берегов Копенгагена появилась большая английская эскадра с десантным войском. Англичане требовали или союза, — тогда датский флот будет находиться под охраной в английской гавани — либо согласия на использование его англичанами, но при условии возврата его после окончания военных действий англичанами будут выполнены все условия в отношение Дании как открытые, так и тайные. Когда предложения английского посла Фрэнсиса Джэксона, были отвергнуты кронпринцем в Киле и министерством в Копенгагене, как оскорбительные, то лорд Каткарт высадил свои войска на берег и со 2 по 7 сентября Копенгаген обстреливался с моря и с суши. Когда 400 домов было превращено в пепел и 2 тысячи человек погибло, то комендант сдался. Англичане на шесть недель завладели крепостью, и флот попал к ним в руки без всяких условий; 18 линейных кораблей, 15 фрегатов, 6 бригов и 25 канонерских лодок было уведено англичанами из гавани Копенгагена. Все попытки к полюбовному решению этих вопросов разбились о понятную, но бессильную ярость народа Дании, соединившегося (31 октября) теперь с Францией. В ноябре Данией была объявлена война Англии. Приказано арестовать всех англичан, находившихся в Дании, объявлена смертная казнь за переписку с Англией, выданы каперские грамоты, в ответ на что англичане отняли датские колонии и заняли Гельголанд. Негодование было ужасное, особенно там, где, как в Рейнском союзе, на деспотическую выходку Наполеона отвечали с непонятным рабским восторгом.

Португалия и Испания

В это время в другом конце Европы были пущены в ход такие грубые действия, что эти насилия сильного над слабейшим казались незначительными пустяками. Португалия была многовековой союзницей Англии; Наполеон, со времен заключения договора в Сант-Илдефонсо (август 1796 г.), будучи в дружеских отношениях с испанским двором, задумал вместе с ним ограбить Португалию. Министр, правивший государством и двором несчастного Бурбона Карла IV и исполнявший и его обязанности, Эммануил Годой, тайно проводил политику не в пользу Наполеона. Это было известно Наполеону, обеспечившему себе снова услужливость испанского министра тем, что велел ему выслать 14 тысяч человек испанских войск под командой Ла-Романа, к Эльбе. Там они назывались вспомогательным войском, а были собственно бичами. В этот год всевозможных насилий, 27 октября (1807 г.), был заключен тайный договор в Фонтенебло, договор раздела, по которому нынешний «король Этрурии» из испанско-бурбонского дома (с 1801 г.), Людовик, будет вознагражден королевством Новой Лузитанией за то, что его нынешнее королевство будет присоединено к Италии. «Система» была так же изобретательна на имена, как якобинское государство.

Франция получит средние провинции. Для миролюбивого правителя отводилось на юге княжество Алгарбское. Создание недолговечного королевства Этрурии, как департамента Арно, последовало в мае 1808 года. Испанские и французские войска собрались на границе.

Лиссабонскому двору было сделано предложение вступить в союз против Англии и передать Франции свой флот для действий против этого общего врага. Английское правительство, со своей стороны, сделало регенту Португалии, принцу Иоанну, предложение, в случае нападения отправиться на английском корабле с королевской семьей в Бразилию, в американские владения короля и там ожидать до наступления благоприятных обстоятельств. В то время, когда при дворе еще колебались, маршал Жюно с войсками уже перешел границу и 23 ноября 1807 года стоял перед Абрантесом на Тахо, в 20 милях от Лиссабона. Согласно новым распоряжениям императора, эта местность дала маршалу дворянский титул герцога д'Абрантесса. Двор со множеством грандов, с прислугой и драгоценностями сел на корабль и благополучно прибыл 22 января 1808 года в Рио-де-Жанейро. Распространилась весть: «Дом Браганца перестал царствовать», французские войска вступили в Лиссабон, страна была занята на основании военных действий и управлялась новым герцогом, назначенным генерал-губернатором, в качестве французской провинции. Благословение нового правительства началось с наложения контрибуции в 105 миллионов.

Договор в Фонтенебло

Под предлогом войны 80 тысяч французов постепенно перешли через Пиренеи; вскоре оказалось, что по разделу, обусловленному договором в Фонтенебло, лев взял себе львиную долю. Постыдные обстоятельства в высшей степени облегчали Наполеону проведение дальнейших его планов, хотя он не был призван быть судьей страны. Король, вошедший на престол с 1788 года, слушал мессу, охотился, играл, изучал даже столярное ремесло и полчаса ежедневно посвящал подписыванию того, что ему указывали; правил всем любимец, который, даже сверх существовавших тогда правил приличия, находился в милости у королевы. Народ возлагал на наследника, инфанта Фердинанда (который нисколько не был лучше отца или Марии Луизы), свои чаяния на более счастливое будущее, и под влиянием такого народного настроения ухудшалось отношение между сыном и родителями; понятно, что управление Годоя подавало достаточно поводов к тому.

Между тем французские войска расположились в пограничных провинциях от Пиренеев до Эбро и диктатура Наполеона была настолько бесспорна, что он мог через своего посланника объявить, что положение, сложившееся в Европе, вынуждает его присоединить к Франции Испанию до реки Эбро. Испанский кабинет старался обезоружить его бдительность безоговорочным подчинением, но несмотря на это, громадная армия французов в 100 тысяч человек под главным командованием великого герцога Бергского, Мюрата (март), медленно продвигалась к Мадриду. Годой и королева надеялись убежать в Америку, как португальский двор, но приготовления к побегу были остановлены. Разразилось народное негодование, и вспыхнувшее восстание требовало призвать на трон принца Фердинанда. В Аранхуэце 18 и 19 марта 1808 года ненавистный любимец едва сумел спастись в эти бурные дни. Король спас его своим отречением, в силу которого он, там же, 19 марта 1808 года отказался от престола в пользу сына своего, Фердинанда VII.

Французы в Мадриде

Это известие произвело радостное впечатление на всех жителей Испании. Однако французы тем временем дошли до Мадрида. Их главнокомандующий держался в стороне от молодого короля, вступившего туда 24-го, и, не делая ни малейшего намека на признание его королем, велел ему «надеяться на дружбу императора». К Фердинанду обратился и Карл IV, которого общество, потерпевшее много плохого от его отречения от престола, называло «отрекшимся насильно» и умоляло подать протест.

Невольно Наполеон сделался третейским судьей в досадном и прискорбном семейном раздоре, который переплелся с судьбой этих государств. Наполеону надо было подчинить своей власти обоих законных претендентов на престол, если он хотел воспользоваться всеми выгодами своих низких происков. Для этой цели он послал самого нахального своего слугу, которому солгать разом больше или разом меньше было все равно, убийцу герцога Энгиенского — Савари, герцога Ровиго, которому удалось уговорить младшего Бурбона предпринять путешествие. Фердинанд покинул Мадрид 10 апреля; в дороге он одумался и поэтому остановился в Виттории. Письмо Наполеона открыло бы всякому другому глаза, но его оно ослепило так, что, несмотря на добрый совет, который ему навязывал народ, несмотря на попытки их перерезать постромки в упряжи лошаков и сделать невозможным дальнейший путь, он вновь собрался в дорогу, и 20-го перешел границу. В Байонне он оказался во власти своего благодетеля, требовавшего от него отречения от престола. Сопровождавшие его министры не уступили; они объявили, что король их немедленно возвращается в Испанию и оттуда будет вести переговоры, достойные его.

События в Байонне

Но для этого уже было слишком поздно. 30-го вышли на сцену другие персонажи этой драмы. Старая королевская чета прибыла в Байонну, где происходили сцены, от которых хотелось бы отвернуться. Во время этих позорных семейных сцен (для шутки они были слишком серьезны, для трагедий — слишком жалки) пришло известие о столкновении, происшедшем 2 мая в Мадриде между народом и французами и послужившим поводом для других сильнейших стычек. Недовольство народа проявилось, когда молодые инфанты стали готовиться к отъезду; Мюрат не сумел избежать конфликта и в жаркой уличной схватке пало 1200 испанцев и 200 французов. О всей испанской политике своего тогдашнего повелителя, начавшейся этой кровавой бойней, Талейран выразился так: «Она была более чем преступление, она была ошибка!»

Сам Наполеон, видевший опасность в характере этого народа и понимавший сложившееся положение гораздо лучше, чем его неловкий, грубый генерал, был очень разгневан этим происшествием. В эту минуту оно было ему кстати: эта «революция» давала ему случай довести своих бурбонских гостей, боявшихся своего народа, до последних крайностей. 5 мая Карл IV уступил Испанию и Индию государю Франции при условии сохранения самостоятельности королевства и католицизма. Он поселился на жительство в замке Компьене, с окладом в 30 миллионов реалов ежегодно; Фердинанд тоже не создавал Наполеону дальнейших затруднений и 10-го подписал договор. Королевская чета уехала, завершив свое правление прощальной прокламацией [3] к испанцам. Принцы, которым назначено было по 400 000 франков в год каждому, отправились в Валансей и были настолько бесчестны, что довольствовались такой судьбой, хотя им и сократили даже то малое, что им предназначалось, а Фердинанд неустанно целовал бич, наказавший его.

Иосиф, король Испании

Королем Испании Наполеон назначил брата своего, Иосифа, бывшего королем Неаполя потому, что трон Неаполя отдан был Мюрату под именем Иоахима I, а его владение, великое герцогство Берг, даровано в следующем году четырехлетнему сыну короля Голландии. 20 июля король Иосиф приехал в Мадрид. Этим окончилась завязка и началось первое действие великой трагедии, последние сцены которой разыгрались на одиноком острове Атлантического океана: великая борьба европейских народов против варварской попытки установления всемирной монархии, борьба, которую давно вели англичане за свои истинные и воображаемые права, которую предприняли испанцы, австрийцы и преимущественно русские, и которая была наконец доведена до завершения соединенными силами европейских государств.

Война в Испании

Испанский королевский дом претерпел всевозможные унижения. Еще не бывало примера такой постыдной гибели; испанский народ взял дела в свои руки и дал первый страшный пример народной войны против притеснителя, который совершил величайшие насилия над независимостью целого народа. По меткому позднейшему выражению Наполеона: «Народ этот, еще не испорченный политическими страстями, мало изменился в основах своей жизни за последние 200 лет». Он все еще считал себя самым великим и самым могущественным народом на земле. Все с той же слепой и безусловной верой он уважал свою религию и служителей ее. Во французах они ненавидели иноземцев, которые вторглись в их страну, и врагов их святой веры. Это были те самые люди, которые во Франции опрокидывали алтари, уничтожали монашеские ордена, жидам и еретикам давали равные права с католиками или христианами и в руках которых, с февраля этого года, находился престол самого папы.

7 июля, еще до своего приезда в столицу, новый король дал стране конституцию, с собранием кортесов, в которых участвовало и духовенство; двор и министерство свое он сформировал из испанцев; все было хорошо и благоразумно рассчитано, но этим он приобрел только партию, состоявшую, конечно, не из худших людей, — людей, сознававших неотложную необходимость освежения государства и ожидавших ее от новой династии: от «отжившей расы» Бурбонов нельзя было ожидать современных понятий и духа времени. Но громадное большинство народа не хотело ни новой династии, ни нового духа времени.

Ошибочное решение вывесить везде трехцветное знамя — трехцветное знамя революции, обошедшее весь свет, — было искрой, воспламенившей народную толпу. Пламя вспыхнуло, страна распалась на части; каждая из них под староиспанским знаменем самостоятельно воевала с французами. Сложной организации не нужно было, так как в каждой провинции образовалась своя юнта. Провинциальное управление и давно организованное церковное воинство, монахи, разносили пожар с одного места на другое. В Сарагоссе, в Аррагонии, генерал Палафокс издал пламенный манифест. Из множества юнт, или правительственных комиссий, наибольшего авторитета достигла севильская на Гвадалквивире и по ее приказанию, в Кадиксе должны были сдаться народным властям пять линейных кораблей и один фрегат. Верная своему королю Фердинанду VII, имя которого было символом независимости, она объявила войну французам на море и на суше: «Да здравствует Фердинанд, смерть французам!» Образовались три армии — в Астурии, в Валенсии и Каталонии — и вскоре вся страна была объята патриотическим пламенем так, что господство французов не шло дальше выстрелов их орудий и непосредственного страха их действий.

Англия и Испания

В те времена наличие артиллерии обусловливало победу в сражении в открытом поле; так было при Рио-Секко в Старой Кастилии (14 июля). Но не всегда и открытое поле было благоприятно французам. Через неделю, 21 июля, от 14 до 20 тысяч французов, под командованием генерала Дюпона, были окружены около Байлена превосходящими испанскими силами Кастаньоса и вынуждены, подобно Маку при Ульме, сложить оружие. По всему миру разнеслась весть об этой победе, хотя она не была решительной и не могла считаться поражением самого Наполеона.

Новый король, которому его тяжелая задача была не по силам, чувствовал себя в опасности и сам бежал из своей столицы, в которую вступил всего только за 12 дней до этого — 20 июля. В Аранхуэце была созвана центральная юнта; в Португалии дела принимали тоже невыгодный для Франции оборот. Англичане действовали энергично: в июле прибыл сюда десант под командованием весьма способного Артура Уэлсли — будущего победителя при Ватерлоо. Остатки португальских войск присоединились к этому отряду. Поражение французов на побережье при Торрес-Ведрасе (21 августа) заставило французского главнокомандующего, маршала Жюно, отступить обратно в Лиссабон, но, ввиду враждебности жителей, он не мог надеяться продержаться там долго и заключил конвенцию (30 августа, в Цинтре), обязавшись вывести свои войска из Португалии, причем английский главнокомандующий Дальраймпль, поставил снисходительные условия, ограничившись переправой всего французского корпуса, в количестве 22 000 человек, обратно во Францию на английских судах. Но в том же месяце англичане оказали Испании более существенную услугу: два испанские полка, находившиеся в Дании, захотели принять участие в борьбе за освобождение своей родины; их командующий Ла-Романа де Годой собрал разбросанные части в Фионии, овладел крепостью Ниборгом, затем вместе с остальными, перебрался в Готенбург (Швеция) и здесь весь этот отряд, в количестве до 10 000 человек, был принят английскими судами (5 сентября) и 9 октября благополучно доставлен в Корунью. Испанская народная война ознаменована также геройской обороной Сарагоссы, на реке Эбро. Осада города началась 1 июля; командовал защитниками беззаветно храбрый Палафокс.

Военные действия 1808 г.

Это не подавленное еще сопротивление Испании было единственной тенью на торжестве победителя. Но, вообще, новая империя и новый император смогли выступить в полном блеске на Эрфуртском конгрессе, происходившем в эти же дни (от 17 сентября по 14 октября 1808 г.).

Наполеон после Тильзитского мира

Победы 1806–1807 годов и славный Тильзитский мир доставили торжествующей Франции ту славу и ту возможность самоупоения, которыми наиболее удовлетворяется человеческое самолюбие, — в особенности же присущее французской нации. Более того, эти победы дали Наполеону средство добавить к тому, что теперь называется его «системой», множество отдельных выдающихся деятелей, а посредством основанной им «Военной кассы» даже целый класс, или касту, и он хорошо понимал, чем при этом руководствовались люди, ибо сам давно потерял веру в чистоту людских помыслов, если когда-либо и верил в нее. Нечего и говорить, какой фимиам лести воскуривался победоносному и всемогущему деспоту при его возвращении в Сен-Клу 27 июля. Он, со своей стороны, скрепил общественные устои выросшего из великой революции государства, создав вновь дворянские титулы (закон 1 мая 1808 г.), с правом их наследования через учреждение майоратов. [4] Снова появились сановники, князья, герцоги, графы, бароны, кавалеры; в течение лета 1808 года многие были удостоены этих почестей. Военные или дипломатические победы обеспечивали готовый титул для генералов и дипломатов; появились новые гербы, новые ливреи.

Однако среди этого великолепия народные массы утрачивали жалкие остатки своей свободы. О действительном народном представительстве не было уже и речи. Еще в августе 1807 года было уничтожено нечто, напоминавшее о нем, трибунат, а в октябре стерлись и последние следы независимости судебного сословия посредством перемещений и замещений в духе господствующей системы, что было названо «очищением», в духе неподражаемого искусства французов давать красивые названия самым неблаговидным приемам.

По новой теории только император был представителем нации, и нельзя отрицать, что такой род правления в руках человека, обладавшего изумительно ясным и проницательным умом, при непреклонной, вполне сознательной воле, творил чудеса: во всех областях административного управления и государственного хозяйства им было создано много полезного, великого, достойного удивления. В вассальных государствах, особенно в Италии, также было проведено множество улучшений. Но в жертву этой централизации была принесена свобода, которая одна облагораживает материальные успехи и создает истинную жизнь. Самой характерной чертой этой системы служило, может быть, основание императорского университета (17 марта 1808 г.), подчинявшее, в известной степени, даже и знания установленному порядку, делая их слугой исключительно соображений целесообразности и доступных подкупу: каждое лицо, желавшее преподавать хотя бы только грамоту, должно было испрашивать на то разрешения у Парижского императорского университета.

Германия после Тильзитского мира

Эти годы были блестящими для Франции во внешнем отношении, хотя бедны и бесплодны в смысле действительных и прочных приобретений; для покоренной Германии они были невыразимо грустны и унизительны, целительны и плодотворны. Народ, который сломил некогда Римскую империю, водворил в Европе государственность на новых, свободных началах, распространил христианство и культуру во всей средней европейской полосе, а в XVI веке возродил эту христианскую культуру в духе нового человеческого мировоззрения, — этот народ, переживший даже опустошения Тридцатилетней войны, не мог, по воле Провидения, надолго оставаться подчиненным последнему и величайшему из галльских хищных завоевателей.

С политической точки зрения, положение Германии было крайне плачевно. О национальном единстве ее можно было говорить лишь в том смысле, что население имело одну общую историю, общий язык и общую громадную сокровищницу в области мысли, поэзии, науки и искусства, причем, по странному совпадению, масса этого драгоценного достояния необыкновенно увеличилась именно в конце XVIII и в начале XIX века. В умах правящих классов совершился, одновременно с потрясениями во Франции, мирный переворот, вызвавший ту новую образованность, которую не стоит описывать потому, что она налицо перед нами. С 1794 года началось совместное творчество великих поэтов Гёте и Шиллера. В 1797 году Гёте пишет «Германа и Доротею», в 1798–1799 Шиллер — свою трилогию «Валленштейн», в 1801 — «Орлеанскую Деву», в 1804 — «Телля»; в 1808 году появляется первая часть «Фауста» Гёте. Но в переписке двух великих писателей вовсе не затрагивается политическая злоба дня. Шиллер умер (10 мая 1805 г.) до наступления самых худших дней этой тягостной эпохи; Гёте, переживший самые тяжелые из них, — он мог видеть через свою садовую ограду штыки отступавшей прусской пехоты в злополучный день 14 октября, — намеренно устранялся от этих впечатлений. Но нельзя отрицать глубокой, таинственной связи между господствовавшей поэзией и гражданственным направлением, охватившим все слои общества, заявлявшим себя более и более настоятельно и ставшим, наконец, преобладающим среди народных интересов. Как бы предвидя будущее, созерцая участь, которую уготовлял себе всемирный завоеватель, Шиллер олицетворяет его в своем «Валленштейне» — этом «идоле военных полчищ, биче стран» и безрассудном сыне счастья:

«Быстро вознесенный прихотью времен на высшую степень почета и неудержимо стремясь еще выше, он пал жертвой ненасытного честолюбия».

В «Орлеанской Деве» или «Телле» поэт говорит:

«Ничтожен тот народ, который не жертвует радостно всем ради своей чести».

А в могучей речи при сцене на Рютли:

«Земля эта наша, по праву тысячелетнего владения ею, а чужой господский раб осмелился придти и заковать нас в цепи, позорит нас на нашей родной земле!..»

Эти воззвания к высшим чувствам человеческой души были своевременным напоминанием — напоминанием свыше, потому что сам поэт не мог думать о непосредственном наставлении своему народу, действительно ставшему ничтожным и допускавшим позорить себя на своей родной земле.

Шиллер в возрасте 30 лет.

Гравюра работы Стейнля с портрета кисти Л. Симонавица

Рейнский союз

Немецкие, или бывшие немецкими, государства Рейнского союза занимали территорию в 5484 кв. мили с населением в 13 миллионов человек. Об окончательном их устройстве как немецких земель, о союзном представительстве, союзном суде и т. д., о чем была речь выше, теперь уже не было даже слышно. «Немецкие отношения более запутаны, нежели я думал», — сказал Наполеон. Но для решения ближайшей и насущной задачи — предоставления денег и солдат протектору — они были достаточно просты. Тем не менее, новое владычество и влияние Франции принесло этим областям немало хорошего, водворив здесь лучшие наследия французской революции. Так, местная администрация стала работать более усердно и быстро, исчезли многие предрассудки и злоупотребления, бездушная власть дворян и духовенства была заключена в определенные рамки. В Баварии, например, было сделано много полезного, благодаря всеохватывающему министерскому деспотизму графа Монжела (с 1799 г.), суровость которого уравновешивалась благодушием короля Макса Иосифа.

Конституция от 1 мая 1808 года полностью отменяла прежний сословный строй, переживший себя; страна была разделена по французскому образцу, по географическому принципу на 15 округов с генерал-комиссаром во главе каждого; министерство, в составе 5 департаментов, было ответственно перед королем, которому был придан тайный совет; округа имели своих представителей; существовало даже и народное представительство, не созывавшееся, однако, ни разу. Судопроизводство и школьная системы были улучшены; для расширения высшего образования были призваны такие выдающиеся личности, как философ Якоби, юрист Фейербах, филологи Якобc и Тирш. Достойный баварский король умерял своей кротостью все, что было порой неправильного в резких действиях бюрократии.

В Вюртемберге, наоборот, самый презренный деспот безжалостно угнетал свое небольшое, но полное сил, государство. Этот Фридрих I, злейшая султанская натура, находил особенное удовольствие в нарушении счастья человеческого. Он заставлял страдать всех: дворянство, служащих, граждан, крестьян; этих последних, например, сгоняли с половины Вюртемберга вместе с дичью во время устраиваемых им больших охот. Не только солдаты, но и придворные служители, скороходы, почтари и т. п. набирались посредством конскрипции. [5] Дозволение учиться, и чему именно, зависело от короля, и никто не мог избежать этой принудительной меры, потому что с 1807 года вюртембергцы лишились права выезда за пределы страны, а в 1808 году было запрещено и утруждать короля о том просьбами. Для 3-4-дневной поездки требовалось разрешение высшего начальства; старая вюртембергская конституция, которой так гордилось маленькое государство в течение столетии, была и вовсе упразднена. Самого короля все боялись, как врага: стоило кому-нибудь крикнуть: «Вот король!» — как толпа, собравшаяся на какое-нибудь зрелище или для праздной забавы, мигом разбегалась, прячась куда попало.

Иначе было в Бадене, при благородном правителе Карле Фридрихе (с 1746 г.), который не мог полностью устранить тяготевший над страной злосчастный рок, но, по возможности, старался облегчать тяжелую участь жителей. Новое Вестфальское королевство представляло превосходный, хотя и несхожий «pendant» к Вюртембергскому. Вестфальский король Иероним, младший из Наполеонидов, балованное дитя семьи, никак не был деспотом, а просто «дрянцой», если позволительно употребить это слово. В новом сане его интересовало только одно: 5 миллионов присвоенного ему содержания, которые он весело проживал в своей резиденции Кассель в сообществе достойных его друзей, окружив себя портными, куаферами и всякими поставщиками роскоши. Французские и иные искатели счастья спешили в эту обетованную для них землю. Грустно, хотя нисколько не удивительно, встретить на службе этого короля и весьма замечательного человека известного немецкого ученого, историка Швейцарского союза, Иоганна фон Миллера из Шафгаузена, которого несколько милостивых слов Наполеона в Берлине и лесть его свиты превратили из патриота в бонапартистского ритора и софиста: «Тот, перед кем умолкает мир, потому что мир отдан Богом в его руки, видит в Германии передовую стражу и оплот, на Западе и на Юге, в первых гнездах европейской культуры. Чтобы возвысить политическое значение Германии, он укрепил ее, вводя в ней свой кодекс, свое образцовое оружие, наставил ее во всем и, вместо забитой солдатчины, создал в ней рачительных, почтительных граждан… Из двадцати земель образовал он империю…», — так говорил Миллер в июле 1808 года перед представительным собранием.

Вестфалии была дарована, действительно, либеральная конституция, и Наполеон полагал, что благодеяния его кодекса, гласность судопроизводства, суд присяжных и прочее, выгодно выделят государство и проведут более широкую границу между ним и Пруссией, нежели Эльба. Королевство было разделено на 8 департаментов с подразделениями на округи и кантоны; все это управлялось муниципальными и государственным советами, префектами, предпрефектами, мэрами — и действительно не все было ложным в дифирамбе «немецкого Тацита». Почва была расчищена и вспахана для многого хорошего, но главным оставалось, в данный момент, то обстоятельство, что государство управлялось и эксплуатировалось чужеземцами и, в большинстве, чужеземцами недостойными. При этом еще королю Иерониму была дана в супруги немецкая принцесса, дочь вюртембергского короля Фридриха, хотя брак его с Елизой Патерсон не был законно расторгнут: папа не уступил в этом вопросе всесильному владыке.

Так должно было свершиться для того, чтобы нация воспрянула, наконец, к новой жизни и деятельности из того глубокого упадка, которого не замечали ее виднейшие умы, витая в области идеалов, поэзии и отвлеченного знания. Французская революция также не могла привести народ к этому; величественное возрождение немецкой литературы Гёте и Шиллером, глубокомысленные творения таких философов, как Фихте, Кант, Шеллинг, Гегель, которые, созидая здание знаний, старались разрешить высшие задачи мысли, мира и духа, усиливали лишь созерцательное направление умов. Весьма характерно, что Гегель написал свою «Феноменологию» в год битвы при Иене (1806 г.). Даже драмы Шиллера, дышащие такой энергичной политической и национальной жизненностью, поражали зрителей только богатством мысли и блеском риторики, и лишь после уничтожающих ударов последних лет и бедствий чужеземного гнета Германия поняла глубинный смысл этих творений, не сознаваемый самим автором; поняла она, что существуют лучшие блага, нежели сокровища адского искусства — национальная независимость и честь народная — и что, по старинной пословице, «лучше целовать руку земляку, нежели сапоги чужаку».

Пруссия

Для того, чтобы вызвать к жизни такие перемены в обществе, которые произошли во второй половине разорванной на части Германии, то есть в Пруссии, потребовалась горькая нужда; по счастью, здесь нашлись на это люди с поистине государственным мышлением. Мир низвел Пруссию до уровня второстепенной или третьестепенной державы, на один уровень с Баварией, с Саксонским королевством или с герцогством Варшавским; возвышало ее над ними лишь одно ее историческое прошлое. Выполнение условий жестокого мира было еще ужаснее, нежели ожидалось.

Французы целенаправленно затягивали вывод своих войск с этой территории. В конце года, с целью ускорить дело, в Париж отправился брат короля, принц Вильгельм, но в течение 1808 года враждебное отношение Наполеона к Пруссии еще более усилилось, вследствие чего принца и прусского посла принудили подписать еще один договор, по которому до уплаты Пруссией громадной суммы в 140 миллионов, крепости Глогау, Кюстрин и Штеттин оставались в руках французов, а содержание их гарнизонов обеспечивалось за счет прусской казны; семь военных дорог должны были считаться открытыми и прусская армия сокращалась до 42 тысяч человек на все предстоявшее десятилетие. На счастье Пруссии, в это тяжелое время нашелся человек, который не побоялся занять трудный и опасный пост первого советника короля и защитника, отпрыск старой дворянской фамилии, барон Карл фон Штейн (род. 1757 г., в Нассау, на Лане), государственный деятель, каких давно уже не видела Германия и которого можно противопоставлять Наполеону как образец той силы, которой обладает душевное благородство в борьбе с демонским честолюбием, ненавистничеством и эгоизмом.

Имперский барон Генрих Фридрих Карл фон Штейн. Гравюра с портрета кисти И. И. Люценкирхена

Широкоплечий, широкогрудый, с высоким лбом, крупным носом, сжатыми губами, приземистый, Штейн обладал могучим здоровьем, проницательностью, не позволявшей никому вводить его в обман, горячим сочувствием ко всему высокому и благородному; но идеализм и гуманное направление XVIII века соединялись в нем с ясным пониманием действительности. Непреклонный и строгий по своему прямодушию, он отличался искренней религиозностью, но не той, что так часто притупляет или искажает человеческую волю, а той, которая подкрепляет и закаляет ее и которой не хватало современному ему изнеженному поколению. Он сосредоточил власть в своих руках; для его государственного ума, соединявшего обширность замыслов с проникновением в мельчайшие частности дела, открывалось широкое поле для действий; но положение его было весьма затруднительно. С одной стороны, у него был приниженный король, которому было как-то жутко перед этим выдающимся деятелем и который не мог следовать за смелым полетом его мысли; с другой — были французы, раздражавшие его своими постоянно новыми требованиями, а страна была полна людей, потерявших все свое достоинство в последней войне и крайне озлобленных. Более того, Штейну приходилось бороться со всякими интригами: юнкерство ненавидело в нем независимого дворянина, ограниченное чиновничество — гениального государственного человека, тупоумная толпа посредственностей — создателя разных новшеств. Он не был доктринером, несмотря на всю законченность своих убеждений: смотрел на вещи просто, естественно, по-человечески, он не терял времени на пустословие о принципах революции и их основательности или неосновательности, при этом круто изменял, уничтожал или вводил свои порядки по мере того, как считал это нужным. Он старался пробудить нравственные силы в народе, привлекая его к общественной деятельности, следовательно, к служению отечеству, установил внутреннее устройство этого государства на принципе самоуправления и самоответственности, что естественным образом связывалось с народным представительством — собраниями окружных, областных и государственных чинов. Штейн не отступал и перед этой мыслью, так пугавшей ограниченные умы. «Единовластие — удел лишь немногих правителей, но и при представительном строе государства они могут найти всегда, в самой благонамеренности своей, средства к выполнению задуманного ими», — так говорил этот государственный деятель, стоявший на пороге новой эпохи в жизни Пруссии и всей Германии.

Реформы барона фон Штейна

Времени у него было немного, но он успел провести то, что хотел, — и, главное, провести в должном направлении. Знаменитый эдикт 9 октября 1807 года снес разом преграды между дворянством и средним сословием, тормозившие активность народных сил. Отныне допускалось раздробление земельных владений, разночинцы могли приобретать дворянские поместья, дворяне — заниматься торговлей, ремеслами. «Городовое положение» от 19 ноября 1808 года вручало управление каждого города свободно избираемым представителям и магистрату, оставляя за правительством лишь право высшего надзора. «Наследственная подданость упраздняется и основывается несокрушимый столп каждого престола — воля свободных людей». Параллельно с этими реформами шла и реформа формирования армии — нововведение, оказавшее сильное влияние на самые фундаментальные основы и на общественные отношения государства, простираясь далеко за пределы своей непосредственной цели.

После заключения мирного договора была учреждена военная реформенная комиссия, душой которой был Герард Давид Шарнхорст, сын ганноверского землевладельца, родившийся в 1756 году. Это был человек скромный, не многоречивый, но весьма образованный, обладавший ясным, спокойным взглядом на вещи, благороднейшей душой, самой незапятнанной репутацией и один из немногих, уцелевших при Блюхере во время последней войны. В той же комиссии участвовал защитник Кольберга, Нейдгард фон Гнезенау, тоже не пруссак, а сын австрийского артиллерийского офицера (род. в 1760 г.), человек весьма даровитый. Таковы были и остальные члены: Грольман, Бойен, Клаузевиц. Еще до окончания злополучного года был закончен план военной реформы, который состоял не только в усилении армии, но в ее облагораживании.

Преимущество дворян на получение офицерских чинов и вербовка в иностранных землях были упразднены; была заложена основа к тому, чтобы прусская армия стала армией нации, взявшейся за оружие. В народ проникали уже новые веяния. Достаточно указать на то, что человек чистой науки, философ Иоганн Готлиб Фихте зимой 1807–1808 года читал в Берлине под французскими штыками свои «Речи к немецкому народу», не опасаясь такого громкого названия. В этих «Речах» Фихте настоятельно напоминал всякому, имевшему уши, чтобы слышать, что каждый нравственно ответствен за общее благо, за спасение мира, как он выражался. Столь же глубокомысленный ученый, богослов Даниил Фридрих Шлейермахер, соединявший в себе религиозность с философским направлением мысли, говорил в том же патриотическом духе, взывая к борьбе, которую должны были повести не только обязанные к тому войска, а целые народности, вместе со своими государями. Он как бы уже предвидел будущее среди поражений 1806 года.

Даниил Фридрих Шлейермахер. Гравюра с рисунка работы Г. Липса

Те же стремления вызвали в Кенигсберге весной 1808 года основание нравственно-научного общества, которое, сознавая необходимость нравственного возрождения страны, приняло название «Союза Добродетели» (Tugendbund); устав этого «Союза» был утвержден королем, в члены его поспешили вступить представители правящих классов, чиновники, профессора, офицеры, помещики, купцы, и вскоре новый «Союз» открыл свои отделения повсюду. В том же духе были приняты меры к основанию берлинского университета после того, как город Галле был отнят у государства.

Эрфуртский конгресс

Это настроение, эти попытки, столь противоположные наполеоновской системе, не были безызвестны французскому императору. Партия, противившаяся этим реформам и смелому человеку, стоявшему теперь во главе дел, не стыдилась прибегать к помощи французов для низвержения ненавистного министра, как она прибегала с той же целью, позднее, к помощи России.

Одно письмо Штейна было перехвачено у прусского курьера французской военной полицией и переправлено в Париж. Такой факт должен был бы предостеречь Штейна, если он еще нуждался в предостережениях. Но он рассчитывал на дружбу России, и желание укрепить ее и продемонстрировать перед всем светом было одной из побудительных причин созыва Эрфуртского конгресса, на который 27 сентября 1808 года явились оба императора. Город, ставший французским с 1807 года, оказал блистательный прием гостям. Государства Рейнского союза: Вестфалия, Бавария, Вюртемберг и пр., предстали в лице самих своих правителей или наследников престола; выписанные из Парижа артисты «Theatre francais» играли перед «партером королей». Из Пруссии прибыл принц Вильгельм, брат короля; Австрия прислала только генерала Винцента, который, к тому же, считался недругом французов.

С мелкими вассалами обращались бесцеремонно: Наполеон давал им почувствовать свою власть, да они и сами ее слишком хорошо сознавали; и то обаяние, которое производит могущественная и грозная личность на толпу обыкновенных смертных — зевак и читателей газетных новостей во всех концах мира — это обаяние заставляло не только жителей Эрфурта устраивать иллюминации в своих домах, но воздействовало и на высокопоставленных лиц, охватывало и таких великанов литературы, как Гёте и Виланд, которых Наполеон принимал здесь или в Веймаре. Но временами проглядывали в нем высокомерие тирана и якобинская жилка, как, например, при приглашении им прусского принца посетить поле битвы под Иеной. При этом Наполеон старался очаровывать императора Александра тончайшей лестью, тем более усердно, что ему не приходилось делать каких-либо уступок России, по крайней мере, он не думал о необходимости этого. По тайному договору, заключенному 12 октября на этом конгрессе, императору Александру было обещано начать переговоры с Англией на основе положения владений, сформировавшихся на этот день, причем мир обусловливался присоединением Финляндии, Молдавии и Валахии к русской короне.

Завоевание Финляндии у шведов совершилось в течение того же года следующим образом: шведский король, Густав IV, внезапно порвал всякие отношения с Россией, едва только узнал, что Россия в Тильзите помирилась с Наполеоном и даже вступила с ним в союз. В начале 1808 года началась открытая война со Швецией. Русские, вступив в Финляндию, разбили шведов на всех пунктах, а весной овладели и их неприступной крепостью, Свеаборгом. Граф Каменский наголову разбил шведов при Оравайсе, Багратион занял Аландские острова, а Барклай-де-Толли, воспользовавшись суровой зимой, когда пролив Кваркен замерз, перевел по льду русские войска на берега Швеции. Испуганный этим, король шведский поспешил примириться с императором Александром. 5 сентября 1809 года мирный договор был заключен в Фридрихсгаме и по этому договору Россия приобрела всю Финляндию и Аландские острова.

Наполеон в Испании

Наполеон должен был отправиться из Эрфурта на испанский театр войны. Он собрал громадные военные силы, в состав которых входили польские и итальянские отряды, а также войска Рейнского союза. В целом насчитывалось 200–250 тысяч человек, и раболепный французский сенат предоставлял в распоряжение властелина дополнительно 80 тысяч человек конскриптов 1806–1809 годов и столько же наперед из предстоящего набора 1810 года.

Уже в следующем году наблюдательным путешественникам бросались в глаза при внешнем обзоре французских деревень печальные следы этих беспрестанных, громадных затрат человеческих жизней. Наполеон прибыл в Байонну 3 ноября 1808 года; 5 числа он был в Виттории. Испанцы были не в состоянии вступить в открытый бой с таким войском, во главе которого стоял сам Наполеон, хотя им помогали 25 000 англичан под командованием Мура и Бэйрда. Наполеон, всегда верно оценивавший положение, решил разбить сначала обе армии противника, потому что народное восстание имело значение лишь в соединении с ними. Не было недостатка в блестящих подвигах его войск: победы следовали за победами, польская конница брала приступом батареи за батареями, и 4 декабря Наполеон вступил в Мадрид. Но война на этом не кончилась. Испанцы вымещали злость за свои поражения в поле на мелких французских отрядах или отдельных солдатах; Сарагосса выдержала продолжительнейшую осаду, пока, наконец, доведенная до крайности, была вынуждена сдаться 21 февраля 1809 года.

Сам Наполеон вернулся в Париж 23 января 1809 года. Ему предстояла новая война, и он предоставил Испанию своим генералам, среди которых король Иосиф, тяготившийся своей королевской мантией, как Геракл рубашкой Несса, играл весьма жалкую роль. В то время, как Сульт бился с отвлекавшими его англичанами у Коруньи (Галиция), Англия заключила союзный договор с центральной юнтой, а Уэлсли весьма успешно вел оборонительную войну в Португалии. Эта борьба на полуострове не могла, разумеется, ничего решить, но она поддерживала сопротивление и доказывала порабощенной Европе, что сражаются успешно не одни только вымуштрованные полки, но и простое население с оружием в руках, как то свидетельствовали своим примером испанские «гверильясы». И наступивший год должен был показать французам, что пример этот не пропал даром.

Австрия с 1805 г.

Австрия — страна, от которой менее всего можно было ожидать подражания этому примеру — тоже отнеслась к этой войне как к национальной. Деятели, виновные в печальном ходе борьбы против революции и, особенно, в жалком исходе кампании 1805 года, должны были уступить место другим; так, Кобенцель был заменен (с 1805 г.) графом Филиппом Стадионом в управлении департамента иностранных дел. Новый министр происходил из очень старинного дворянского рода (род. 1763 г.), и был более немцем по образу мышления, нежели австрийцем. Он постоянно стоял за возобновление войны против великого выскочки. Перемены, произведенные его вмешательством в дела, не могли укорениться столь крепко в Австрии, как то было в Пруссии, где умственные рычаги обладали большей силой.

В Австрии тщетно было искать каких-нибудь Фихте, Шлейермахеров, Нибуров; они были невозможны при той ограниченности короля, который более дорожил собственным ореолом, чем обладал качествами правителя государства. Однако военные приготовления были произведены здесь толково и делают честь эрцгерцогу Карлу, который был человеком замечательным не только потому, что он был братом короля. Заслуги его (1806 г.) особенно выразились в подъеме чувства чести в среде военных и в удачной организации национального войска — ландвера. [6] Эрцгерцог Карл и другой брат короля, Иоанн, приняли в этом самое активное и достойное участие, причем правительство рассчитывало и на такого союзника, от которого пугливо отстранилось бы в любое другое время, а именно — на общее народное недовольство; можно было надеяться, что не только Пруссия, но и вся Германия поднимется против врага.

Однако Наполеон на этот раз счел более целесообразным избежать войны, уже ради одних только его видов на Испанию; по крайней мере, он уклонялся от нарушения мира, хотя и не делал никаких уступок. Борьба в Испании нашла себе куда больший отклик в мире, нежели он ожидал, притом даже у таких умнейших из его слуг, какими были Талейран и Фуше, что не укрывалось от его недоверчивой проницательности. Вернувшись в Париж, он понял всю неизбежность войны: небольшая партия мира при Венском дворе притихла ввиду общего настроения в государстве, шумно заявлявшего себя при всяком случае: в театре, на смотрах войск…

Военные действия 1809 г. Вооруженные силы сторон

Но счастье не покидало еще Наполеона. Австрия медлила с настоящим развертыванием военных действий: объявление войны последовало лишь 9 апреля. В приказе по войскам эрцгерцог Карл, назначенный генералиссимусом, выразился красноречиво, определяя цель предстоявшей войны: «Свобода Европы ищет прибежища под вашими знаменами». И в это время одно из бывших немецких владений, графство Тироль, отошедшее к Баварии по Пресбургскому миру, было уже готово начать борьбу за освобождение.

Восстание в Тироле

Население Тироля, подобно всем горным племенам, твердо придерживалось своего патриархального быта и даже связанных с ним злоупотреблений, так как простодушный народ издавна сроднился с ними. Новое правительство в лице баварских бюрократов, склонных к систематизации и переустройству всего, затрагивало во многом (с точки зрения «рационального государственного порядка» и, вероятно, не безосновательно), эту почтенную старину. Но новые налоги, конскрипция и, пуще всего, вмешательство в церковный строй страны, раздражали тирольцев, шедших до тех пор на поводу у простого, честного, хотя и невежественного духовенства. Раздражение было естественным, вследствие полной отчужденности этих горцев от остального мира и свойственной крестьянскому сословию недоверчивости.

Старые названия исчезали, родовой замок тирольских графов был продан с молотка новыми господами, равнодушными к историческим воспоминаниям и красотам, а один окружной начальник в Интале усердствовал до того, что приказал продавать один сорт груш, известный на базаре под названием «кесарских», не иначе, как именуя ее «королевской». Все это, по обыкновению, заставляло жителей идеализировать прежнее австрийское управление, и когда весть о скором наступлении новой войны разнеслась повсюду, тирольцы не задумываясь вступили в тайный союз с Австрией в целях возврата к прежнему порядку вещей. Пример Испании производил свое действие; духовенство влияло со своей стороны, хотя и не столь энергично, как на Пиринейском полуострове.

Тироль был, может быть, самой благоприятной ареной в Германии для народной войны. Люди, родившиеся здесь, закаленные горным воздухом, были знакомы с юности со своими горами, долинами, пропастями, скалами, горными тропинками; лукавые, скрытные, привыкшие обращаться с оружием, они сумели искусно поддерживать свои тайные взаимоотношения с Австрией, подразумевая в своей переписке готовящееся восстание под словом свадьба, вооружение под словами приданое для невесты, и обманывали врага так же хитро, как некогда херуски Арминия проводили римлян. И среди тысяч, знавших тайну, которая обсуждалась на всех состязаниях в стрельбе, на постоялых дворах, при крестных ходах, словом на всевозможных сельских сборищах, не нашлось ни одного предателя.

Восстание вспыхнуло 9 апреля, когда все было подготовлено: австрийские войска во главе с генералом Шастелером двинулись к Пустерталю; из села в село, из рук в руки передавались записки со словами: «Именем эрцгерцога Иоанна час настал». На всех горах зажглись сигнальные огни; дощечки с красными флагами, спущенные на Инн и уносимые быстро вниз по этой главной реке области, также возвещали повсюду о наступившей минуте. Уже 11 числа произошли стычки на Лаидритском мосту, на Штерцингерской моховине; местные баварские и французские войска, малочисленные и застигнутые врасплох, очутились в весьма невыгодном положении, и 12 числа Инспрук [7] был уже в руках горцев. На следующий день прибыли Бриссон и Вреде с французским и баварским отрядам. Но, не зная еще ничего о том, что случилось, генерал Бриссон, окруженный со всех сторон, не видя исхода, был вынужден капитулировать: его 4000 человек при 7 орудиях и 4 знаменах сложили оружие при Вильтау и сдались в качестве военнопленных. В течение пяти дней тирольские пастухи и охотники, которых вели Иосиф Штёйб, Иосиф Шпекбахер, Мартин Тейнер, Андрей Гофер, успели завоевать себе свободу. Лишь после этого уже показались австрийские войска, и генерал Шастелер вступил в Инспрук вечером 15 числа. Старый Тироль был восстановлен.

Начало кампании. Битва при Асперне

Военные действия в открытом поле были далеко не так блистательны, хотя австрийцы, при всей медленности своих приготовлений, успели опередить французов и Наполеону приходилось рассчитывать преимущественно на контингент Рейнского союза; правители государств, входивших в него, проявили, впрочем, большое усердие и готовность. Австрийская армия сделала значительные успехи, почти везде демонстрировала блистательную отвагу; вожди ее тоже были значительно искуснее, нежели в 1805 году. Но несмотря на это, в австрийской стратегии господствовало то, что древний греческий поэт называет «медлением победы». Эрцгерцог, наступая из Богемии в долину Дуная, не воспользовался прекрасным случаем, который ему представился в связи с отсутствием самого Наполеона при французских войсках. А в 4 часа утра, 17 числа, император прибыл уже в Донаувёрт. «Я примчался с быстротой молнии», — говорил он в своей прокламации. Австрийцы не могли, конечно, сказать чего-либо подобного о себе — и его появление, его внушительная уверенность в одержании победы во чтобы то ни стало, при его превосходном военном искусстве, придали всему другой оборот. Прокламация заканчивалась словами, полными заносчивого высокомерия, но производившими свое впечатление на простого человека как француза, так и немца: «Воспряньте же, дабы наши враги узнали в нас вновь своих победителей!»

Карл, австрийский эрцгерцог. Гравюра с портрета времен битвы при Асперне

С 19 по 23 апреля произошел ряд битв, в которых французы встретили, действительно, большее против прежнего сопротивление, но все они кончились для них победами; таковы были сражения между Дунаем и Нижним Изаром, при Танне, Абенсберге, Ландсгуте, Эгмюле, Регенсбурге, в которых австрийцы, имея в строю 165 000 человек, понесли потери, которые можно приравнять к потерям в одном генеральном сражении; и в то время, как эрцгерцог, удачно переправясь за Дунай, отступал кратчайшим путем в Богемию, Наполеон тоже шел кратчайшей дорогой на Вену. Французское войско, торжествуя свои победы, перешло, хотя и встречая некоторый отпор, через Изар, потом Инн и Траун, тогда как эрцгерцог, человек нерешительный от природы и подавленный своими неудачами, старался вступить в мирные переговоры с Наполеоном и с этой целью послал ему весьма льстивое письмо.

Однако победитель 13 мая вступил в Вену, вовсе не подготовленную к обороне. Он вновь расположил свою главную квартиру в Шенбрунне, откуда издал свою прокламацию к венграм, призывая их собраться, по примеру своих предков, на Ракошском поле и порвать свою связь с австрийским домом. «Изберите себе короля, который был бы обязан своей короной только вашему выбору», — говорилось в этом воззвании; но оно не произвело впечатления, будучи слишком явно направлено к тому, чтобы устрашить слабого императора.

С обеих сторон шли приготовления к решительной борьбе. Эрцгерцог пополнил свою армию, соединился снова с корпусом Гиллера (Вена) и стоял с 70–80 тысячами человек у Мархфельда, на левом берегу Дуная. Французы приступили к переправе 20 мая, несколько выше Вены, там где находится небольшой остров Лобау; 21 числа, между деревнями Эслинг (к востоку от Вены) и Асперном (к западу) австрийцы завязали бой с корпусами Ланна и Массены, уже переправившимися через северный рукав Дуная. Решительное сражение произошло 22 числа. Действие началось с рассветом у тех же деревень; к вечеру французы были вынуждены отступить на остров Лобау, где им пришлось плохо провести ночь. Битва была кровопролитной: у австрийцев выбыло из строя 24 000 человек, у французов до 30 000 человек. Победу австрийцев нельзя было назвать безусловной, уничтожившей противника, но, тем не менее, она была значима еще и в смысле поражения грозных и доселе непобедимых полчищ.

Тироль

Императорские бюллетени напрасно распространяли в этот раз заведомую ложь: прекращение боя после одержанной французами победы, добровольное отступление французской армии на Лобау. Истина стала общеизвестной и возымела свое действие; сам Наполеон чувствовал, что «он окружен Вандеями». Даже мирный городок Мергентгейм, сначала принадлежавший немецким владетелям, теперь приписанный к Вюртембергу, превратился в такую Вандею: население его восстало и арестовало вюртембергский гарнизон. Но самой опасной Вандеей был Тироль и против него был отправлен, во второй половине мая, усиленный баварский корпус генерала Вреде; поднявшись вверх по долине Инна и опустошая все на своем пути, баварцы 19 числа вступили в Инспрук, после чего маршал Лефебр, которому они были подчинены, считал все дело поконченным. Наполеон, согласно своему новому народному праву, объявил австрийского генерала Шастелера «вне закона», а австрийские войска, действительно, торопились убраться из Тироля. Их осталось весьма немного, но горцы оказались тверже австрийского генерала. Вождем их был трактирщик из Занда в Пассейской долине, Андрей Гофер, олицетворявший в себе все доблести и все недостатки этого горного племени. Через 11 дней после вступления Вреде, 29 мая, на горе Изель близ Инспрука, произошла большая крестьянская битва: тирольцы одержали решительную победу, и баварцы ушли той же ночью. Форальбергцы также отвоевали свою свободу в это время, нанеся поражение вюртембергским и французским войскам, и 25 числа банды победителей вступили в Брегенц. Не везде, разумеется, выпадал такой успех на долю партизанской войны, которой здесь особенно благоприятствовали естественные условия. В Вестфалии, еще до начала войны, полковник Дернберг составил план изгнания наполеонидов и водворения настоящего государя, который, впрочем, далеко не заслуживал такой преданности. Народ здесь поднял знамя мятежа преждевременно и восстание было быстро подавлено небольшим отрядом, еще не нарушившим военной присяги (23 апреля). Дернберг с трудом бежал в Богемию, где находился и его государь, который выразил свою благодарность человеку, рисковавшему во имя него своей жизнью тем, что предложил ему вексель в 1000 гульденов…

Шилль

Большее впечатление произвела другая попытка восстания, замечательная как по месту своего действия, так и по личности, стоявшей во главе ее. Тот самый Фердинанд фон Шилль, который был произведен в майоры при осаде Кольберга и был весьма любим как своими гусарами, так и населением Берлина, вывел свой полк, как бы на ученье, за Галльские ворота и ускакал с ним прочь. По дороге в Потсдам он сообщил людям о своем намерении, а 2 мая, находясь в Дессау, смело стал призывать все немецкие гусарские полки на борьбу с Наполеоном. Известия о печальном исходе дел на Дунае несколько затормозили предприятие, хотя и привлекавшее к себе отовсюду новых сторонников.

Майор фон Шилль. Гравюра работы Ф. В. Боллингера, 1809 г., с портрета кисти Л. Вольфа

Наполеон назначил хорошее вознаграждение за голову «атамана разбойничьей шайки», «запятнавшего себя всякими преступлениями во время последней войны». Эта «шайка» ознаменовала себя многими храбрыми подвигами, но не добилась ничего, хотя Шиллю удалось 25 мая овладеть Штральзундом, который он, слишком надеясь на свои силы, хотел превратить во вторую Сарагоссу. Но на него напали с одной стороны датчане, с другой — голландцы и ольденбургцы; небольшой отряд Шилля дорого продал свою жизнь; сотни две из него успели прорваться или были пропущены; сам храбрый военачальник пал с честью: один датчанин нанес ему сабельный удар, а из голландских рядов попала в него смертоносная пуля. Около 600 человек были взяты в плен. Одиннадцать офицеров были расстреляны на поле, близ Везеля, как «вестфальские подданные» (16 сентября). Они пали с возгласом в честь прусского короля. Труп Шилля был обезглавлен победителями, подражавшими варварам-кельтам, в обычае которых было отрубать головы своим павшим врагам.

Памятник над прахом 11 расстрелянных шиллевских офицеров на Везеле

Герцог Брауншвейгский

Фридрих Вильгельм, герцог Брауншвейг-Люнебургский. Рисунок и гравюра работы Ф. К. Тилькера

Третье предприятие оказалось удачнее; во главе его находился герцог Фридрих Вильгельм Брауншвейг Оле, сын несчастного вождя под Иеной, умершего в Отензене, близ Альтоны, ставший жертвой недостойной мести Наполеона (ноябрь 1806 г.). Фридрих Вильгельм, безземельный имперский принц, навербовал за свой счет 2 тысячи вольных стрелков, к которым скоро примкнули еще многие добровольцы. Он делал удачные набеги из Богемии на земли Рейнского союза, вторгался и в Саксонию. Это партизанское войско получило в просторечии прозвище «черных» от своего обмундирования, состоявшего из черного кафтана с голубыми обшлагами и черной шапки с таким же султаном и изображением белой мертвой головы впереди. Усиливаясь освобожденными из плена австрийцами и некоторыми регулярными частями австрийских войск, эти партизаны действовали успешно в Саксонии, помогали восстанию во Франконии и Вюртемберге.

Прусские патриоты тоже теряли терпение. В декабре 1808 года последние французские войска выступили из Берлина, потому что потребовались в Испании; Пруссия вздохнула свободнее, но Наполеон хорошо знал своего опаснейшего врага и потому 16 декабря подписал в «нашем императорском лагере, при Мадриде» приказ, в котором «известный Штейн» признавался врагом Франции и Рейнского союза, и потому подлежал аресту везде, «где его могли захватить наши или союзные войска». Штейн вынужден был бежать в австрийские владения, и патриотические силы в Пруссии лишились самого талантливого и энергичного вождя. Но известия из Мархфельда снова вызвали лихорадочное возбуждение. «Пусть носит оковы кто хочет, только не я!» — писал Блюхер из Штаргарда и был бы не прочь пойти по следам Шилля — по пути партизанской войны на свой страх и риск. Из Австрии тоже старались повлиять на прусского короля. Но Фридрих Вильгельм не был способен на решительные шаги, он страшился принять на себя тяжкую ответственность, а министры его, не вдохновляемые более Штейном, тоже робели. Они смотрели на битву при Асперне лишь как на неудачную атаку французов, понесших при этом значительные потери, и только. Она была действительно только неудачей, или ею не хотели воспользоваться для дальнейшего. И, таким образом, было решено выждать — дождаться второй победы, прежде чем отважиться поставить на карту жизнь государства.

Битва при Ваграме

Но второй победы не последовало. Войска противников простояли на небольшом расстоянии друг от друга в течение шести недель после битвы при Асперне в бездействии. Однако же Наполеон лучше сумел воспользоваться временем, нежели эрцгерцог, оказавшийся не на высоте в столь решительный момент. Слабый польский корпус Понятовского отступил перед эрцгерцогом Фердинандом, который взял Варшаву и проник до самого Торна в Западной Пруссии, не будучи задержан союзниками Наполеона — русскими; но на этом дело остановилось, и Фердинанд вернулся обратно во второй половине мая. Главное действие должно было произойти в центральном пункте, на венской равнине; то, что происходило вне ее, не имело большого значения.

В Италии военные действия были удачно начаты эрцгерцогом Иоанном: он нанес поражение вице-королю итальянскому при Сачиле, но общее неудачное начало войны вынудило его к отступлению, которое он совершил неторопливо, храбро обороняясь от превосходящих сил неприятеля. Он подошел к венгерской границе 1 июля; проиграв сражение при Раабе 14 числа, перешел Дунай у Коморна и направился к Пресбургу, приближаясь, таким образом, к главной армии, в то время как Наполеон, тоже сосредоточивая свои силы, начал 4 июля вторично переводить войска на левый берег Дуная, восточнее переправы. Все было приготовлено и предусмотрено, и на Мархфельде, к северо-востоку от места битвы 22 мая, произошло 5 и 6 июля второе большое сражение, названное битвой при Ваграме, по имени села, у которого было расположено правое австрийское крыло 6 числа.

Главные силы австрийцев стояли на высотах за Русбахом между Маркграфеннейзиделем и Ваграмом; после боя на различных пунктах в течение 5 числа и когда французы после успешной переправы подошли к австрийской позиции, Наполеон подал сигнал к наступлению. Но эта атака была отбита, а наступившая ночь заставила прекратить бой, что было выгодно французам. На следующее утро сам эрцгерцог перешел в наступление, причем дал знать о том эрцгерцогу Иоанну, находившемуся уже лишь в небольшом однодневном переходе от главных австрийских сил. Он должен был ускорить свое движение и прибыть к левому крылу австрийской диспозиции, чтобы ударить по правому французскому флангу.

Бой начался с самого рассвета. На стороне французов было громадное превосходство: 180 000 человек под командованием Удино, Массены, Бернадота, Даву. Войска вице-короля тоже состояли в этих рядах. До полудня успех колебался, однако эрцгерцог, сознавая невозможность одолеть превосходящие силы противника, решился пробить отбой; отступление австрийцев началось в полном порядке; к пяти часам пополудни прибыл эрцгерцог Иоанн со своими 12 000 человек. Но было уже поздно и его отряд был слишком слаб для решения участи дня. Поэтому он снова отступил в Венгрию; главнокомандующий избрал направление движения на Цнайм. Так называемая честь оружия была спасена: трофеи французов были скудны — всего 9 пушек, 1 знамя, между тем как австрийцы взяли 7000 пленных, 11 пушек, 12 орлов и знамен. Обе стороны потеряли много убитыми и ранеными и почти в равной степени: общие потери составили около 20 000 человек. Французы не могли тотчас же начать преследование неприятеля и новый бой у Цнайма завязался лишь 10 и 11 июля.

Бивак [8] Наполеона с 5 на 6 июля 1809 г. при Ваграме. Рисунок с натуры работы Цикса

Перемирие

Сражение при Ваграме решило участь войны и уже 11 числа вечером военные действия были прерваны вестью о перемирии. Император Франц был неспособен на отчаянную борьбу, а Наполеон был настолько прозорлив, что понимал всю выгоду заключения мира теперь, когда он мог достигнуть многого, не поступаясь ничем. Уже одно перемирие стоило такой цены, по которой можно было угадывать, во что обойдется мир: демаркационная линия проводилась так, что французам досталась полоса в 4000 кв. миль с 8,5 миллионами населения. Эрцгерцог Карл объявил войску 31 июля о своей отставке, принятой императором.

Народное восстание было погашено тоже этой битвой при Ваграме, и дом Габсбургов, неспособный вести народную войну, выдал ее вождей и героев. Герцог Брауншвейгский, успешно воевавший в это время в Саксонии и пробившийся до Франконии, имея против себя здесь армию вестфальского короля, не хотел признавать перемирия и решился на отчаянную попытку — проложить себе дорогу от тюрингенской границы к морю, где, в крайнем случае, его могли принять английские суда. За ним следовали 1300 человек пехоты, 650 всадников, 4 орудия и 80 человек орудийной прислуги; пройдя Лейпциг, Галле, Гальберштадт (геройски отнятый у сильного вестфальского гарнизона), потом Брауншвейг, бывшую резиденцию герцога, который увидел ее теперь после своего трехлетнего изгнания, маленький отряд добрался до Эльсфлета, на Везере (4 августа), одолев множество трудностей.

Англичане сделали здесь свое первое доброе дело с самого начала войны. Крайне нелепая экспедиция к голландскому острову Вальхерну и к устьям Шельды им абсолютно не удалась, но они приняли герцога и его храбрецов и препроводили их вниз по Везеру в открытое море. Датчане послали им вслед несколько ядер, но тщетно; а английская эскадра приняла беглецов радушно, приветствуя их пушечными салютами.

Тироль

Тирольцам неоткуда было ждать такой помощи. Правительство, ради которого они жертвовали собой, оказывало им очень вялую поддержку и, наконец, предало их с самым позорным малодушием. Завоевав себе свободу в мае, жители Тироля заручились весьма определенным императорским обещанием, по которому Франц I обязывался не подписывать никакого мирного договора, отделяющего Тироль от Австрии. Они успокоились на этом и после сражения при Ваграме не получали из Вены никакого точного приказа подчиниться условиям заключенного перемирия. Между тем, большой французский корпус генерала Лефебра, 50 000 человек, вступил в Тироль и занял Инспрук; баварские бюрократы постарались выместить тогда свою злобу на жителях, но восстание вспыхнуло снова; это было уже третье — и еще ожесточеннее прежних. Саксонский отряд, зашедший далее других в глубь страны, должен был капитулировать, а когда Лефебр прибыл лично к Бреннеру для усмирения мятежа, то получил отовсюду столь неблагоприятные известия, что был вынужден отступить, к некоторому удовольствию баварцев, тяготившихся надменностью французов. Три тирольских отряда под начальством Гофера, «патера Рыжая Борода», как его прозывали, храброго капуцина Гаспингера и Иосифа Шпекбахера, подошли к Инспруку; 14 числа Лефебр очистил город, Гофер занял его и правил страной, освобожденной в третий раз, в продолжение нескольких месяцев, в качестве «обер-коменданта Тирольского». Нет сомнения в том, что этот горец исполнял свое дело лучше всех бывших здесь австрийских администраторов. Но Брегенц был занят французами в августе, Форарльберг покорен; вождь местного восстания, д-р Шнейдер, попал в плен и его спасло от мести французов только заступничество наследного принца Вюртембергского.

В это время в Вене склонились к окончательному заключению мира: Наполеон сумел принудить к тому Франца I, очень дорожившего удобствами своего кесарского положения и трепетавшего перед намеком на то, что его могут заставить подписать отречение от престола. «Я желаю, — сказал Наполеон в Шенбрунне австрийскому уполномоченному Бубне, — иметь дело с человеком, который будет достаточно умен, чтобы впредь оставить меня в покое…» «Львы и слоны, — продолжал он, сгущая краски, — сознают это порою; ваш государь не способен на то… Может быть, он решится отречься в пользу своего брата, великого герцога Вюрцбургского…»

Венский мир, 1809 г.

После того мир был подписан в Вене 14 октября. Последнее затруднение заключалось в денежном вопросе: Австрия была не в состоянии выплатить требуемые Наполеоном 100 миллионов. Но он стал снисходительнее, вследствие одного происшествия, которое оказало на него глубокое, хотя и вскоре изгладившееся, впечатление. На строевом смотре, в Шенбрунне, был арестован один 18-летний юноша, который признался, без всякого запирательства, в своем намерении убить императора тут же своим длинным ножом. Это был Фридрих Штанс, сын почтенного наумбургского пастора; у него не было сообщников, советников, подстрекателей; он считал просто своей миссией, внушением свыше — избавление своего отечества и всего мира от ненавистного тирана. Он повторил это перед самим Наполеоном, когда ему посулили пощаду. Наполеон старался представить потом все дело женской интригой — женщины способны на все! — и берлинско-веймарской проделкой: иначе, будто бы, и нельзя было объяснить, как мог решиться на такое дело юноша, немец, благовоспитанный протестант. Выставить юного мечтателя сумасшедшим тоже не удалось; оставалось одно — его расстрелять.

Мир, касавшийся также Рейнского союза и союзников Франции, стоил Австрии еще 2058 кв. миль с 3,5 миллионами человек. Уплата военных издержек была сокращена до 85 миллионов; приблизительно вчетверо более этой суммы успели уже выжать победители путем контрибуции и других сборов. Австрия должна была уступить Баварии Зальцбург, Инфиртель, Гаусрукфиртель, Берхтесгаден; Саксонии — некоторые местности в Богемии; герцогству Варшавскому — Западную Галицию с Краковом; России — часть Старой Галиции с 400 000 жителей; Тироль был разделен между Баварией, Италией и новым государством: «Провинциями Иллирийскими», которые Наполеон образовал из других клочков Австрии: Герца, Крайны, Каринтии, Триеста и Фриуля. За домом Габсбургов осталось 9500 кв. миль с 20 миллионами жителей, причем Австрия признавала еще заранее все перемены в Испании, Португалии и Италии и примыкала к запретительной системе, которую установили Россия и Франция против Англии. Среди государств Рейнского союза было произведено тоже несколько перемен и обменов; владение Дальбергского князя-примаса обратилось в великое герцогство Франкфуртское, которое, по смерти князя, должно было перейти в удел вице-короля Италии.

По статье 10 договора объявлялась амнистия: с одной стороны — мятежному Тиролю и Форарльбергу, с другой — Галиции, поднимавшей оружие против Австрии.

Андрей Гофер

В Тироле возмущение возобновилось в конце сентября. Лефебр, впавший в немилость, был отозван, и Наполеон поручил усмирение страны вице-королю Италии, человеку честному и человеколюбивому. Ему было дано 50 000 человек войска. 25 октября баварцы заняли снова Инспрук: жители его были вынуждены покориться; но крайние, как всегда в подобных случаях, взывали к сопротивлению. Гофер колебался; наконец, он тоже сложил оружие, но радикалы сумели убедить его вновь, и 12 ноября восстание вспыхнуло еще раз, но решительно не удалось и было подавлено в начале декабря. Гофер подлежал военному суду, голова его была оценена в крупную сумму; некто Рафль открыл его убежище — покинутую хижину в горах — и 400 человек итальянских солдат были отправлены за грозным «Санвиром». Он был взят и препровожден в Мантую, осужден военным судом и расстрелян 20 февраля 1810 года по особому императорскому повелению, присланному по телеграфу из Милана.

Андрей Гофер, вождь тирольских вольных дружин. Рисунок XIX в.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Новые завоевания. Наполеоновская империя 1809–1812 гг. Государственная система. Отношения с Россией

Новые насилия

За всем этим последовали еще два года нестерпимого рабства. Несмотря на Венский мир, насилия длились с короткими перерывами до 1812 года. Еще во время войны, декретом из Шенбрунна от 17 мая 1809 года, остаток Церковной области был включен в состав империи под названием департамента Рима и Тразимены. Папа Пий VII подверг Наполеона отлучению (11 июня), за что был арестован в Квиринале (5 июля). Назначенные для этого люди забрались во дворец ночью по приставным лестницам, захватили папу вместе с кардиналом Пакка, посадили обоих в карету и отвезли в Гренобль. Отсюда папа был перевезен в Савону, где ему было дозволено жить на свободе. Присоединение Церковной области к империи состоялось. Но этот акт насилия не мог считаться победой: папу не удалось склонить ни на отказ от светского владычества, ни на отмену буллы об отлучении, и протестанты, вместе с католиками, изумлялись той твердости, с которой представитель великого исторического могущества и высокого нравственного принципа противостоял силе, ломившей перед собой все. Наполеон не встречал такого сопротивления ни при одном захвате или обмене владений, которые перетасовывались особенно часто в 1810 году.

В марте было создано вышеуказанное великое герцогство Франкфурт-на-Майне; после смерти Наполеона, владение переходило, как сказано выше, к пасынку императора, вице-королю Италии, которого Наполеон хотел обеспечить хорошим уделом. Великое герцогство Берг, владетель которого был сделан королем неаполитанским, было отдано пятилетнему сыну голландского короля Людовика, следовательно, собственно присоединено к Франции; оно управлялось как французская префектура. В январе 1810 года Наполеон уступил Ганновер своему брату Иерониму — не задаром, разумеется, — оставив удельные имения за собой. В июле Голландия была присоединена к Франции.

Король Людовик, человек прямодушный, сознавал свою ответственность перед вверенным ему народом и противился, по возможности, как более или менее и прочие члены императорского семейства, той жалкой роли, которую он должен был играть и которая должна была заставлять всякого, сколько-нибудь порядочного человека, смотреть на самого себя с презрением. Он видел, как попираются самые существенные интересы его страны; сам он подвергался резкому выговору за малейшее противоречие и ему намекали так ясно на средство выйти из такого положения, что он понял и отрекся от престола (1 июля 1810 г.). Голландия была присоединена к Франции, причем была еще унижена презрительным определением ее в акте лишь под именем «наносной земли французских рек», и разделена на 7 департаментов. Резиденцией французского наместника Лёбрена, бывшего сотоварища Наполеона по консульству, был Амстердам. В ноябре последовало присоединение Валлийской республики; но декабрь ознаменовался еще более невиданными в Европе событиями: без всяких предварительных о том переговоров, простым императорским декретом от 10 декабря 1810 года, ганзейские города Бремен, Гамбург, Любек, вместе с полосой от Северного до Балтийского моря и от Рейна до Эмса, Везера и Эльбы (то есть, целая область в 600 кв. миль), были присоединены, без всяких условий, к Французской империи. Эта мера, которую несравненный императорский сенат должен был как-нибудь мотивировать для придания ей конституционной окраски, была названа «требуемой обстоятельствами», commandee par les circonstances.

Дальнейших оснований приводить было незачем. Но они были слишком ясны: Наполеон не ожидал от ганзейских городов особого усердия в выполнении его нелепых мер против Англии. Герцог Ольденбургский, близкий родственник русского императора, потерял, таким образом, благодаря одному взмаху пера, свои владения, из которых образовались три департамента: «Ems-superieur, Weser, Bouches de l'Elbe»; и газета «Hamburger Correspondent» стала выходить под название «Journal des Embouchures de 1'Elbe».

Швеция и Россия

Отношения Франции на севере позволяли, впрочем, приводить всякие «circonstances». Вследствие Тильзитского мира и франко-русского союза, шведский король Карл XIII, занявший место лишенного престола в 1809 году и действительно неспособного Густава IV, заключил мир с Россией 17 сентября того же года, в Фридрихсгаме. По этому договору он уступал России Финляндию и Аландские острова, всего 5474 кв. мили земли с 900 000 жителей. Король был бездетен и шведские сословные чины избрали ему наследника, принца Христиана Августа Гольштейн-Аугустенбургского, но он умер внезапно в следующем году, и тогда на его место был избран француз, некоторым образом принадлежавший к наполеоновской «системе», маршал Жан-Батист Бернадот, командовавший прежде войсками в Ганновере и Гольштейне, и потому имевший случай завязать сношения со шведскими правящими лицами. Он выторговал себе согласие Наполеона, и Швеция, примкнув к континентальной системе, объявила войну Англии в декабре того же года.

L'empire (Империя)

Таким образом, наполеоновская империя охватывала непосредственно: Францию, западную сторону Италии до Гарильяно на юге, Бельгию, Голландию, устья Эмса, Везера, Эльбы и, далее за Эльбой, еще полосу до Балтийского моря; затем, всю, некогда немецкую, страну влево от Рейна, юго-западную часть Швейцарии и, по ту сторону Адриатики, Иллирийские провинции; более того, косвенно в империю входили: остальная часть Аппенинского полуострова, т. е. королевства Неаполитанское и Итальянское, далее государства Рейнского союза (5800 кв. миль с 14 миллионами населения), Испания на юго-западе Европы, герцогство Варшавское на северо-востоке. Дания и Швеция повиновались указаниям Наполеона; Австрия была унижена; Пруссия угнетена французской оккупацией и тяжкими финансовыми обязательствами. Совершенно независимыми оставались только Россия, Англия и Турция.

В 1809 году можно было еще обольщать себя надеждой на то, что все это могущество не имеет будущности: брак Наполеона с вдовой Богарне оставался бесплодным; это давно уже волновало императора, и после Венского мира он счел необходимым вступить в союз, более подобающий его сану и который ввел бы его в круг законных государей. Он сознавал нужду заручиться опорой для своего трона и задумал искать ее в династическом браке, а не в сдержанности, обуздании своего произвола и стремлении к настоящим целям достойного правителя. Императрица Жозефина, которой Наполеон предложил развод, подчинилась необходимости и удалилась в Мальмезон, после того, как услужливое духовенство открыло погрешность в исполнении брачного обряда императора в 1804 году: оказывалось, что хотя присутствовал при этой церемонии сам папа, но не было местного приходского священника, как это требовалось по церковному уставу.

Новый брак довершил разрыв с революцией. Обращение Наполеона к Русскому двору, в качестве соискателя руки одной из русских великих княжон, не встретило особенного сочувствия, и тогда Наполеон решился взять в супруги австрийскую эрцгерцогиню Марию Луизу, дочь императора Франца. 2 апреля 1810 года состоялся торжественный въезд ее в Париж, и великий «выскочка» («Parvenu»), детище революции, сочетался браком с дочерью древнейшего и знатнейшего из европейских царствующих домов. 20 марта 1811 года Мария Луиза родила сына, получившего уже в колыбели пышный титул «Римского короля».

Мария Луиза Австрийская, императрица французская, королева италийская. Гравюра А. Годефруа с рисунка 1810 г., Сен-Клу

Наполеон I и его сын, римский король. Рисунок работы Штейбена

Государственная система

Но довольных новой империей было немного. Прежде всего было заметно, что недоволен был сам властелин: величие кружило ему голову. Его обращение становилось более и более резким, он не говорил иначе, как жестким, отрывистым тоном, давая чувствовать в себе господина, и господина капризного, не терпящего противоречия от самых близких лиц. Так от него досталось его сестре Каролине, неаполитанской королеве, не желавшей занять должность обергофмейстерины при новой императрице; тому же подвергались его зять Мюрат и брат Иосиф, когда они решались проявлять какую-либо самостоятельность в управлении; он ругал их как лакеев или же, что чаще всего случалось с вестфальским королем, — и с этим наиболее заслуженно, — он прогонял их от себя, как мальчишек. Впрочем, на них он мог положиться, потому что они знали, что имеют какое-либо значение лишь как звенья «системы»; то же можно сказать о новом дворянстве, высших гражданских и военных сановниках, всех этих герцогах, князьях и графах, получивших свои титулы за дипломатические или боевые заслуги; так, Даву, Массена, Бертье получили при последней войне титулы принцев: Эгмюльского, Эслингенского, Ваграмского.

Это было показное дворянство, без каких-либо свойств настоящей аристократии. Все эти лица были полезными орудиями и награждались щедро; верность их, за малыми исключениями, исчерпывалась эгоистическим расчетом; настоящую, полную преданность Наполеон видел лишь в низших рядах своих войск как между французами, так и в войсках государств Рейнского союза; не менее того и между простонародьем, на которое действует внушительно уже сам по себе царский сан, — и еще сильнее, если он соединяется, как в данном случае, с несомненным личным величием и всем обаянием побед и всемогущества. Но вообще, как это выяснилось наглядно при последней борьбе в Австрии, «система», уравновешивая усердное и искусное рабское служение полной разнузданностью вне службы, быстро роняет пригодность людей к делу. Слияние старого французского феодального дворянства с новым военным совершалось весьма туго. Массу французского народа и даже многих из интеллигентного класса отуманивали прибытия посольств по случаю побед, различные по тому же поводу празднества, возрождение древне-галльского поклонения богу славы.

Однако понемногу все начинали сознавать, что эта слава обходится недешево. Конскрипции похищали у страны огромный капитал, представляемый человеческими жизнями и человеческой силой, если сами государственные финансы не терпели от этого непосредственно, благодаря тому, что за всякую победу платили побежденные. Но важнее всего было то, что среди боевого шума, вооружений, военных мероприятий, которые выступали везде на первый план, стушевывался гражданский элемент и гибла политическая свобода. Прежняя lettres de cachet, то есть право произвольного ареста, были восстановлены во Франции, только в другой форме; Наполеон писал своему министру: «Надо предпослать такому закону страницы две либеральных побудительных причин», — что и не было затруднительно. Ясно было, что его система не могла мириться с правом сходок, свободой слова и свободой печати. Наполеон понял это, когда созвал в Париже (июнь 1811 г.) французский национальный собор с целью направить его против папы. Защитники папского абсолютизма возвысили свои голоса так, что он нашел нужным закрыть съезд. Печать подлежала тоже строгому надзору, хотя сам он часто повторял, что свободомыслие первое из приобретений нашего века.

Сам он позволял себе рассуждать весьма свободно, например, о религиозных предметах; в нем оставались, в отношении набожности, лишь следы бытового корсиканского суеверия, и он был прав, утверждая, что в его государстве господствует свобода мысли: действительно, всякий мог думать, что желал, лишь бы повиновался. Но относя все к своей личности, Наполеон говорил тоже: «Я хочу знать, какие мысли и убеждения живут в головах». Подобный род эгоизма ведет всегда к противоречиям; поэтому, неудивительно, если по императорскому повелению в каждом департаменте дозволялось выходить лишь одной газете и то «с разрешения и одобрения местного префекта». Деспотизм императора был щекотлив до того, что книга г-жи Сталь «L'Allemagne» (1810 г.) была запрещена и сама писательница изгнана из Франции, хотя ее сочинение касалось, преимущественно, литературных явлений и было пропущено цензурой.

В немецких областях империи печать подвергалась подобному же стеснению, не достигшему, однако же, своей цели здесь, как и в других местах. Известный гамбургский книготорговец Перте, обращенный последним насильственным актом Наполеона во французского подданного, рассказывает как человек, близко знакомый с делом, о всех мытарствах книги, изданной за границей и ввозимой в пределы Французской империи.

Книгопродавец должен был просить на то разрешения у парижского генерал-директора книжной торговли и книгопечатания, представив ему подлинное заглавие книги с переводом его на французский язык, именем автора, изложением содержания, обозначением года издания, формата книги и пр. Генерал-директор посылал тогда свое разрешение («Permis») в пограничную таможню; таможня отсылала тюки с книгами и это «разрешение» к префекту, под скипетром которого проживал адресат. Префект передавал присланное «инспектору» («Inspecteur»), который составлял протокол и отсылал его, вместе с книгами, к г. «контролеру» («Verificateur»). В присутствии этого последнего тюк вскрывался, содержимое в нем проверялось, пошлины — без них ничего не обходилось — взимались по весу, после чего на каждый экземпляр накладывался штемпель, и тогда только книга выпускалась в обращение. Ежемесячно отсылались в Париж списки дозволенных книг для сличения и проверки. Правительство, однако, мало выигрывало при этом, потому что вся указанная запутанная процедура давала находчивому купцу средство отводить глаза несведущему персоналу или же и подкупать его.

Но деспотизм ограничивался этим и не было речи о насильственном введении французского языка, который привился лишь на вывесках отелей и ремесленных заведений, возвещая о каком-нибудь «Maitretailleur», «Cordonnier», «Traiteur» и пр. Не оказывал влияния и французский дух, который никогда еще не был так угнетен, как под этим тираническим управлением. Даже государства Рейнского союза оставались чужды этого влияния. Напротив того, чужеземное иго способствовало к охране последнего достояния нации, особенно возросшего в последнее время с обогащением немецкой литературы произведениями, полными совершенно иного, нового духа. Поработитель народов не знал этого, хотя удостаивал своих аудиенций Гёте, Виланда или Иоганна Миллера. Но если бы даже сказанный гнет выражался чувствительнее, нежели это могло допускаться самим естественным ходом вещей в отношении высокоразвитого народа, то все же этот гнет мало коснулся бы народных масс, в жизни которых потребность литературного чтения не играет значительной роли.

Континентальная блокада

За исключением некоторых внешних выгод в упрощении администрации и ускорении судопроизводства, наполеоновская система не представляла собой никакого заметного улучшения, но ценой этого была подавленная свобода в самой Франции и нарушенный бытовой уклад, внутренние отношения и правовые порядки в завоеванных землях. Штейн замечал справедливо: «Бонапартовская система зиждется на гнилых основах — насилии и низких правительственных уловках… во всем нет и следа человечности, величия, благородства… и все злополучия, постигающие нас, произведут, наконец, нечто совершенно противоположное тому, что он ожидает…» Эта последняя надежда основывалась на нелепости экономической части системы, именно на введении континентального запрета, благодаря которому простой народ, мало ценящий отвлеченные блага, был обречен на невольную промышленную бездеятельность и лишен даже своего скромного лакомства: кофе и сахара. Запрет был не особенно действителен, при всем этом, потому что правительства, принужденные присоединиться к нему, не выказывали крайнего сочувствия к делу, и контрабанда приняла повсюду колоссальнейшие размеры, несмотря на усиление таможенных страж. На всяком удобном пункте, например, на Гельголанде, были массы английских товаров, которые развозились потом контрабандным путем; и сам Наполеон подрывал свою систему, допуская выдачу — за деньги или по милости — пропускных свидетельств, владельцы которых могли вывозить французские товары и ввозить иностранные, необходимые для французского производства. Но если запретительные меры мало достигали своей цели, они вызывали общее раздражение и требовали обременительного надзора с целой армией надсмотрщиков, сыщиков, служа тоже поводом к столкновениям и насилиям. Наполеон любил говорить: «Дрянь надо держать в страхе!» — и потому ходили рассказы о расстрелах, о наложениях клейм за контрабанду или укрывательство, о конфискациях или сожжении английских товаров, о громадных денежных пенях.

Французские солдаты у ворот Лейпцига, разыскивающие английские товары. Гравюра времен наполеоновской «континентальной блокады»

Многие восхваляли, однако, как восхваляют даже и теперь, континентальную блокаду Наполеона за то, что она породила несколько новых отраслей промышленности, заставив изобретать суррогаты чая, кофе, сахара. Но из всякого большого вреда может возникнуть кое-какое добро, и чудовищная нелепость континентального запрета не умаляется от того, что нашлось несколько смышленых купеческих голов, сумевших выгодно наладить дело и среди этих стеснений. Невольно ставится вопрос: чего же именно хотел, какую цель преследовал всемирный завоеватель, «могущественный и хитроумный?» Он пользовался несомненной популярностью среди народных масс, внушал им какое-то чувство благоговения и страха; восстановленные или вновь созданные им вассальные государи раболепно склонялись перед ним, связанные и собственным эгоистическим расчетом; некогда великие Пруссия и Австрия были порабощены им; на всем европейском материке сопротивлялся ему открыто и энергично, в 1811 году, один только Пиренейский полуостров; казалось бы, что при таком положении дел требовалась с его стороны лишь некоторая умеренность, ограничение произвола и направление деятельности на действительное, хотя бы только материальное благо народов; этого было бы достаточно для того, чтобы укрепить однажды воздвигнутый престол, для которого был теперь и наследник. Наполеон сам винил потом других в том, что они не подумали о Наполеоне II; но думал ли он сам о нем как бы следовало? Рождение наследного принца было тяжелым ударом для рассчитывавших на то, что со смертью Наполеона падет и все им созданное. Но многие, начиная с 1810 года, то есть со времени упорной, неустанной борьбы в Испании, надеялись на иное: как старая европейская аристократия, так и люди, одушевленные любовью к свободе и национальной независимости, стали предвидеть, что он сам подготовит свое падение. Морской министр Декрэ, один из сановников Наполеона, в откровенной, дружеской беседе с маршалом Мармоном высказал: «Император помешан, положительно помешан; он погубит всех нас». [9] Так было действительно написано в книге судеб, так можно было уже заключить из той перемены в отношениях между Францией и Россией, которая стала обозначаться с полной ясностью уже с конца 1810 года.

Прежде всего Наполеон вознегодовал на императора Александра за то, что русские войска не оказали ему надлежащего содействия во время войны Франции с Австрией в 1810 году. Действительно, хотя император Александр, согласно Тильзитскому договору, и выставил во время этой войны русские войска на австрийской границе, однако же не допустил их принимать решительное и деятельное участие в военных действиях против австрийцев. Раздосадованный такой, весьма понятной, деликатностью императора Александра по отношению к Австрии, Наполеон решился было вмешаться во внутренние дела России. Он выразил недовольство тем, что Россия ввела у себя новый тариф, благодаря которому многие французские товары были обложены высокой ввозной пошлиной; он забылся до того, что предложил императору Александру изменить новый тариф и порвать торговые отношения России даже с теми нейтральными государствами (например Соединенными Штатами), через которые английские товары все же могли проникать в Россию. Император Александр увидел в этих новых притязаниях своего союзника дерзкое посягательство на свою державную волю и отвечал Наполеону, что «каждый государь сам обязан заботиться о нуждах и о благе своих подданных». В этом обмене обоюдонеприятных дипломатических нот уже слышались отдаленные раскаты грома надвигающейся исполинской борьбы…

Книга III

ВОЙНА ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ ЕВРОПЫ ОТ НАПОЛЕОНОВСКОГО ИГА 1812-1815

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Поход в Россию

Взгляд в прошлое

Движение 1789 года, начатое во имя свободы, уже давно перешло в нечто ей совершенно противоположное. Революция, столь необузданная в своих первых проявлениях, быстро устремившаяся в своем лжекосмополитизме за пределы своего первоначального места действия, стала вскоре искать себе во внешних завоеваниях воздаяния за те кровавые деяния и те бедствия, какие, во имя нее, обрушились на Францию. Внешние войны, вызванные революцией, создали того человека, который сначала сумел положить благодетельный предел полной разнузданности в самой Франции, даже создать новый государственный строй; но, вскоре после того, отуманенный собственным величием, воспользовался завоевательными тенденциями революции и сам лично стал на место революционных принципов и идей, а космополитические мечты о свободе превратил в одно общее и суровое порабощение. Этим самым он преподал народам Европы горький, но весьма полезный урок: все должны были познать, что никакому народу свобода не может быть навязана, потому что она не есть какое-нибудь имущество или товар, а нравственное качество или принадлежность человеческого существа. Великие люди могут иногда сокращать для своего народа путь на эту высоту, но в большинстве случаев она является результатом медленной, часто прерывающейся, нередко уклоняющейся от своего пути и целей, но все же безостановочной и, в конце концов, всегда успешной работы целых поколений, работы сотен тысяч людей.

Наполеон и Александр

Та тесная связь, в которую Наполеон вступил с императором Александром I Всероссийским вначале, как казалось, приняла вид весьма тесной личной дружбы. Однако это казалось недолго. Даже и помимо всяких легитимистических или аристократических влияний, которыми был окружен Александр, он, по самому существу своему, не мог долго ужиться в мире с таким характером, как Наполеон. Этот деспот в кругах своих приближенных называл Александра «Византийцем» или же «Северным Тальмой» — по имени того знаменитого актера, который в Эрфурте играл на сцене театра перед целым партером венценосцев; но, выражая сомнение в искренности дружбы со стороны Александра, Наполеон должен был и сам сознавать, что и его дружба к Александру была не более, чем комедией, как это часто бывает между главами великих монархий, которые являются представителями интересов своих государств, выразителями нравственных стремлений и настроений, наполняющих сердца великих народов.

Александр I был проникнут гордым сознанием своего царственного величия как государь и глава громадного государства и потому уже не мог примириться со второстепенным положением — не мог ни в коем случае служить орудием для Наполеона. Притом же беспощадная жажда к приобретению и расширению владении побуждала Наполеона, никого не спрашиваясь, не дожидаясь даже согласия Александра, низводить с престола разных принцев (в том числе и близких родственников Александра) и одним росчерком пера присоединять к своему царству обширные области: и все это очень скоро изменило расположение Александра к Наполеону. Та доля вознаграждения, которая была Александру присуждена по Тильзитскому договору, за счет Турции, была все еще не получена: турки изо всех сил бились, отстаивая свои права на Дунайские княжества, и с ними приходилось вести войну, которая в 1811 году приняла не особенно благоприятный для России оборот; да и то, что происходило на западной границе Русского царства, с польской стороны, тоже не слишком было способно поддержать дружбу между Александром и Наполеоном. Недавно восстановленное великое герцогство Варшавское являлось здесь как бы поощрением польских упований, да и, очевидно, было создано в этих целях; а при заключении Венского мира большая часть Галиции была прирезана к Варшавскому герцогству, а меньшая часть уступлена России, которая, впрочем, в походе 1809 года не оказала Наполеону почти никакой помощи. Во франко-русском договоре (январь 1810 г.) было дано обязательство в том, что Польша не должна была быть восстановлена, однако же французские гарнизоны по-прежнему оставались в прусских крепостях, и войска, оказавшиеся излишними после Венского мира, вовсе не были отправлены, как можно было бы ожидать, в Испанию, а напротив — направлены на усиление позиций Наполеона на Севере Европы, по прибрежьям Немецкого и Балтийского морей.

В значительной степени обоюдному согласию между Францией и Россией препятствовала торговая политика. Континентальная система, всюду тягостная, была особенно обременительна для России, в которой местная промышленность была еще вообще мало развита и многие английские товары ничем не могли быть заменены. И вот эта система в самом конце 1810 года была заменена в России новым тарифом, по которому французские товары были также обложены высокими пошлинами. Не улучшилось нисколько натянутое положение и от того, что Наполеон, решившийся вступить в династический брак, сначала задумал искать себе невесту среди русских великих княжoн, а Александр в вежливой форме отклонил эти искания, ссылаясь на то, что брачные союзы с великими княжнами полностью зависят от решения вдовствующей императрицы-матери.

Наполеон I. Гравюра с портрета кисти П. Делароша

Наполеоновские планы

Но все это еще не могло непосредственно привести к войне, и не привело бы, если бы Наполеон мог себя несколько ограничить и хотя бы чем-нибудь удовольствовать. Но в том-то и дело, что в его беспокойной и непрерывно работавшей голове рождались и в это время уже самые несбыточные проекты: он уже мечтал о прокладке прямого сухопутного пути в Индию, чтобы и там поколебать основы британского могущества. И действительно, существовал временно даже такой план: побудить или вынудить Россию к войне против турок, совместно с Францией, и изгнать турок из Европы; затем перенести на год резиденцию Наполеона в Константинополь, завоевать Малую Азию и Персию, в Испагани [10] все приготовить к походу против Ост-Индии… и сохранился даже набросок прокламации, которую предполагалось по этому случаю выпустить в свет: «Трезубец соединится с мечом, и Перун — с Марсом, для восстановления в наши дни древней Римской империи…» А сам завоеватель, в мечтах своих, не замечал того, что и современное ему Римское царство уже прискучило этими александровскими затеями: не замечал того, что и он сам все более и более отдалялся от великих организаторских умов, подобных Александру Великому, Цезарю и Карлу Великому, а, напротив того, приближался скорее к типу завоевателей-варваров — аттил и чингисханов.

Положение дел в Испании

Только полным самообольщением или даже умопомрачением можно себе объяснить решение Наполеона предпринять войну с Россией, прежде окончательного покорения и умиротворения Испании. А между тем до этого еще было очень далеко. В июле 1809 года Уэлсли с англо-португальским войском двинулся к Мадриду; битва при Талавере-де-ля-Рейна, между этим войском и войском короля Иосифа, находившимся под командой его военных опекунов, была почти проиграна французами; однако Уэлсли (к тому времени уже лорд Веллингтон) отступил перед превосходящим в силах неприятелем обратно в Португалию, и, пока эта страна не была покорена, все победы Сульта, Массены и иных военачальников в Испании оказывались совершенно бесплодными. Но здесь-то именно английский военачальник и проявил свой блестящий талант в оборонительной войне. Французское войско, под командованием Массены, проникло в глубь страны до знаменитой опорной позиции Веллингтона, до тройного ряда окопов на линии Торрес-Ведрас с ее 386 орудиями. Шесть недель простоял Массена под этими окопами и в ноябре вынужден был отступить без всяких результатов.

А между тем, на самом крайнем юге испанской территории, в Кадиксе, собрались кортесы и постановили учредить регентство. Хоть это и не могло иметь большого значения, однако все же город мог держаться против нападений Сульта, и как ни страдала страна от такого бедственного и неопределенного положения, однако установление в ней иного, нового порядка вещей не представлялось возможным, и потому королю Иосифу его жалкая корона была уже давно в тягость. К тому же и Наполеон в 1810 году отнял у нее всякое значение, отделив от Испании все северные ее провинции и присоединив их указом от 8 февраля к Франции. В 1811 году повторилось то же, что и в 1809 году: Массена был отозван, и Веллингтон опять отступил из Испании в Португалию перед соединенной армией маршалов Мармона и Сульта, который руководил теперь всеми военными действиями в Испании. Постепенно подкрепления стали все медленнее и медленнее прибывать к французам; а Веллингтон в начале 1812 года вновь перешел в наступление: Сиудад-Родриго, Бадахос — пали; 22 июля при Саламанке произошла битва между Веллингтоном и Мармоном. Победа осталась на стороне англичан: 5000 убитыми и ранеными, 7000 пленными составляли потери французов. Вскоре после того, 12 августа, Веллингтон вступил в Мадрид, между тем как Сульт бездействовал в Андалузии, а Мармон — в Кастилии.

Но внимание всей Европы в этот период давно уже было обращено в другую сторону — сосредоточено на ином театре войны.

Накануне войны. Подготовка к военным действиям

В течение первой половины 1812 года всякие надежды на мир между Россией и Францией стали исчезать, и вскоре окончательно рассеялись: обе стороны стали уже явно готовиться к войне. О какой бы то ни было новой коалиции против Наполеона в это время, конечно, не могло быть и речи; с другой стороны, ему не трудно было вынудить и Пруссию, и Австрию к союзу с ним против России. В Австрии в данное время место графа Стадиона занял граф Клеменс Лотарь Меттерних, не проявлявший ни особенного пристрастия, ни особенной неприязни к Наполеону; он поддерживал с Пруссией дружественные отношения и даже ввиду кое-каких будущих «возможных случайностей» вступил с ней в тайное соглашение; но от всяких отчаянных попыток и чрезвычайных решений старался держаться как можно дальше. Притом же он не скрывал ни от кого плачевного состояния австрийских финансов, [11] которое не дозволяло даже и помышлять о новой борьбе против наполеоновского могущества. Следовательно, приходилось мириться с обстоятельствами, и вот 12 марта 1812 года в Париже был подписан союзный договор: им обусловливалась помощь в размере 30 000 человек войска и 60 орудий в случае нападения, совместная защита обоюдных владений, обусловливалась неприкосновенность Турции и подтверждалась обязательность континентальной системы.

Что же касается Пруссии, то она находилась в совершенно отчаянном положении в силу столкновения двух таких держав, как Россия и наполеоновская Франция. Страна только что начинала оправляться от кризиса 1809 года; правительство (министерство Альтенштейна вступило в силу в ноябре 1808 г.) держало себя настолько осторожно, что даже сам Наполеон, при всей своей подозрительности, при самом зорком наблюдении не находил никаких поводов к разногласиям с конца 1809 года.

Двор снова переселился в Берлин. Министерство не дерзало серьезно приступить к штейновским реформам, и только уже в июне 1810 года, когда граф Гарденберг, вновь возведенный в канцлеры, стал во главе государственного управления, переустройство государственного организма вновь было пущено в ход, хотя и не без противодействия со стороны привилегированных сословий.

19 июля 1810 года и король, и вся страна понесли тяжелую утрату: скончалась королева Луиза, которая оказывала деятельную и энергичную помощь во всех бедствиях страны, во всех случаях, где требовалась поддержка, пробуждающая патриотизм. С величайшим трудом были выплачены суммы по контрибуции за последнюю кампанию; тем не менее одна и важнейшая из реформ, реформа армии, понемногу продвигалась-таки вперед. Люди призывались на службу и распускались в определенном порядке, и таким образом уже появилась возможность — в самое короткое время призвать под ружье тройное количество против дозволенного трактатом 1808 года: 42-тысячного состава войска, т. е. 124 000 готовых к службе, полностью обученных воинов. Не прекращалась работа и над образованием: 15 октября 1810 года в Берлине был открыт университет, который до некоторой степени служил и залогом, и как бы символом распространявшегося в обществе нового духа: один из представителей этого нового направления, друг Шиллера, Вильгельм фон Гумбольдт, образованнейший государственный деятель и патриот, занимал уже важную должность прусского посла в Вене. А тут как раз наступил и кризис: вопрос в высшей степени важный был поставлен на разрешение государству, которое все же фактически не могло прийти к свободному решению. Нейтралитет был невозможен или, лучше сказать, он не имел бы никакого смысла. Союз с Россией повлек бы самые тяжкие последствия на собственную страну, еще ослабленную последней войной, и в случае неблагополучного исхода войны привел бы Пруссию на край гибели.

Королева Луиза, прусская. Портрет кисти Каннегисера

Вильгельм фон Гумбольдт. Рисунок работы Л. Э. Штрелинга, декабрь 1814 г., Лондон

Но страшнее всего представлялся союз с Наполеоном. И этот союз, против которого, если можно так выразиться, возмущался сам дух государственного устройства Пруссии — этот союз все же предстояло заключить во что бы то ни стало. Непременным условием его было соблюдение континентальной системы. Он и был заключен 24 февраля 1812 года. Этот союз с Францией был заключен против кого бы то ни было: особой конвенцией Пруссия обещала предоставить 20-тысячный вспомогательный корпус с 60 орудиями в случае войны с Россией и, сверх того, занять своими гарнизонами Кольберг, Грауденц, крепости в Силезии и Потсдаме. Более того, как страна союзная, Пруссия обязывалась на всем своем пространстве предоставить свободный проход войскам Наполеона, а это отозвалось так тягостно на общем положении страны, что уже три месяца спустя Пруссия не только должна была отказаться от выполнения своих обязательств 1807 года, на сумму приблизительно 40 000 000 рублей, но еще и сверх этой суммы должна была взять в долг у Франции; в возмещение этих затрат по окончании войны было обещано территориальное вознаграждение, однако в весьма неопределенной форме.

В каком именно смысле задуман был Наполеоном этот союз — это можно было достаточно ясно видеть из того, что, сверх оговоренного договором количественного состава армии, никакие иные наборы или передвижения не могли быть предприняты иначе, как по соглашению с императором Наполеоном т. е.: 20 000 пруссаков, вступавших в состав французской армии, являлись не более как заложниками неизменной верности Пруссии на время войны. Вследствие этого немалое количество офицеров, которые не могли примириться с мыслью, что придется сражаться в рядах французов, подали в отставку и большей частью поступили на русскую службу. Одним словом, Наполеон уже не только с конца 1811 года, но и гораздо раньше принимал все меры к обеспечению успеха будущей трудной и большой войны.

Впрочем, двоих важных союзников он лишился в самом начале войны, или же незадолго до ее начала: турки закончили войну с Россией 28 мая 1812 года и заключили мир в Бухаресте; Прут определен был в качестве границы между русскими и турецкими владениями, так что только восточная часть Молдавии осталась в руках России; и шведы, тоже давно не ладившие с Наполеоном, не поддались на соблазн союза. Так как бывший его подданный, новый кронпринц, человек весьма честолюбивый и высокомерный, отказался вступить в союз с Францией против России, то Наполеон в январе 1812 года двинул войска в Шведскую Померанию и, обезоружив тамошние шведские войска, вновь потребовал, чтобы Швеция заключила союз с Францией. Однако Швеция настаивала на своем, и вступила в союз с Россией в апреле 1812 года, под тем условием, что по окончании войны она будет вознаграждена за утрату Финляндии присоединением к ней Норвегии.

Основные причины, приведшие к разрыву между Францией и Россией

Поводов к разрыву между Францией и Россией было много, и копились они уже давно; на некоторые из них мы уже указывали в конце второй книги этого тома. Важнейшим из поводов, несомненно, было то, что царь русский в своих отношениях с императором французов всегда придерживался собственного мнения, не спешил предупреждать желания своего гордого союзника и даже к его настоятельным представлениям относился совершенно спокойно, почти критически. Это поселило сначала холодность в отношения между Наполеоном и Александром, а затем вызвало в мстительной душе корсиканца ненависть к России, которую он задумал также подчинить своей воле, как и остальную Европу — и исходя из этого, конечно, сам позаботился о том, чтобы найти благовидный повод для разрыва с Россией. Такими поводами были: во-первых, захват Наполеоном владений герцога Ольденбургского — дяди русского императора, — причем Наполеон не дал никакого удовлетворения на протест России по этому поводу; во-вторых, те демонстративные действия Наполеона в герцогстве Варшавском, которыми он демонстрировал намерение восстановить Польское королевство, и на все представления России отвечал весьма уклончиво; в-третьих, наконец, от внимания России не могло ускользнуть то, что уже с конца 1811 года Наполеон начал собирать у самой русской границы значительные военные силы. Ввиду таких явно неприязненных действий Наполеона, император Александр стал также принимать меры предосторожности на случай вторжения Наполеона в Россию и исподволь готовиться к войне. 25 апреля Россия и Франция обменялись последними объяснениями, и уже 9 мая Наполеон покинул Париж, чтобы стать во главе своей армии.

1812 г . Начало похода

Со времен Ксеркса не помнят в истории человечества подобных приготовлений к войне. Насчитывают до 610 000 человек при 182 111 конях в составе той громадной армии, которая двинута была, по мановению Наполеона, на Россию; при организации этой громадной массы войска, при устройстве всего, что было необходимо для снабжения ее провиантом и транспортными средствами, при изучении тех местностей, которые должны были стать театром войны, — гений великого полководца проявился в полном блеске; на «коня и всадника» и на пушки возлагал он все свои надежды. План у него был такой: правое крыло в количестве 36 000 австрийцев и саксонцев, под командой Шварценберга, двинуть против Литвы; левое, под командой маршала Макдональда, в количестве 32 000 человек (в том числе и пруссаки под командой Граверта и Йорка) направить к Риге; а самому, во главе главных сил — «Великой Армии» — составлявшей центр, продвинуться к Москве, и там, — самое позднее там, он в этом нисколько не сомневался! — вынудить Россию подписать мир.

Этот план в общих чертах был похож на все прежние планы его войн, в которых ему удавалось достичь столь блестящих успехов. И еще раз, в Дрездене, ему пришлось пережить День великого торжества: 28 мая здесь предстали пред ним все те государи, которые вынуждены были предоставить в его распоряжение все лучшие силы своих государств, дабы способствовать выполнению задуманного им громадного замысла, и принесли ему изъявления своей преданности — в их числе были и император австрийский, и король прусский. 24 июня войско Наполеона перешло в трех разных местах через Неман; за войском переправился и огромный обоз. Вся эта громадная масса войска (475 000 чел.), за исключением австрийского вспомогательного корпуса, была поделена на 10 корпусов, состоявших под командованием опытнейших вождей его школы — Даву, Удино, Нея, италийского вице-короля, Понятовского, Гувиона де Сен-Сира, Рейнье, Вандамма, Макдональда, Виктора; кавалерийским резервом командовал король неаполитанский — в числе войска более половины было немцев, поляков и итальянцев. В Вильковишках от 22 июня было обнародовано воззвание Наполеона к войску, в котором он возвещал воинам о начале Второй польской войны — так назвал он эту войну с весьма тонким расчетом. «Россия, — гласило это воззвание, — сама стремится к своей гибели и ее судьба должна совершиться!»

Россия

А между тем эти слова скорее могли бы быть применены к его собственной судьбе… В сущности, весь этот поход, с самого начала своего, был лишь громаднейшей ошибкой, и даже те французские писатели, которые преклоняются перед гением Наполеона (например, Тьер), которые ослеплены блестящей карьерой этого завоевателя, и те согласны с высказанным нами воззрением. Громадное Российское государство имело только одно уязвимое место: Петербург и прилегающий к этой столице Остзейский край — здесь это громадное царство примыкает к морю, которое и придает ему значение великой державы. Сюда и следовало бы направить удар. Что же касается похода на Москву, то он, несомненно, оказывался совершенно бесполезным для целей завоевания, следовательно, и все победы на пути к Москве должны были оказаться победами вполне бесплодными — в этом не могло быть никакого сомнения, и это было ясно для многих из наполеоновских генералов; а через несколько недель, после переправы через Неман, стало ясно даже и для многих субалтернов. Мало того: все безумие подобного похода было с полной ясностью доказано походом Карла XII шведского в 1709 году и пример этого похода был у Наполеона перед глазами: много раз он даже сам обсуждал эту ошибку Карла — и сам повторил ее в колоссальных размерах!

Переход Наполеона с четырьмя кавалерийскими полками через Двину, в июле 1812 г.

Рисунок из книги «Voyage pittoresque et militaire de Willenberg jusqu'a Moscou», выполненный А. Адамом, сопровождавшим Наполеона в Россию в качестве придворного художника

Наполeон и Польша. Восстание в Вильне

Вооруженные силы России были весьма недостаточны: на западной границе вторжению неприятельской «Великой армии» могло быть противопоставлено не более 200 000 войска, так как значительная часть русских войск в это время еще находилась в турецких владениях, и, несмотря на заключенный уже мир с Турцией, не могла быть тотчас переброшена на север. Однако огромная разница в численности русских войск и войск Наполеона нимало не ослабила мужества императора Александра, который проявил достойную уважения твердость перед лицом грозившей опасности. В своем рескрипте к председателю государственного совета Александр I заявил, что он «не положит оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в его царстве», — и сдержал слово.

28 июня под шум радостных криков и возгласов польского населения Наполеон вступил в Вильну — столицу Литвы. К этому времени польский сейм в Варшаве уже преобразовался в польскую генеральную конфедерацию и отправил к Наполеону депутацию с мольбами о восстановлении Польши. Такие быстрые мероприятия были не во вкусе Наполеона, и он, наговорив полякам множество всяких громких фраз о святости их дела, все же отпустил депутацию ни с чем. Своим приближенным он, в виде объяснения такого способа действий, сказал только, что «трудно было бы предсказать, где окончится этот пожар, если только дать ему разгореться»; иначе сказать, он и сам не знал, чего ему следует желать. 16 июля армия Наполеона выступила из Вильны и двинулась далее.

Выставленные против Наполеона в количестве около 200 000 человек русские войска были разделены на три армии: первая, под командой военного министра Барклая-де-Толли, расположена была в Виленской губ.; вторая, под начальством князя Багратиона, в Гродненской губ.; третья, под начальством графа Витгенштейна, заграждала Наполеону дорогу к Петербургу.

Генерал-фельдмаршал, князь Михаил Богданович Барклай-де-Толли

Генерал от инфантерии, князь Петр Иванович Багратион

Для первых двух армий совершенно правильным представлялся тот план, который уже ранее (еще в 1807 г.) обсуждался со всех сторон, — план «войны Парфянской»: отступать в глубь страны и предоставить времени и пространству начать дело расчленения и истребления неприятельской армии в ожидании того момента, когда эта разрушительная работа продвинется уже настолько, что се можно будет успешно прикончить собственными, сбереженными от разгрома, силами.

Когда же выяснился план войны, избранный Наполеоном, разъединение этих двух армий оказалось весьма неудобным: можно было опасаться, что Наполеон, пользуясь своим превосходством в силах, разгромит каждую из них порознь. Ввиду такого опасения решено было как можно скорее соединить первую и вторую армии и пунктом соединения их назначен был Витебск. Наполеон, угадав цель движения этих двух русских армий, употребил со своей стороны все усилия для воспрепятствования этому соединению у Витебска. В течение трех дней (13, 14 и 15 июля), вследствие этого, первой русской армии пришлось выдерживать у Витебска натиск значительно превосходящего в силах неприятеля; а вторая армия в то же время выдерживала жестокие бои под Могилевом. Соединение армии осуществиться не могло, а потому оба главнокомандующих решили продолжать отступление и соединиться далее, под Смоленском. Тогда и Наполеон, в свою очередь, двинулся по пятам отступающих армий, стараясь вынудить их к генеральному сражению и охватить хотя бы одну из них…

Однако отступление обеих армий совершалось так стройно и стойко, что никакие попытки Наполеона не увенчались успехом. При этом изумительные подвиги были совершены многими русскими генералами во главе отдельных отрядов. Так, например, граф Остерман получил приказание во что бы то ни стало задержать наступление французов от Витебска; вследствие этого со своим небольшим отрядом он в течение целого дня выдерживал натиск всей наполеоновской армии и все же сохранил свою позицию до наступления ночи; когда же в пылу сражения начальники отдельных частей посылали гонцов к графу Остерману с запросом: «Что им делать?» — Остерман спокойно отвечал: «Стоять и умирать».

Другой генерал, Неверовский, с 7-тысячным отрядом, должен был сдерживать наступление вдесятеро сильнейшего неприятеля, который хотел зайти в тыл русским войскам, раньше них занять Смоленск и таким образом отрезать обеим армиям путь к Москве. Бой длился в течение полусуток; во время него французы произвели сорок кавалерийских атак против отряда Неверовского, но все же не могли сломить его и вынудить очистить дорогу. Такое же геройство было проявлено генералами Раевским, Дохтуровым и Кановницыным в бою под стенами Смоленска, 4 и 5 августа: с весьма незначительными силами они до тех пор отбивали на подступах к Смоленску все атаки 200-тысячной армии французов, пока обе русские армии не успели соединиться и в полном порядке отступить по Дорогобужской дороге. Смоленск был уже почти разрушен артиллерийским огнем французов, и пылал во многих местах, когда под вечер 5 августа Дохтуров покинул этот город, представлявший груду развалин, заваленных трупами. Отчаянная оборона Смоленска, стоившая Наполеону громадных потерь (от 12–20 000 человек убитыми и ранеными), до такой степени поразила Наполеона, что он сделал даже некоторую попытку вступить в переговоры с Александром… Но не был удостоен ответа.

Генерал от инфантерии, граф Петр Петрович Коновницын

Генерал от инфантерии Дмитрий Сергеевич Дохтуров

Карта театра войны 1812 г.

В то время, как русские войска бились с французскими у Смоленска, император Александр уже назначил нового главнокомандующего для всей русской армии: выбор его пал на Кутузова, только что возвратившегося с театра Турецкой войны, и все с радостью узнали о новом назначении. 17 августа 1812 года Кутузов приехал в село Царево-Займище (Смоленской губ., Вяземского уезда), где находилась главная квартира русской действующей армии. Приняв главное командование над армией, Кутузов решился дать Наполеону генеральное сражение, которого давно уже желали и народ и войско, уже роптавшее на излишнюю осторожность Барклая-де-Толли. С этой целью новый главнокомандующий выбрал весьма удобную позицию у села Бородина, в 108 верстах от Москвы. Здесь он остановил свою армию на обширном поле Бородинском, воздвигнул сильные укрепления в центре и на флангах русской армии, и стал поджидать наступления французов.

Генерал-фельдмаршал, князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов Смоленский

В то время, как Кутузов и главные силы русской регулярной армии готовились к решительным действиям, весь русский народ принимал самое активное участие в борьбе с Наполеоном. Всюду собирались народные ополчения ратников; отовсюду стекались в казну щедрые пожертвования. Смоленское дворянство выставило на свой счет 20 000 ратников; московское — 80 000 ратников и пожертвовало 3 000 000 рублей на военные издержки; московское купечество собрало для той же цели 10 000 000 рублей; донские казаки поднялись поголовно; вообще же вся Россия добровольно выставила до 300 000 ратников и доставила государю до 100 000 000 рублей на военные нужды. Воодушевление охватило все слои общества; особенно трогательно было то самопожертвование, с которым народ выжигал свои дома, имущество и запасы, лишь бы только все это не досталось неприятелю и не послужило ему на пользу. И эта самоотверженность возрастала все более и более, по мере приближения неприятеля к Москве и ее святыням, дорогим для каждого русского.

Наконец 26 августа, в 6 часов утра, обе армии сошлись на битву на поле Бородинском. Со стороны русских в битве участвовало немного более 100 000 человек, при 600 орудиях; со стороны французов 130 000 и почти столько же орудий. С обеих сторон битвы ожидали с нетерпением: русским хотелось померяться силами с врагом в открытом поле, а французы, утомленные дальним и трудным походом, надеялись быстрой победой добиться мира и закончить кампанию, поначалу не обещавшую ничего доброго. Сам Наполеон весьма самоуверенно желал и добивался битвы: «Над нами встает солнце Аустерлица!» — сказал он, обращаясь к окружающим и указав им перед началом битвы на окутанное туманом солнце. Но битва оказалась беспримерной по упорству сражающихся и по своей чрезмерной кровопролитности: она продолжалась 12 часов подряд и вырвала из строя сражающихся около 70 000 храбрых воинов! Главные силы французов были устремлены против центра русской армии и против его левого крыла, которым командовал Багратион. Но все искусство Наполеона, все усилия французов, направленные к тому, чтобы прорвать центр русской армии, оказались тщетными. Целые полки полегли в этом месте битвы с той и другой стороны; укрепления по шесть раз переходили из рук в руки, но ничто не могло вынудить русских уступить врагу поле битвы. Только на мгновение французы взяли верх на левом крыле, где Багратион был смертельно ранен. Но в то время, когда Наполеон собирался направить сюда стремительный удар, Кутузов отвлек его внимание ложной атакой, которую произвел в тылу французов небольшой русский отряд, посланный в обход. Вследствие этого Наполеон не успел вовремя послать подкрепления на левый фланг: французы здесь были отбиты и русская армия всюду удержала свои позиции на поле битвы.

План сражения при Бородине

Бородинская битва, 26 августа 1812 г. Рисунок А. Адама

Памятник на Бородинском поле

По окончании битвы оказалось, что вследствие громадных потерь, понесенных в тот день, все части русской армии настолько расстроены (во многих полках оставалось в живых по несколько десятков человек), что их необходимо было привести в порядок и пополнить новыми подкреплениями, прежде чем вступать в дальнейшую борьбу с французами; а потому решено было в ту же ночь отступить далее, по Московской дороге. Все еще верили в то, что русские войска еще раз сразятся с врагом под стенами Москвы, но четыре дня спустя, на военном совете в деревне Фили (под Москвой) решено было, что древняя столица будет уступлена французам без боя. И действительно, 2 сентября русские войска стали проходить через Москву, направляясь на Рязанскую дорогу, а за ними, почти по пятам их, вступили в Москву французы — и нашли город опустевшим и покинутым жителями.

Наполеон в Москве

Наполеон, долго любовавшийся с ближайших высот на Москву, блиставшую вдали золотыми куполами своих храмов, поспешил в нее въехать, окруженный блестящей свитой и уверенный в том, что в Москве все население встретит его также торжественно и раболепно, как встречали его в других европейских столицах, когда он в них въезжал победителем. И вдруг, к величайшему изумлению, ему донесли, что Москва покинута жителями, что казенное имущество и важнейшие драгоценности из Москвы вывезены, а запасы уничтожены. Сумрачный сошел он с коня в Кремле и остановился в царском дворце.

Пожар в Москве

Но здесь ему пришлось оставаться недолго. Уже на другой день опустевшая Москва запылала — сначала в одном конце города, потом в другом. Французы задумали тушить пожары, но оказалось, что пожарные инструменты из города увезены, а русские сами поджигают город в разных местах. На следующий день пожар усилился и уже 4 сентября вся Москва была так объята пламенем, что самому Наполеону пришлось переселиться в загородный дворец (Петровский) и оттуда следить за быстрым и разрушительным действием всепожирающего пламени. Не прошло и 5–6 дней, как уже от всей громадной столицы уцелела только 1/10 часть ее.

Начало народной войны

Гораздо страшнее этого московского пожара было то, в сущности, совершенно безвыходное положение, в котором оказалась наполеоновская армия. Для всех становилось вполне ясным, что русские и не помышляют о мире, а между тем продолжать с Россией войну было невозможно. Нельзя было также и оставаться на зимовку в Москве, совершенно выжженной, и притом не имея запасов; а самый подвоз запасов в Москву к концу сентября оказался не только чрезвычайно затруднительным, но даже почти невозможным, так как в подмосковных губерниях всюду поднялся народ и началась народная война против французов, вызванная манифестами государя, изданными в Москве и призывавшими весь народ к ополчению против общего врага. И это была война грозная, беспощадная, — война насмерть! Жители бросали жилища, укрывались со своим имуществом и семьями в лесах, истребляя все, что не могли захватить с собой. Затем, вооружившись чем попало, — вилами, топорами, дубьем, — они выходили из лесов, нападали на курьеров и на мародеров, а впоследствии, сплотившись в целые шайки, стали нападать уже на небольшие отряды и транспорты. И это народное восстание все росло и крепло, и обратилось наконец в весьма грозную силу, действовавшую чрезвычайно стойко и дружно, при более или менее правильной организации, под руководством помещиков, старшин, даже священников и женщин. Имена многих из таких вождей народного ополчения — Энгельгарда и Шубина, [12] Богуславского, Нахимова, Храповицкого, Семичева, Иоанна Скобеева, Герасима Курина, старостихи Василисы — сделались историческими и сохранились в памяти потомства.

Карта окрестностей г. Москвы (во время войны 1812 г.)

Партизанские отряды

В помощь народу появились и правильно организованные партизанские отряды, под командой опытный офицеров — Дениса Давыдова, Сеславина и Фигнера; эти отряды, явившиеся в период времени между битвой при Бородине и битвой при Тарутине, мало-помалу разрастаясь, охватили наконец все расположение французов в Москве, с севера и юга. Чрезвычайно удачные, быстрые и притом почти неуловимые действия первых партизанских отрядов побудили Кутузова к тому, что, заняв на юго-западе от Москвы тарутинскую позицию, он обратился к партизанским действиям, как к одному из главных средств для борьбы с Наполеоном, засевшим в Москве. И вот у первых предводителей партизанских отрядов явились достойные подражатели и продолжатели их дела: князь Вадбольский, фон Визин, генерал Дорохов, князь Кудашев, полковники Ефремов и Фиглев, и многие другие.

Генерал-лейтенант Денис Васильевич Давыдов

Полковник Александр Самойлович Фигнер

Генерал-лейтенант Иван Семенович Дорохов

Командир корпуса Алексей Петрович Ермолов. Гравюра с портрета того времени

Овладев всеми дорогами в тылу неприятеля, производя беспрестанно набеги, появляясь неожиданно то тут, то там, они не давали покоя французам, отбивая обозы с припасами, уничтожая разъезды и нападая на отдельные отряды фуражиров. Между партизанскими отрядами и шайками народного восстания установилось величайшее единение и даже некоторого рода солидарность в действиях. Партизаны, быстро передвигаясь с места на место, поддерживали одушевление в народе, снабжали его порохом и оружием, отбитыми у неприятеля, а народ доставлял партизанам припасы, проводников и поддерживал их действия всюду, где то было нужно. Таким образом, из партизанских отрядов и народных шаек мало-помалу образовалось вокруг Москвы двойное кольцо, державшее французов в тесной блокаде.

Такое положение французов в Москве становилось совершенно невыносимым, тем более, что потери, понесенные ими во время 5-недельного пребывания в Москве, были чрезвычайно велики; о них можем судить по следующим достоверным цифрам: французская армия вступила в Москву 2 сентября в числе около 100 000, получила во время стоянки в Москве около 30 000 подкрепления, и все же выступила из Москвы в начале октября в числе 107 000 человек. Следовательно, общая убыль французской армии за этот период, причиненная исключительно партизанами и народными шайками, доходила почти до 25 000 человек!

Мирные предложения со стороны Наполеона

Наполеон видел, что армия его находится в положении бедственном и даже более того — в положении опасном; но он все еще льстил себя надеждой на то, что со стороны императора Александра последуют мирные предложения. Однако время шло, а ни о каких предложениях мира с русской стороны не было и помина; но вот после трехнедельного пребывания в Москве Наполеон сам решился сделать мирные предложения Александру — и отправил с этими предложениями к Кутузову генерала Лористона. Кутузов не принял предложений, ссылаясь на то, что не имеет на этот предмет полномочий, и весьма энергично добавил от себя: «На меня обрушилось бы проклятие потомства, если бы можно было предположить, что я подал повод к какому бы то ни было примирению: таково в настоящее время настроение всего нашего народа».

При этом, однако, хитрый Кутузов, желая все же продлить еще на некоторое время пребывание Наполеона в Москве, отвечал Лористону, что донесет обо всем государю; но наотрез отказал в перемирии, которое предлагал Наполеон, впредь до получения ответа из Петербурга.

План императора Александра I

Само собой разумеется, что о перемирии не могло быть и речи, так как в это время император Александр, уже вполне уверенный в торжестве над врагом, составлял план совокупного действия всех русских армий, направленного к тому, чтобы окончательно преградить Наполеону выход из России. План этот уже был доставлен Кутузову вместе с настоятельным требованием перехода к наступлению, которое и сам Кутузов считал необходимым, ввиду того положения, в какое приведена была его армия, щедро наполненная резервами, в изобилии снабженная всем необходимым и вполне успевшая отдохнуть от перенесенных ею боев и тягостей похода.

Бой под Тарутиным

Целью наступления был избран выдвинутый Наполеоном из Москвы авангард, под начальством Мюрата, отдалившийся от главных сил почти на 60 верст в том же юго-западном направлении, в каком избрана была и Кутузовым его Тарутинская позиция. Войска Мюрата стояли так беспечно, что представлялось возможным отрезать их от главных сил и уничтожить, подавив значительным перевесом в силах. Но план, хорошо задуманный, был очень сложным, выполнение его было затруднено движением по дорогам, испорченным осенней распутицей и вместо одновременного нападения с разных сторон, это нападение произведено было преждевременно одним из отрядов, который опрокинул три французских полка и захватил у неприятеля 38 орудий. Напуганный этим нападением, Мюрат понял опасность своего положения и поспешил отступить, чем и избавился от приготовленной ему западни.

Выступление Наполеона из Москвы и его план

Известие о Тарутинском бое, полученное Наполеоном, побудило его тотчас же сделать все необходимые распоряжения к общему выступлению армии из Москвы. Это выступление началось еще 6 октября вечером. С авангардом Мюрата и корпусом Жюно, находившимся в Можайске, в армии Наполеона было в это время еще 107 000 человек; но артиллерийские и кавалерийские лошади были страшно изнурены и армия была затруднена в движении огромными обозами и множеством экипажей, нагруженных награбленной в Москве добычей.

План отступления, избранный Наполеоном, был чрезвычайно ловко придуман. Наполеон предположил обойти русскую армию с левого фланга, по новой Калужской дороге (с этой целью он еще раз отправил некоторые части войск к селу Фоминскому), и сам хотел двинуться с главными силами сначала по старой Калужской дороге, соединиться с авангардом Мюрата, а потом, перейдя на новую Калужскую дорогу, выйти на путь, ведущий от Калуги к Смоленску. Другими словами, Наполеон имел в виду отбросить нашу армию на юг, чтобы очистить себе путь для свободного отступления на запад. По заключению одного военного авторитета (и весьма справедливому!), в этом сложном движении Наполеон, быть может, «преследовал еще и побочную цель: он желал придать своему отступлению форму наступления против русской армии, и таким образом на время прикрыть в глазах своей армии начало этого отступления».

Наполеон перед выступлением из Москвы. Рисунок с натуры А. Адама

Кутузов разгадывает план Наполеона

Итак, отступление было начато; но простая случайность разрушила все планы, так прекрасно обдуманные Наполеоном. В то время, когда появление французских отрядов у Фоминского было сочтено за частную попытку наступления с их стороны, и против них был двинут незначительный корпус Дохтурова, партизан Сеславин донес, что в Фоминском видел самого Наполеона и что вся французская армия двигается к Малоярославцу. Эти важные сведения, полученные вовремя, спасли корпус Дохтурова и дали возможность нашей армии своевременно перейти из Тарутинского лагеря на новую Калужскую дорогу, где она и заслонила путь Наполеону на юг у Малоярославца.

Наступление русских

При Малоярославце 12 октября произошел ожесточенный бой между передовыми частями обеих армий, длившийся 18 часов сряду. Во время боя Малоярославец восемь раз переходил из рук в руки и, хотя наконец остался за французами, но пробиться на юге Наполеону не удалось; притом он встретил такой отпор от русской армии, что понял бесполезность дальнейших попыток в том же направлении и, после некоторого колебания, двинулся к Боровску.

К концу боя под Малоярославцем вся русская армия в полном составе была сосредоточена в 2,5 верстах от этого города. Эта армия в данную минуту представляла грозную силу, по сравнению с главными силами Наполеона, стянутыми под Малоярославцем: у Наполеона здесь было всего 63 000 при 360 орудиях, с весьма слабыми и изнуренными запряжками; у Кутузова — 97 000 при 600 орудиях и 20 000 казаков. Этот громадный перевес в силах побуждал многих в армии Кутузова подавать голос в пользу решительных действий и необходимости дать генеральное сражение. Но благоразумный и осторожный Кутузов предпочел воздержаться от этого соблазна, отлично понимая, что армия Наполеона и сама по себе уже начинает разрушаться. К чему же было торопиться и рисковать, жертвуя людьми? «Tout cela fondra sans moi» (все это и без меня рухнет само собой), — говорил Кутузов, охлаждая пыл своих молодых соратников, и после боя под Малоярославцем продолжал придерживаться той же системы действий. Прикрывая путь на Калугу, где собраны были большие запасы, он не пошел по пятам Наполеона, а предпочел так называемое «параллельное преследование», при котором постоянно угрожал ему обходом в каждой данной точке; это вынуждало неприятеля, из опасения быть отрезанным, идти безостановочно, усиленными переходами, что должно было неминуемо привести армию Наполеона в полное расстройство и истомить ее до крайности, тем более, что переход (в 260 верст) от Можайска до Смоленска приходилось совершать по дороге, совершенно разоренной, без всяких средств к продовольствию армии. Напротив того, русская армия двигалась южнее армии Наполеона, шла по окраине нетронутых войной областей и получала продовольствие легко и в изобилии.

Хотя Наполеон и избегал вступать с Кутузовым в битву, однако он был вынужден пробивать себе в некоторых пунктах дорогу, которую пытались у него отрезать русские. Новые упорные битвы последовали, таким образом, под Вязьмой и под Красным, где они длились даже четыре дня сряду и привели в окончательное расстройство наполеоновскую армию. [13]

Отступление Наполеона к Березине

После всех этих сражений армия Наполеона, вынужденная переносить страшные лишения и от голода, и от суровых холодов, наступивших очень рано, стала отступать поспешно и в беспорядке. Бедствия, претерпеваемые в течение этого отступления, были совершенно невыносимы: люди гибли во множестве; дисциплина и связь между отдельными частями были окончательно нарушены — каждый думал только о себе и о своей безопасности. Эти бедствия были уже столько раз передаваемы в исторических сочинениях со слов современников и очевидцев, случайно избегнувших гибели в этом несчастном походе, что мы уже не станем повторять давно известное. Достаточно будет сказать, что берегов Березины из всей армии Наполеона достигла едва ли десятая часть: около 36 000 пехоты (конница уже не существовала более). Но и здесь ожидало отступающих страшное бедствие: три русские армии, с трех разных сторон, спешили преградить им путь при переправе. Если бы задуманный план был выполнен в точности, то ни один неприятель не мог бы выйти из пределов России! Но, вследствие несогласия между лицами, приближенными к главнокомандующему, произошло замешательство в распоряжении отдельными отрядами войск, и французам удалось прорваться к переправе. По двум наведенным мостам в течение трех дней безостановочно двигалась беспорядочная масса войск всех родов оружия, повозок, обозных телег, зарядных ящиков и всякого сброда, следовавшего за армией. Бедствия при этой переправе были тоже неописуемые; русским досталось все — обозы и артиллерия неприятеля, и вся громадная добыча, награбленная разноплеменной армией Наполеона в Москве. Около 20 000 человек погибли при переправе, попали в плен или пали в битве с русскими. За Березиной началось уже не отступление, а беспорядочное и нестройное бегство «Великой Армии», которую по пятам преследовали казаки и губили жестокие морозы. Только гвардия Наполеона, в количестве около 10 000 чел., перешла русскую границу в стройном порядке. [14] Это был единственный остаток громадных полчищ Наполеона, за полгода перед тем так грозно вторгнувшихся в пределы России! Вслед за ним границу перешли нестройные толпы несчастных, оборванных, голодных и искалеченных воинов, о которых верное понятие дает нам одна из современных гравюр. Трудно было бы с полной точностью исчислить все то количество человеческих жертв, которые были поглощены этим безрассудным предприятием! Но даже и отдельные цифры, сохраненные на память потомству вполне достоверными свидетелями и источниками, способны привести в ужас каждого, хотя бы и весьма равнодушного человека. Так, например, мы знаем что на пространстве одной только Смоленской губернии было сожжено и зарыто 169 000 трупов человеческих и 110 000 убитых лошадей… И едва ли одна двадцатая часть всей «Великой Армии» (включая в то число и возвратившихся из плена) уцелела от страшного погрома. Только те корпуса, которые составляли крылья Великой Армии и состояли, как нам уже известно, из австрийцев и пруссаков, пострадали очень мало, так как вообще мало участвовали в действии.

Остатки французской армии на обратном пути на родину в 1813 г. Рисунок с натуры и гравюра работы Гейслера

Памятник павшим в войне 1812 г. в Смоленске

Наполеон в Париже

Наполеона давно уже при армии не было, так как он видел, что все потеряно. Он уже давно сознавал, что ему пора вернуться во Францию, в центр его империи. Еще 6 ноября, под Смоленском, он получил известие о странном происшествии 23 октября в Париже. В этот день один из арестованных по политическим соображениям, полусумасшедший республиканский генерал Малэ успел как-то ускользнуть из своей тюрьмы, распустил слух о смерти Наполеона и в сообществе с несколькими другими сумасбродами и легковерными людьми напал на министерство юстиции и арестовал самого министра, герцога де Ровиго. Несколько часов спустя эта пустая затея была уничтожена, и Малэ опять в заточении; а восемь дней спустя он был и казнен с 13 своими сообщниками. И хотя эта безумная попытка была подавлена прежде даже, нежели о ней успел узнать весь Париж, однако известие о ней произвело на Наполеона неприятное впечатление. В особенности же оскорбляло его то, что никто, по-видимому, и не вспомнил, что, в случае смерти Наполеона I, его наследником являлся Наполеон II. При этом он очень хорошо понимал, что его последняя неудача должна была произвести сильнейшее впечатление на умы в Германии и что следует ожидать здесь важных последствий этого впечатления, как о том его, впрочем, и предупреждали его приближенные — маршал Даву и несчастный король вестфальский. Он все же не сознавал еще, как велика была грозившая ему опасность, не сознавал и того, что возбудил против себя такие нравственные силы, о которые должно было неминуемо разбиться его могущество.

Как бы то ни было, но он покинул армию, и инкогнито переехав через всю Европу, 19 декабря уже был в Париже. За два дня перед тем был обнародован 29 его бюллетень. Он ничем не отличался от предыдущих: в нем упоминалось, что лошади падали тысячами, но о других потерях говорилось очень неопределенно и, между прочим, вскользь, о тысячах пленников, захваченных в том или другом сражении. В заключение бюллетеня было сказано: «Здоровье его величества никогда не было лучше нынешнего».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Таурогенская конвенция. Пруссия поднимается против Наполеона. Война с Наполеоном до перемирия

Реакция мировых держав на события в России. Последствия

Мы привыкли представлять себе историю человечества в виде большой драмы, сцены и образы которой чередуются быстро перед нами, в известной, для всех очевидной связи причины и следствия: поэтому мы можем себе вообразить, что когда в декабре 1812 года закончился один акт этой поразительной драмы и занавес опустился над обильной жатвой смерти на снежных полях России, то при следующем подъеме занавеса сцена должна была быстро измениться, и Европа должна была бы предстать перед нами в разгаре восстания против всемирного наполеоновского владычества, в разгаре приготовлений к освобождению. Однако дело, в действительности, никак не могло пойти так скоро, потому что много было разнородных препятствий к его осуществлению. Жизнь текла тогда не так быстро, как течет теперь, когда мы привыкли о каждом важном событии узнавать во всех концах мира через несколько минут, даже секунд после его свершения, и эта быстрота сообщения приводит к столь же быстрым откликам, вызываемым событиями. Не то было тогда — тогда не трудно было всем отвести глаза и лживыми бюллетенями прикрыть тягостное и даже отчаянное положение, в которое был поставлен Наполеон походом в Россию. В правящих кругах уже с первых чисел ноября были получены кое-какие более или менее верные сведения: русский агент, специально посланный в Вену, открыл тамошнему правительству истинное положение дел. Что же касается большинства публики, то, хотя она и была встревожена разными неопределенными слухами и даже явным отсутствием более подробных известий, однако же она впервые уяснила себе истину только тогда, когда узнала, что император Наполеон 15 декабря прибыл неожиданно в Дрезден и, не остановившись здесь, проехал в Париж. И только весьма постепенно все стали узнавать о подробностях катастрофы — и все же были еще весьма далеки от сознания ужаса всего совершившегося.

Австрия

К Австрии еще в ноябре 1812 года было обращено со стороны русского правительства требование — порвать связь с Наполеоном, и прусский посол при венском дворе, Гумбольдт, со своей стороны также получивший подробные сведения, настаивал на том же. Казалось бы, что для правителя, пережившего то, что со времен Кампо-Формийского договора, со времен Ульма, Аустерлица и Ваграма пережил император Франц Иосиф, было бы весьма естественным в данную минуту пожелать возвращения всего утраченного и возможно большего ограничения столь вредного для всей Европы могущества Наполеонова, а о тех опасностях, какие со временем могли грозить со стороны России или Пруссии, на время отложить всякие помыслы. Но в том-то и беда, что душа таких людей, как император Франц Иосиф и его правая рука, граф Меттерних, недоступна никакому мужественному настроению, никакому сознанию государственного достоинства. Они видели, конечно, что их положение улучшается: им было ясно, что теперь союз с Австрией приобретает большую цену и что эта цена должна еще более возрасти, если хватит ума и терпения на выжидание. И вот потому именно Австрия удовольствовалась лишь тем, что Шварценбергу, командовавшему австрийским вспомогательным корпусом в России, приказано было перед русскими войсками отступать все далее и далее, очистить даже и Варшаву, и, весьма некстати, отпустить состоявших у него под командой саксонцев на родину.

Пруссия. Йорк фон Вартенбург

Гораздо более затруднительным, но вместе с тем более обнадеживающим было положение Пруссии. Однако и здесь правительство и король, и все его окружающие, не слишком скоро пришли к определенному решению: положение Пруссии после Тильзитского мира было такое, что для этого государства оставался только один выбор — или полная победа, или полная гибель. В Берлине, на виду у французских оккупационных войск, в отдалении от места действия событии и их потрясающего впечатления, долгое время не могли освоиться с новым положением дел. Надо было, чтобы какой-нибудь смельчак подал другим пример — такой смельчак и нашелся в лице командира прусского вспомогательного корпуса, подчиненного французскому главнокомандующему, — генерал Ганс Давид Людвиг фон Йорк. Он родился в 1759 году; отец его был офицером при Фридрихе Великом и принимал участие во всех его походах. И в сыне его, человеке образованном и бывалом, рано явилась охота к военной службе. Он был одним из немногих, с честью носивших прусский мундир во время несчастных войн Пруссии с Наполеоном. Строгий, твердый, проникнутый сознанием патриотического и военного долга, он всеми силами заботился о том, чтобы не уронить честь Пруссии в том тягостном положении, в которое он был поставлен как командир прусского вспомогательного корпуса, подчиненного французскому главнокомандующему Макдональду. Когда же великая катастрофа совершилась и ее влияние стало ощутительно и на корпусе Макдональда, Йорк увидел себя в положении человека, к которому одновременно с двух сторон обращались с совершенно противоположными предложениями и требованиями, Французы, до того времени относившиеся к нему не особенно милостиво, вдруг перешли к самой дружеской предупредительности: он получил в конце ноября 1812 года офицерский крест Почетного Легиона; затем награду в 20 000 фр.; ему дали понять, что в будущем его ожидает командование отдельным отрядом и маршальский жезл — для французов в высшей степени было важно сохранить неприкосновенной в Курляндии сплоченную воинскую силу, корпус Макдональда, численность которого достигала 27 000 чел. Около того же времени и со стороны России были сделаны Йорку первые предложения — порвать связь с французами и перейти на сторону русских, интересы коих были вполне тождественны с прусскими. Для того, чтобы ознакомиться ближе с положением дел, Йорк отправил лейтенанта Капица в Вильну, и тот, возвратившись к нему 8 декабря, выяснил полную картину гибели «Великой Армии». Затем с одной стороны, Дибич, начальствовавший русским отрядом, наступавшим на пруссаков, отходивших к Кенигсбергу, делал ему свои предложения, поддерживаемые немецкими патриотами, находившимися в русском войске, графом Дона, Клаузевицом и т. д., — и эти предложения, которым он и без того сочувствовал, представлялись ему весьма привлекательными. С другой стороны, из Берлина не приходило никаких распоряжений, и все его просьбы относительно инструкций оставались без ответа; а он, как истый солдат, не решался по собственной своей воле сделать самостоятельно такой шаг, который должен был иметь не столько военное, сколько политическое значение. Как бы для того, чтобы ускорить его решение, последовал ему от Макдональда приказ: как можно скорее двинуться к Тильзиту, причем ему надо было обязательно пробиться через русские войска… И вот — он принял наконец решение.

Граф Йорк фон Вартенбург. Гравюра работы Л. Якоби с портрета кисти В. Вольце

Таурогенская конвенция

30 декабря, на мельнице, близ Таурогена, он заключил с генералом Дибичем, в присутствии Дона и Клаузевица, конвенцию и этот договор был первым шагом к разрыву связи, установившейся между прусской и французской армиями. По Таурогенской конвенции прусский вспомогательный корпус должен был остаться нейтральным и занимать территорию между Мемелем, Тильзитом и Гаффом, пока не получено будет иное распоряжение от короля: в случае же, если бы король приказал вновь присоединиться к французам, то корпус обязывался в течение 2 месяцев не участвовать в военных действиях против России. Значение подобного дополнительного условия было всем вполне понятно. Однако Прусское государство никак не могло так быстро на что-нибудь решиться: король прусский, конечно, не мог позабыть того, что 6000 французов, под командой сурового Ожеро, недалеко от его резиденции, занимают Берлин гарнизоном, и потому отнесся с порицанием к поступку Йорка, приказав предать его военному суду; и государственный канцлер, узнав о конвенции и передавая о ней французскому послу, старался выказать себя негодующим и озабоченным. Однако так как русские не пропустили через свои линии того офицера, который вез немилостивый королевский указ, то Йорк не получил о нем никакого официального уведомления и на время мог его вполне игнорировать. Его положение было более чем незавидно: он ставил на карту не только свою жизнь, но и честь, и честь вверенной ему части — и настроен был, конечно, весьма мрачно.

Восстание в Восточной Пруссии

Но решительный шаг Йорка уже нашел себе отголосок в провинции и вызвал горячее одушевление. Дело не ограничилось только одной капитуляцией — Йорку вскоре удалось даже пополнить свой корпус. 21 января в Кенигсберг явился барон фон Штейн, в качестве уполномоченного от императора Александра, и, при содействии восточно-прусских патриотов — Шена, Дона, Ауерсвальда, — сделан был весьма важный по своим последствиям шаг: генеральный сейм восточно-прусской провинции был созван в Кенигсберге на 5 февраля 1813 года. Сейм собирался теперь не по королевскому приказу или соизволению: непосредственное чувство национальной гордости, сознание того, что дело идет о будущности государства, а именно нравственное побуждение (тот «категорический императив», о котором говорит Эммануил Кант) — вот во имя чего собрались эти люди. Это было настоящее собрание представителей народа и обсуждало оно не какие-нибудь избитые официальные темы, а такое решение, которое не мог не одобрить король, потому что оно было лучшим выражением верности ему народа. На этом сейме объявлено было о поголовном вооружении — о призыве к оружию ландштурма и ландвера, к которому тотчас же и приступили. Эрнст Мориц Арнд, прибывший на сейм вместе с Штейном, заговорил даже с горячим одушевлением о «священной германской реке», которую предстояло отвоевать у французов. И все население провинции не отстало от своих представителей в самоотверженном одушевлении. Несмотря на то, что эта провинция в последнюю войну пострадала более всех других, решено было, что из каждых 26 человек один должен идти под ружье. Шаг этот был очень смелым — и в высших политических сферах на него откликнулись не скоро. Английское правительство не воспользовалось этим в высшей степени благоприятным моментом с той поспешностью и настойчивостью, какие в данном случае были необходимы; еще менее можно было ожидать от другого союзника России — шведского кронпринца. Всюду, как обычно бывает в подобных случаях, проявилось желание рассчитывать и взвешивать шансы и выгоды, обсуждать обоюдные интересы. Спорили о том, в какой степени твердо будет выдержано императором Александром его решение — перенести войну в Германию, и долго ли он будет в состоянии ее выносить? Толковали с грустью и о том, что половина Германии еще — князья Рейнского союза и их подданные — привязана позорными узами к наполеоновской государственной системе; но более всего горевали, что общее одушевление не находило себе поддержки — в подтверждении и согласии самого короля.

Александр I, император Всероссийский

Эрнст Мориц Арнд. Гравюра с портрета 1817 г.

Король. Волнение нарастает

Едва ли можно порицать Фридриха Вильгельма за то, что он не сразу поддался общему увлечению и не сразу воспользовался благоприятными обстоятельствами: он сознавал ту ответственность, какую он несет на себе как король. Первоначально старались показать вид, как будто хотят держаться союза с Францией, и Гарденберг разыграл эту роль, навязанную ему обстоятельствами, с большим совершенством. Испытанный друг французов, тот самый князь Гацфельд, по отношению к которому Наполеон в 1807 году так театрально выказал свое великодушие, отправился (в январе) в Париж, между тем как другое уполномоченное лицо было тайно отправлено в русскую главную квартиру для переговоров с царем о заключении оборонительного и наступательного союза. Решительным шагом со стороны короля было уже и то, что он покинул Потсдам и переселился в Бреславль, где его личность была обеспечена от дерзкого насилия, которого не трудно было в данных условиях ожидать от французов; можно даже удивляться тому, что Наполеон не отдал приказания овладеть особой короля. В Бреславле король почувствовал около себя иную атмосферу и тотчас поддался общему воинственному и патриотическому одушевлению своего народа: 3 и 9 февраля появились королевские указы о всеобщей воинской повинности, и в первом из них говорилось о необходимости образования вольных егерских отрядов. Это воззвание произвело такое действие, какого и ожидать было невозможно: правительственные коллегии, университеты, высшие классы гимназий — все это опустело, где наполовину, а где и совсем, потому что ученики, студенты и чиновники бросились в ряды волонтеров; со всех сторон сходились люди всех возрастов и самых разнообразных призваний, и поступили в егерские отряды; отовсюду стекались и деньги на их обмундирование и вооружение; несколько недель спустя пришлось даже предпринять шаги к тому, чтобы умерить общий воинственный пыл, так как по многим отраслям начинал ощущаться недостаток в людях даже и для самонужнейших занятий. Одушевление достигло высшего предела и влияние его стало быстро распространяться во все стороны, хотя единству действий в значительной степени препятствовало отсутствие сплоченности, общности в народе, который еще не составлял цельной германской нации. И сам король прусский, так горько поплатившийся за свои прежние политические увлечения и порывы, долго не мог освоиться с тем народным движением, которое вокруг него совершалось. Наконец, 27 февраля прибыл в Бреславль Штейн с поручением от императора российского; 28 февраля был подписан Шарнгорстом Калишский договор, по которому император российский и король прусский вступали в тесный союз на защиту европейской независимости. Договором не допускались никакие частные съезды для переговоров и никакие сепаратные заключения мира; союз заключен был оборонительный и наступательный; основным условием договора являлось восстановление Пруссии в ее пределах до-наполеоновских войн: для выполнения целей, положенных в основу договора, Россия обязалась поставить 150 000, а Пруссия 80 000 чел. линейных войск, не считая ландвера и гарнизонных войск или того, что будет выставлено патриотизмом самого народа. Заключение этого трактата было действительно великим и важным политическим шагом, хотя многие недальновидные и близорукие люди и были им недовольны; важно было то, что этим трактатом полагалось начало «борьбы насмерть» с Наполеоном — борьбы беспощадной, и которая должна была неизбежно окончиться падением наполеоновского деспотизма и восстановлением того течения европейской жизни, которое должно было привести к установлению национализма как главного принципа существования современной нам Европы. Последний призрак величавой объединяющей Римской империи должен был исчезнуть с лица земли!..

Фридрих-Вильгельм III. Гравюра работы Л. Бухгорна с портрета кисти Герарда

Россия и Пруссия. Калишский союз

Кстати, заметим здесь, что в новейшее время некоторые из немецких писателей стараются ослабить значение России и императора Александра в деле освобождения Германии. Но это опровергается уже самым характером движения германского народа и его подъемом духа против Наполеона, постепенно возраставшим по мере наступления русской армии к Висле, к Одеру и т. д. — наступления, которое производилось безостановочно, начиная с 9 января 1813 года, т. е. со дня выступления русской армии из Вильны. Не следует забывать, что подъем духа в Германии был делом частных усилий народа, и прежде всего прусского, который в данном случае не шел рука об руку со своим правительством, а опирался именно на ту мощную русскую помощь, которая явилась для него надежной опорой в это тягостное время… Прусское правительство примкнуло к народу значительно позже, когда уже частные усилия сгруппировались и объединились около наступающей русской армии — и привели к всеобщему восстанию Германии. Совершенно справедливо восклицает один из беспристрастных немецких историков: «Нет, и сто раз нет! Без Александра не было бы войны 1813 года!». [15]

Народное восстание

Калишский договор получил некоторые дополнения в виде особого условия, подписанного в Бреславле Штейном, Нессельроде, Гарденбергом и Шарнгорстом; в этом дополнительном условии, которое было уже прямо рассчитано на восстание всей Германии, определился состав центрального правительственного совета, который должен был принять на себя временное управление в областях, подлежащих оккупации союзного войска, и в них изыскивать вспомогательные источники для поддержки общего дела. В этом смысле весьма любопытным и характерным представляется нам современное событиям письмо Штейна к графу Мюнстеру, государственному деятелю, который, хотя и не уклонялся от общего патриотического настроения, однако все же пытался смотреть на дело глазами ганноверца и взвешивать его шансы с точки зрения чисто ганноверских интересов. «Мне, в данную минуту высокого подъема народного духа, — так писал Штейн к Мюнстеру, — решительно нет никакого дела до каких бы то ни было династий: все они представляются мне не более, как орудиями. Мое желание одно: видеть Германию великой и сильной, дабы она вновь могла достигнуть самостоятельности, независимости и отстоять свою национальность, а также обеспечить свое положение между Францией и Россией». Тем же духом веет и в воззвании короля «К моему народу» от 17 марта, в котором ничто не забыто, ничто не украшено и не преувеличено и впервые просто, но красноречиво указывается на общность, почти на тождественность интересов Пруссии и Германии. Воззвание обращается к «бранденбургцам, пруссакам, силезцам, померанцам, литовцам»: король напоминает им о великих моментах прусской истории, о великом курфюрсте, о Фридрихе Великом, подводит крупные итоги пережитого прошлого, указывает на богатые плоды, которыми увенчались труды предшествующих поколений — в свободе совести, в славе, в независимости, в торговле, в промыслах, в науке. «Теперь нам предстоит последняя решительная борьба»… «и нет иного исхода, как почетный мир или гибель со славой»… «а потому мы должны с уверенностью положиться на то, что Бог и наша твердая решимость доставят нам победу в борьбе за правое дело». И не только коренные, прирожденные германцы говорили языком подобного одушевления и выспреннего строя: русский полководец Витгенштейн обращался к вестфальцам и саксонцам со следующим энергичным воззванием: «Саксонцы! Германцы! Наши родословные древа, наши родовые списки заканчиваются 1812 годом! Деяния наших предков уничтожены унижением, в котором мы видим их внуков. Только общее восстание Германии может вновь вывести и призвать к действию благородные роды, может возвратить блеск тем, которые некогда гордились своим благородством»…

Важнее всех подобных воззваний, которые, впрочем, служили только отражением общего возбужденного настроения и общих стремлений и лишь отчасти его поддерживали, хотя и никак не вызывали, было неукоснительно подвигавшееся вперед образование новой армии, для которого так много и так скромно потрудился Шарнгорст, собственно говоря, создавший это войско. Дело созыва и устроения прусского ландвера происходило тихо и гладко, без всякого шума, с чисто протестантской (если можно так выразиться) простотой; окружные власти выбирали комитет для ведения этого дела; комитет созывал всех способных носить оружие, всех граждан от 17 до 40-летнего возраста; если требуемое число людей не покрывалось волонтерами, то прибегали к жребию. Затем все шли в церковь и новая команда приносила присягу. Религия в данном случае — в местностях преимущественно протестантских — не действовала на массы возбуждающе, не воспламеняла страсти, как это было в Испании, а только освящала совершавшееся в народе движение, вполне искреннее и по значению своему высоконравственное.

И одежда, и амуниция ландвера были чрезвычайно просты (во многих местах для него не хватало оружия, как и многого необходимого в сильно обедневшей стране): главным отличительным знаком для всех, вступивших в его ряды, был жестяной крест на форменной шапке с надписью: «С Богом за короля и отечество!» Если ландвер приходилось передвигать и пускать в дело за пределами провинции, то все служащие в нем получали жалованье наравне с линейными войсками; офицеры ландвера, вплоть до капитанского чина, избирались окружным комитетом и утверждались королем; выше капитана назначались королем. Лишь в некоторых отдельных областях, как, например, в польских провинциях, при сборе ландвера встречались кое-какие затруднения, но, вообще говоря, все ожидания по отношению к численности состава, к быстроте его сбора и т. д. были далеко превзойдены. Большим счастьем было то, что, благодаря неутомимой деятельности Шарнгорста, уже собрано было около 150 000 опытных линейных войск и совсем изготовлены к походу, так как всю амуницию для них, оружие, артиллерию успели дополнить и исправить с 1807 года. Не совсем легко было только пополнить недостаток в офицерах. Только вследствие чрезвычайного одушевления, а также и благодаря всюду преобладавшей простоте жизни и немногосложности потребностей, оказалось возможным довести до конца такие большие вооружения и снаряжения в стране и вообще небогатой, и еще более обедневшей в семь последних весьма тяжких лет. Общие цифры весьма внушительны: 5 000 000 населения выставило 271 000 ратников! Вся страна обратилась в один сплошной военный лагерь. Чрезвычайно удачным и своевременным в данном случае оказалось учреждение ордена «Железный крест» (10 марта 1813 г.) в день рождения королевы Луизы, о которой в эти торжественные и тревожные дни все вспоминали с самым горячим чувством уважения и признательности — все остальные ордена на время войны были отменены.

Цвет образованной молодежи, не только прусской, но и общенемецкой, стал стекаться в полки волонтеров, из которых один, Люцовский, еще в феврале был набран и организован майором фон Люцов. В этом полку представителем современной образованной молодежи, посвятившей себя на службу отечеству, был известный немецкий поэт Теодор Кернер, сын того Кернера, которому Шиллер столь многим был обязан в наиболее тягостные минуты жизни.

Теодор Кернер в мундире Люцовского полка.

Гравюра с портрета кисти сестры Теодора Эммы Кернер, писанного после его смерти

Русские в Берлине

Около трех месяцев ушло на все эти приготовления; за это время народное движение успело окрепнуть и прочно обосноваться. Военные силы Пруссии стали собираться около четырех главных пунктов: в Восточной Пруссии, в Силезии, в Грауденце и Кольберге. Двинулись вперед и русские: корпус Витгенштейна направился к Одеру — легкие конные разъезды их, под командой Чернышева и Теттенборна, появились даже и в ближайших окрестностях Берлина. Некоторые из казачьих отрядов в конце февраля уже стали даже заглядывать и внутрь самого Берлина, появлялись внезапно на его улицах и захватили в плен несколько французских офицеров, прямо на квартирах. 2 марта авангард Витгенштейнова корпуса перешел через Одер. Французам в Берлине давно уже стало не по себе: перед их глазами толпы молодежи с веселым шумом и воинственными кликами уходили в Силезию — всюду кругом тлел огонь, готовый вспыхнуть, и они видели грозившую опасность гораздо яснее, нежели их император, все еще ослепленный своим высокомерием. Уже 4 марта стали они выступать из Берлина по направлению к Эльбе, Виттенбергу, Дрездену, и тотчас вслед за ними вступили в город казаки, так что даже и в самых улицах города дело дошло до рукопашной схватки между казаками и французами. 11 марта явился в Берлин Витгенштейн, 17 — Йорк (конечно, вполне оправданный королем и избавленный от всякой ответственности), во главе 18 000 отборного войска: прием, оказанный населением этому войску, был самый восторженный. Казалось, что и войско это, и сама столица, и вся страна как будто переродились.

Русские в Гамбурге

Предполагают, и не без основания, что быстрое движение на запад от Эльбы могло бы увенчаться большими успехами при том настроении, какое господствовало в здешних областях, да и вообще во всей Германии до самого Рейна, и страстно стремилось проявиться в действии. Но ни русские военные силы, ни только что собиравшиеся и организуемые прусские войска не могли быть двинуты для осуществления такого плана, да и вообще мудрено было требовать смелых военных предприятий в то время, о котором идет речь, не забывая при том же, что тут действовала коалиция, а не одно государство, направляемое непреклонной волей своего повелителя. Однако один из русских офицеров, полковник Теттенборн, успел выполнить очень смелый наезд в направлении к низовьям Эльбы. В марте, с двумя конными полками, он отбыл из Берлина, 15-го был уже в Лауенбурге, первом городе на рубеже Французской империи, и направился к Гамбургу, проехав через владения герцога Мекленбург-Шверинского, первого немецкого принца, отпавшего от Рейнского союза. Гамбург был уже покинут французским гарнизоном под командой генерала Карра-де-С.-Сир. Французы спешили очистить прибрежья Южной Эльбы, чуя недоброе и видя, что все население поголовно относится к ним с озлоблением, и уже без всякого страха. Как только гарнизон удалился из Гамбурга, французский муниципалитет был там свергнут. 18 марта в город вступили русские войска; затем в Любеке, Гарбурге, Люнебурге, Штаде — последовал подобный же переворот, и эти благоприятные условия могли бы способствовать упрочению положения союзников в этой весьма важной для них местности. Но в том-то и дело, что в эту пору подобное успешное предприятие легче было привести в исполнение, нежели добиться от него плодотворных результатов, а потому и этот важный успех закончился ничем, отчасти благодаря крайней нерешительности и косности местного торгового населения, отчасти и вследствие полного равнодушия, выказанного в данном случае Англией и Швецией, а более всего — вследствие плохой организации высшей военной власти в среде союзников. Что же касается Наполеона, то он отлично знал цену этого большого центра в низовьях Эльбы. Поэтому выступившие из Гамбурга войска опять к нему вернулись. Генерал Моран с отрядом в 2500 человек, принявшийся было за экзекуцию во вновь занятом им Люнебурге, потерпел, правда, поражение при столкновении с небольшим русско-прусским отрядом; но Наполеон тотчас же выслал новые подкрепления с Везеля, под командой двух суровейших исполнителей его воли — маршала Даву и генерала Вандамма, — которые в низовьях Везера подавили террором всякие попытки к восстанию, и Даву принял меры к тому, чтобы вновь овладеть Гамбургом, который тщетно ожидал помощи откуда бы то ни было.

Наполеон после катастрофы

Итак, общего восстания в Германии не произошло: России и Пруссии приходилось выносить всю тягость войны на своих плечах. Оборонительно-наступательный союз Пруссии со Швецией (22 апреля 1813 г.) не имел почти никакого значения; если бы хоть некоторая часть германской силы не была уже сплочена в Пруссии в некоторого рода государственный организм, то удар, нанесенный могуществу Наполеона в России, не оказался бы для него гибельным. Наполеон же, между тем, успел уже наилучшим образом воспользоваться теми громадными преимуществами, какие доставляло ему его единичное положение, его властная личность и привычка к рабскому повиновению, усвоенная его народом и его союзниками. Прежде всего — и этого нельзя не похвалить в нем — он принял такое положение и придал себе такую внешность, как будто перенесенное им страшное бедствие не в силах поколебать его могущество: и он действительно решился не делать никаких уступок: «Даже и в герцогстве Варшавском, — говорил он, — не отдам ни одной деревни!» 7 января 1813 года он отправил к своему тестю в Вену ноту, в такой степени лживую и высокомерную, что даже и на того она произвела действие, противоположное ожидаемому: «Ни одна из стран, внесенных по решению сената в состав Французской империи, — так писал Наполеон, — не может быть предметом переговоров ни с Россией, ни с Англией». Только с одной стороны он выказал нечто вроде уступчивости: 20 января он вступил в Фонтенебло в переговоры со своим пленником, папой Пием VII, и от него добился согласия на примирительный акт, нечто вроде нового конкордата, по которому папа принимал от него 2 000 000 франков ежегодной пенсии и избирал Авиньон резиденцией; до лучшего времени Наполеон прикинулся как бы примирившимся с папой, хотя папа (месяц спустя после того, как конкордат был обнародован уже как государственный закон) 13 февраля 1813 года вновь отказался от своей подписи, которую, по слабости человеческой, дал слишком поспешно. И еще раз, 11 января, по решению сената, в распоряжение императора были предоставлены последние силы государства, которое было страшно истощено войной в Испании и последним погромом в России; силы эти состояли из 100 000 человек первого призыва национальной гвардии, из 100 000 непризванных на службу в период 1809–1812 годов, и из 150 000 взятых в счет конскрипции следующего 1814 года. Хвастливый и подобострастный доклад его министра внутренних дел, Монталивэ, сообщил законодательному собранию, созванному ввиду различных иных соображений, обо всех постройках и сооружениях — мостах, каналах, церквах, какие были выполнены во Франции с 1804 года, и еще раз Наполеон, в то время, когда последовало объявление войны со стороны Пруссии, воспользовался возможностью обеспечить себя таким количеством человеческой силы, какое мог отнять у прошлого и будущего: еще 80 000 человек первого призыва национальной гвардии, и еще 90 000 человек остальной конскрипции 1814 года; из Испании, откуда ему не грозила никакая непосредственная опасность, откуда и нельзя было ожидать каких-либо решительных действий, он вызвал Сульта с 30 000 войска. При этом он не упустил случая выразить свое «полное удовольствие» по поводу отношений к нему всех его союзников.

Первые действия союзников

В этом смысле, однако, «полное удовольствие» едва ли уже было уместным. Австрия держалась нейтралитета, а Дания колебалась долго [16] и наконец осталась-таки в союзе с Францией; и только своими союзниками немцами, князьями Рейнского союза, Наполеон действительно мог быть доволен. Он постоянно говорил об английских агентах, которые будто бы старались распространить в соседних странах в народе дух возмущения против государей, и таким образом коснулся струны, которая болезненно звучала в сердцах разных трусливых правителей, живших не в ладу со своей совестью; и все те воззвания, которые исходили из лагеря союзников, объявляя во всеобщее сведение о поголовном вооружении народа в Пруссии, о ландвере и ландштурме, должны были как нельзя более способствовать удержанию в союзе с Францией людей, подобных королю Фридриху Вюртембергскому. Но все же на юге и западе Германии союзники могли встретить более или менее сильные симпатии и несколько мужественных и патриотично настроенных людей, которые способны были оказать поддержку правому делу. Но прежде всего им предстояло иметь дело с Саксонией. Король Фридрих Август Саксонский, безупречный со стороны своей частной жизни, даже и понятия не имел о собственном достоинстве немецкого принца: 25 февраля 1813 года он просто бежал, захватив с собой все, что мог, из Дрездена в Плауен и предоставил всю страну в управление правительственной комиссии; не довольствуясь этим, в апреле он переселился далее — в Регенсбург и затем, наконец, на австрийскую территорию, в Прагу. Таким образом, Саксония была предоставлена в полное распоряжение союзников как военная добыча. Вице-король италийский с тех пор, как Мюрат вернулся в королевство Неаполитанское, явился во главе наполеоновых сил в Северной Германии; со всеми находившимися в его распоряжении войсками он вынужден был отступить к Эльбе, и в половине марта крайними пунктами его расположения являлись: на севере — Магдебург, на юге — Дрезден; 13 марта сюда подоспел и Даву. Он не овладел городом и, ввиду наступления более значительных сил неприятеля, приказав взорвать половину Эльбского моста, отступил к низовьям Эльбы. Русские и пруссаки, Винцингероде и Блюхер, вступили в город. Надежда на то, что вся страна тотчас же примкнет к ним, не оправдалась. Генерал Тильман, в Торгау, которого Штейн и Бойен побуждали подать всем пример сдачей крепости, не решился на этот шаг и отвечал им: «Я не генерал Йорк!» Со своей стороны и союзники, принятые населением с изъявлением радости, были слишком осторожны для того, чтобы прямо взять страну в свои руки и вынудить ее к принятию известного решения. На некоторое время они удовольствовались тем предложением нейтралитета, с которым Фридрих Август обратился к ним из Австрии, и этот нейтралитет длился как раз до тех пор, пока Наполеон, лучше союзников умевший управиться с подобными характерами, не подчинил его вновь своей власти. 24 апреля главные силы союзников, под начальством Кутузова, наконец появились на берегах Эльбы; и в тот же день Наполеон выехал из Майнца, чтобы ближе ознакомиться с положением своих противников на Эльбе. Позиция французских военных сил именно определялась течением этой реки, от ее истока и до устья; поэтому театром первых, весьма замедленных военных действий, должна была неизбежно явиться Саксония.

Битва при Люцене, 1813 г.

Когда Наполеон соединился со стоявшим на западе от Эльбы войском, то в его распоряжении было всего около 130 000 войска, в том числе было очень много рекрутов, и отчасти даже очень юного возраста. [17]

Тем временем в армии союзников произошла важная перемена: умер Кутузов и на его место заступил Витгенштейн. Несмотря на то, что союзная армия едва равнялась 90 000 чел., было принято мужественное решение сразиться немедленно, хотя и знали, что у неприятеля и артиллерия сильнее, и конницы больше. Двигаясь по направлению от Вейсенфельса к Лейпцигу, союзники вошли в соприкосновение с правым крылом неприятеля, атаковали его — и так 2 мая 1813 года к югу от дороги из Вейсенфельса в Лейпциг завязалось первое большое сражение в эту кампанию — при Люцене. Нападение произведено было в 1 час пополудни, и действительно было для Наполеона неожиданностью. Битва сосредоточилась главным образом около позиции, которую образовали четыре деревни: Кая, Рана, Гросс-Гёршен и Клейн-Гёршен; несмотря на некоторое несогласование в действиях союзников, битва велась мужественно и храбро. Около 7 часов вечера Наполеон успел собрать все свои силы, отбить у союзников три деревни из четырех вышеупомянутых, и только в Гросс-Гёршене еще держались пруссаки до наступления ночи. Потери равнялись 10 000 убитыми и ранеными (в том числе 8000 пруссаков, 2000 русских); не меньше того был урон и у неприятеля, который, к тому же, не приобрел никаких трофеев. Но перевес сил был слишком велик на стороне французов, и возобновление битвы на следующий день оказалось бы слишком рискованным: решено было отступить, и отступление произведено в большом порядке… Но линия Эльбы была утрачена.

Генерал-фельдмаршал, светлейший князь Петр Христофорович Витгенштейн

Генерал от кавалерии, граф Леонтий Леонтьевич Беннигсен

Отступление союзников

Это вынужденное отступление было все же большим несчастьем. Наполеон, отлично сознававший моральное значение первой победы, не щадил себя в этой битве и подвергался большой опасности — и он остался победителем. Он тотчас же воспользовался своей победой для подъема общественного настроения во Франции: «Moniteur» возвестил о победе, одержанной над 120-тысячной армией союзников, о 30 000 убитых и 5000 пленных; с другой стороны, в приказе по войскам, он старался представить союзные войска в самых непривлекательных красках. «Они пришли в нашу землю — и во главе их все, что нашлось в Германии, Франции и Италии всякого отребья и дезертиров, пришли проповедывать возмущение и анархию, внушать всем преступнейшие стремления…» Самый порыв народного негодования, возбужденный его жестокостями, он называл «бунтом всякой сволочи» (mouvement de la canaille). Однако первая неудача не подавила воспрянувшего патриотического духа ни в Пруссии, ни в иных местах, где он проявился. В утешение себе рассказывали, что серьезно рассчитывали на возможность продолжения битвы на следующий день; что Наполеон еще ни в одной битве не приобрел так мало трофеев, как в этой, хотя и пролил немало крови; что само решение перейти к отступлению вызвано было не поражением, а совершенно основательными тактическими поводами — предвиделось-де, что на следующий день перевес в силах противника будет слишком значителен; наконец ссылались даже на то, будто у русских не хватило воинских снарядов. Как бы в восполнение понесенной неудачи, к общему удовольствию, явилось известие о том, что генерал Брюлов, с 5-тысячным отрядом, выдержал упорный бой с французами, которых вытеснил из Галле, взял 400 человек в плен и пополнил весьма несовершенное обмундирование и вооружение своих людей из французских запасов. Но рядом с этой доброй вестью явилась и недобрая: Клейст вынужден был отступить из Лейпцига ввиду значительного перевеса в силах наступавшего неприятеля. Но отступление главной союзной армии за Эльбу, прикрываемое сильной кавалерией, совершилось в порядке и беспрепятственно.

Битва при Вауцене

К Наполеону с этой первой победой вернулась часть его прежнего обаяния, и он задумал испытать его силу прежде всего на короле Саксонском. Саксонский нейтралитет нимало не стеснял его: он выдал грозный приказ — дал всего-навсего несколько часов на размышление — и король Саксонский вновь явился союзником Франции. Ворота Торгау открылись перед французами, и 12 000 саксонцев увеличили собой состав французской армии; и 12 мая Фридрих Август пережил то, что для других людей показалось бы стыдом: он вынужден был, возвращаясь в свою столицу, проезжать между шпалерами французских войск. И никто не знал, в какую сторону направит теперь Наполеон свои силы; в течение некоторого времени можно было даже опасаться, что он ударит на Берлин.

Неудачное сражение внесло некоторую рознь и вселило неудовольствие в среду русских и прусских генералов; но все это вскоре уладилось. В союзном лагере, в котором (не всегда на пользу военных действий) находились оба монарха, и Александр, и Фридрих Вильгельм, было решено держаться поближе к Австрии, которую все еще надеялись перетянуть на сторону доброго дела, и, сверх того, решились дать еще сражение, чтобы доказать всему свету, что ни сила, ни мужество не ослабели из-за одного проигранного сражения. Союзное войско заняло крепкую позицию в окрестностях Бауцена, на правом берегу Шпрее. И эта битва, замедленная на два дня (20–21 мая), когда ее следовало бы именно дать двумя днями ранее (18-го или 19-го), когда еще на стороне Наполеона не было такого существенного перевеса в силах, и эта битва была также проиграна союзниками. Вместо того, чтобы напасть самим — они ожидали нападения. После полудня, 20-го, французы, несмотря на встреченный ими мужественный отпор, переправились через Шпрее; однако на военном совете союзников, собравшемся в тот же день поздно вечером, решено было продолжать битву. И вот ранним утром 21-го она вновь возобновилась. Наполеону удалось обмануть союзников тем, что он произвел ложную атаку на левое крыло, состоявшее из русских войск, а сам между тем направил маршала Нея (посланного на Берлин и возвращенного с дороги) в обход правого крыла союзников. Так оно и произошло: Ней, введя свои войска в дело с 9 часов утра, стал теснить более и более слабое правое крыло, которым командовал Барклай, но Блюхер все же держался в центре, на Креквицских высотах; когда наконец на правом крыле деревня Прейтиц перешла в руки неприятеля, Наполеон направил все силы против центра. В 3 часа маршал Удино, теснимый русскими на правом крыле французов, прислал к Наполеону просить подкреплений, но тот велел ему сказать, что битва уже выиграна. И он был прав. Именно в это время, между 3–4 часами, в главной квартире должны были решиться прекратить битву, чтобы не понести полного поражения: силы французов равнялись уже 130 000 против 96 000 союзных войск. Битва была прекращена и отступление опять-таки совершено в образцовом порядке. И на этот раз было еще больше утешительных поводов к тому, чтобы объяснить и ослабить значение неудачи. Урон неприятеля, который в этот день должен был одолевать крепкую позицию, был гораздо более значителен, нежели урон союзников: 25 000 против 15 000. За Наполеоном осталось только поле битвы. И надо сказать правду, что сам Наполеон был поражен упорством сопротивления, которое встретил. «Что же это значит? После такой бойни никаких результатов, никаких пленных?» — и он на этот раз употребил все зависевшие от него усилия, чтобы этих результатов достигнуть, чтобы их увеличить. Он сам руководил преследованием; но французы всюду встречали самый решительный отпор: и в первый же день он лишился старейшего и испытаннейшего своего товарища, Дюрока, которого почти можно было назвать другом Наполеона, если только он вообще был доступен этому чувству. «Эти люди мне и человека не оставят!» — сказал Наполеон с досадой, узнав о ничтожных результатах преследования, которое наконец 23 мая было прекращено. Вскоре после того, 26 мая, Блюхеру, руководившему отступлением на правом крыле, удалось заманить часть корпуса Лоринстона, между Лигницем и Гайнау, в засаду: в результате получилось то, что дивизия Мэзона потеряла 400 чел. ранеными и убитыми, 400 пленными и лишилась 18 орудий.

Дальнейшее отступление

Но тем не менее положение было весьма серьезное. «Все идет точно так же, как после Иенской битвы», — заметил мрачно настроенный прусский король во время отступления. Две битвы были проиграны, и только еще незначительная часть прусской территории оставалась не занятой; русские открыто говорили о том, что отступить придется может быть даже и в Польшу… Войска были сосредоточены при Швейднице, следовательно еще южнее, еще ближе к Австрии; но решиться на третью битву при данных условиях, как на том настаивали Гнейзенау и пруссаки, было бы неблагоразумным, и новый главнокомандующий русской армией, Барклай-де-Толли, прямо восстал против подобного предположения. Что бы случилось, если бы действительно пришлось отступить еще далее, не трудно было предвидеть: тяжко и ужасно отозвался бы на народе такой исход войны, после пережитого им благородного и прекрасного подъема духа. Ложь и насилие восторжествовали бы! Никогда еще Германия не переживала таких ужасных дней, как эти майские дни 1813 года!

Перемирие

И вдруг явилась надежда на спасение, сам неприятель предложил перемирие. Наполеон, желая внести рознь в отношения между Россией и Пруссией, предложил это перемирие Александру, который, однако, отказался от всяких сепаратных переговоров; тогда договор о перемирии между французами и союзниками был заключен 4 июня в Пойшвице. Оно должно было продолжаться до 20 июля и еще 6 дней после этого срока; проведены были демаркационные линии, в которые войска обеих сторон должны были вступить до 12 июня. Гарнизонам, которые французы продолжали держать в крепостях на Висле и Одере, — в Штеттине, Кюстрине, Данциге, Модлине, Замосце, — провиант должен был доставляться в пятидневные сроки.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Перемирие. Австрия присоединяется к коалиции. Битвы при Гроссберене, Кацбахе, Дрездене, Кульме, Депневице. Военные действия с начала сентября до середины октября. Битва народов под Лейпцигом

Общее положение

Это перемирие (которое сам Наполеон впоследствии считал величайшей своей ошибкой) было вызвано необходимостью дать передохнуть его войскам, свыкнуться с их положением — организоваться. От зоркого взгляда Наполеона не скрылось то, что хотя эти войска в течение первых 6 недель кампании прекрасно проявили себя и дрались храбро, но им все же недоставало еще многих и важных качеств настоящего солдата, и что они в этом смысле не могли равняться с теми, которые погибли в походе 1812 года. Однако он думал или мог думать, что при его энергии, благодаря которой принимаемые им решения и действия происходили во много раз быстрее, чем в коалиции, этот краткий отдых даст ему возможность в такой степени усовершенствовать свои вооруженные силы, что он будет в состоянии не только противостоять всем возможным случайностям (даже если Австрия перейдет на сторону его противников), но и преодолеть их. Наполеон не был против заключения мирного договора, если бы можно было его заключить, не пожертвовав ничем существенным, на что ему давали право надеяться две одержанные им победы. Временами выпадали такие моменты, когда он не скрывал от себя то важное условие, что сам характер борьбы существенно изменился, и что положение его уже вызывало некоторые опасения; но, в общем, он смотрел на сложившееся положение оптимистически, и гибельное высокомерие его еще нимало не было поколеблено.

Гамбург вновь в руках французов

Именно такого мира, который бы все оставил так, как есть, более всего и опасались в Пруссии, и потому известие о перемирии породило всюду негодование и тревогу. К этому еще добавилась печальная весть о том, что Гамбург опять попал в руки французов. Произошло это, очевидно, вследствие упущения со стороны союзников и следующим образом: датчане, предполагая присоединиться к союзникам, в их интересах, заняли город своими войсками, но тотчас же его покинули, как только датскому правительству стало известно, что Норвегия уже обещана Швеции. Вместе с тем Дания перешла на сторону Франции. Однако оказалось, что шведский кронпринц Карл Иоанн (бывший маршал Бернадот) вовсе не был расположен что-либо предпринимать в интересах города Гамбурга, а тем более подвергать себя ради него какой-либо опасности.

27 мая Теттенборн выступил из города и город был потерян для союзников. Сначала в него вернулись датчане, уже в качестве союзников Франции, а после их ухода вступили французы под командованием Даву и Вандамма и развернули жестокие репрессии. Начались расстрелы, изгнания, контрибуции, всякого рода вымогательства — на все это и у обоих военачальников были в изобилии запасены бланки с подписью самого Наполеона. Не менее печален был и другой случай — нападение, которому подвергся партизанский отряд майора Люцова около Китцена (близ Люцена). Наполеон был особенно озлоблен против этих партизанских отрядов, которые действительно наносили ему значительный урон, отбивая орудия, транспорты с провиантом, пленением офицеров и т. д. Майора Люцова укоряют в том, что он, за неимением достоверных сведений, слишком медленно подвигался к демаркационным линиям, определенным на время перемирия; а рассчитывать на какое-либо снисхождение со стороны неприятеля было более чем странно.

Отряд французов в 4000 человек неожиданно напал на полк Люцова, насчитывавшего 400 человек и 300 из них разом положил на месте; остальные (в том числе Люцов, и раненый Теодор Кернер) успели спастись. В числе нападавших на люцовский полк были, увы, и вюртембергцы. Но зато в тот самый день, когда перемирие окончилось, произошла стычка между французским корпусом Удино и прусским отрядом, заграждавшим дорогу в Берлин, и французы вынуждены были отступить, причем отбитые у французов несколько сот ружей весьма кстати пошли на вооружение испытывавшего нехватку оружия прусского ландвера.

Вооруженные силы сторон

Именно это — приведение в порядок своих армий — делало перемирие для союзников совершенно необходимым. Более того, было полное основание надеяться, что если попытки заключения мира будут отвергнуты Наполеоном, то Австрия, вероятно, склонится на сторону коалиций, и тем самым значительно будут увеличены шансы на успех у союзников.

Австрия

И действительно, Австрия в силу сложившихся обстоятельств была выдвинута на передний план: теперь она вынуждена была действовать. Наступил момент, когда уже ни трусость, ни косность, ни самое изощренное коварство не могли более удержать Австрию от необходимости принять определенное решение, в котором, собственно говоря, не было даже и выбора. В последнее время пытались на разные лады, разными умными доводами объяснить и оправдать политику Австрии, проводимую на протяжении первых пяти месяцев этого года в особенности потому, что эта политика — по крайней мере по отношению к Австрии — привела к некоторому благоприятному результату; но такое оптимистическое воззрение — увы! — не выдерживает строгой критики.

Франц I, австрийский император. Гравюра работы Ф. К. Тилькера с портрета кисти П. Г. Стембуки

В Австрии, как и везде в Европе, все государственные, придворные и общественные деятели были настолько поражены исходом похода в Россию, что им прежде всего пришлось серьезно задуматься; однако ни о каком смелом шаге, ни о каком порыве мужества или хотя бы озлобления против человека, который трижды унизил Австрию, разрушил ее значение в Германской империи и захватил почти треть ее владений, в правящих кругах, в непосредственной близости к императору Иосифу и его первому советнику, графу Меттерниху, не было и речи. Им и в голову не приходили те «возвышенные упования», которые подняли прусский народ и жителей некоторых других немецких областей на борьбу за родину и ее благо. Один из ученых знатоков истории изображает нам императора Иосифа (в смысле описания его характера), как «смесь твердости и слабости, честности и лживости, здравого смысла и самой обыденной близорукости, честолюбия и равнодушия, большого знания мелочей и самого элементарного неведения». В целом, по общему складу характера, он напоминал одного из своих предков, Фридриха III Габсбурга, жившего в XV столетии и оставившего по себе весьма недобрую и нелестную память. Министр же его, истый царедворец, более хитрый, чем умный, рано ко всему охладевший вследствие распутной жизни, совершенно свободный от всяких возвышенных воззрений на все окружающее, весьма ленивый к работе, жил, как говорится, одним днем, а его главная забота состояла в том, как бы сохранить за собой то положение, которое он умел для себя сделать и приятным, и удобным.

Клеменс Меттерних

Положение Австрии вследствие поражения, понесенного армией Наполеона в России, быстро и в значительной степени улучшилось. В ответе на известное письмо Наполеона от 7 января 1813 года речь шла об отношениях Франции к Австрии опять в таком тоне, какой подобает диалогу двух равносильных держав. В нем говорилось, между прочим, что все вожделения Австрии направлены к восстановлению мира. Можно, пожалуй, предположить, что австрийское правительство, в данном случае, играло только тонко рассчитанную роль, и сам Меттерних, впоследствии выдававший себя за человека, безошибочно угадывавшего будущее, в своих мемуарах старается всех убедить, что он уже тогда свой способ действий основывал на близком знании характера Наполеона, в чем, по его словам, он, будто бы, и не ошибся. Но чем больше мы вглядываемся в подробности австрийской политики в эти 5 первых месяцев 1813 года, тем отчетливее понимаем, что ей возможно дать только одно объяснение: люди, руководившие Австрией, сами не знали, чего хотели, хотя общее положение дел в сущности было совсем немногосложно. Едва ли может подлежать сомнению то, что Наполеон легко мог бы купить австрийскую дружбу, предложив за нее хорошую подачку; но он был настолько неосторожен, что подобной подачки не предложил, и, помимо своего письма от 7 января, в котором не допускал со своей стороны никакой серьезной жертвы ради сохранения мира, еще сослался в своем отношении к Австрии на трактат 1812 года, т. е. на такой договор, который, по справедливому заключению Меттерниха, вовсе не мог согласоваться с положением великой державы.

В Вене смотрели не без тревоги на взрыв народного сознания в Пруссии; при этом, чтобы отвести глаза французскому посланнику, приходилось даже прикидываться, будто бы опасаются слишком большого возрастания русского могущества, против которого, однако, не принимали никаких мер и сидели сложа руки… Но все это не может еще служить достаточным объяснением колебаний Австрии. Притом же никак нельзя допустить, чтобы она выжидала того момента борьбы, когда оба противника достаточно ослабнут, чтобы затем обоим им объявить свою волю, подкрепленную прибереженными и сосредоточенными в Австрии силами: такая политика при подобной мировой борьбе представлялась бы очень опасной. И если только император Франц и Меттерних руководствовались хоть какой-нибудь идеей, то разве что — вынудить Наполеона к заключению мира путем кое-каких пожертвований, притом такого мира, который бы мог хоть сколько-нибудь улучшить общее положение Европы, и добиться этого, если возможно, даже не извлекая меча из ножен, что для народов Австрии, как и для императора австрийского и его министра, в данную минуту было наиболее удобным. И вот этой своей расслабляющей политикой они благополучно уже добились того, что Наполеону оставалось только выиграть еще одно сражение, чтобы вновь восстановить свое господство над всей Европой, в том числе и над Австрией. Таким образом наступил момент, когда Австрии пришлось стряхнуть с себя трусость и лень, и обратиться к действию.

Наполеон и Меттерних

Мы можем опустить без ущерба для нашего изложения те отдельные стадии, через которые чрезвычайно медленно эта политика переходила от союза с Наполеоном при тайно поддерживаемых отношениях с Россией и Пруссией — к ходатайству (entremise) в пользу мира, затем к вмешательству в пользу мира и посредничеству, затем к вооруженному нейтралитету и к вооруженному посредничеству и, наконец, к войне. Можем только мимоходом упомянуть о визитах Шварценберга в Париж (в феврале), Вейссенберга в Лондон, Лебцельтерна в Калиш, о переговорах Меттерниха с прусским послом Гумбольдтом, с французским посланником Отто, а затем Нарбонном… Несомненной заслугой Наполеона было то, что он наконец заставил эту политику высказаться: его посланник, Нарбонн, еще 21 апреля 1813 года имел наивность передать австрийскому правительству ноту, в которой Наполеон настаивал на соблюдении Австрией мартовского договора 1812 года.

В период между Люценским и Бауценским сражениями, 16 мая явился к Наполеону граф Бубна, а в то же время известный деятель 1809 года, граф Филипп Стадион, был послан в союзный лагерь: Наполеону были сделаны в дружественной форме весьма приемлемые для него предложения. Мир представлялся возможным при очень умеренных уступках — речь шла о Варшаве, Иллирии, захваченных областей на Эльбе, некотором увеличении территории Пруссии и т. п. Это привело только к тому, что Наполеон оскорбился и сделал попытку завязать отношения с Россией: но в русский лагерь посланник Наполеона не был допущен и последовала вторая битва, а за ней и перемирие.

Это перемирие для Наполеона имело бы только в том случае некоторую пользу, если бы за ним последовал мир, и вот именно этого-то в Германии более всего и опасались. Но Наполеон был так неосторожен и так высокомерен, что не принял мира, предлагаемого ему на весьма умеренных условиях. Тогда последовало, 28 июня, личное свидание Меттерниха с Наполеоном: Меттерних специально приехал в Дрезден для переговоров с Наполеоном. Переговоры проходили с глазу на глаз, а потому о них никто ничего не знает, кроме того, что Меттерних, много лет спустя, счел возможным сообщить. О значении этих переговоров можно судить по тому, что свидание продолжалось 9 часов подряд, и когда Меттерних вышел из кабинета Наполеона и генералы в приемной обратились к нему с тревожным вопросом — «Мир или война?» — тот не смог сдержаться, и впечатление, вынесенное из беседы с Наполеоном, выразил в словах: «Клянусь вам честью, что у вашего государя ум зашел за разум!»

Рейхенбахский договор: распад мирного конгресса

За день до этого граф Стадион в Рейхенбахе подписал договор с союзниками, по которому Австрия также присоединялась к Калишскому союзу. В Рейхенбахе же заключены были: 14 июля — между Пруссией и Англией, а 15-го — между Англией и Россией — союзные и субсидиальные договоры. Стороны решили сообща поставить Наполеону следующие условия: упразднение герцогства Варшавского и разделение его территории между тремя державами, участвовавшими в разделе Польши; возвращение Данцига территориально увеличенной Пруссии, вывод войск из прусских и польских крепостей; возвращение иллирийских провинций Австрии, восстановление Ганзейских городов в их правах, возвращение Ганновера Англии, упразднение Рейнского союза, уступка областей, которыми владели в Германии французские принцы; но последние три условия были поставлены только так, на всякий случай; Австрия удовольствовалась бы и более скромными требованиями, лишь бы только он быстро и решительно их принял.

Все окружение Наполеона были расположено в пользу этих условий; его генералы, которых он обогатил и которые еще более разбогатели на его службе, тяготились войной, которая не давала им возможности пользоваться своими богатствами; более того, приближенным Наполеона было известно (с 29 июня), какой дурной оборот приняли дела в Испании. Самые преданные слуги Наполеона советовали ему принять предлагаемые условия; для дальнейших переговоров между Меттернихом и Марэ (наполеоновским министром иностранных дел) был открыт в Праге, 12 июля, конгресс. Но на этом конгрессе дело не клеилось; ни союзники, Пруссия и Россия, ни французские уполномоченные, когда они наконец прибыли на конгресс — не проявили особенного усердия к заключению мира. И едва только успели обе стороны договориться между собой о формальной стороне переговоров, как уже наступил срок перемирия. Еще раз попытался Наполеон добиться непосредственного соглашения сначала с Россией, а потом с Австрией, т. е., другими словами — порвать связь между союзниками; но никто из них не поддался на эту уловку — со стороны Австрии последовал ультиматум, по которому предлагалось принять условия в 24 часа, так как перемирие уже истекало. 24 часа миновали — ответа не было; в полночь с 10 на И августа перемирие окончилось и тотчас же сигнальные огни, запылавшие всюду на горах, возвестили войскам, что война должна начаться вновь. В ответе Наполеона, полученном на следующий день, он требовал еще и Данцига и Триеста, а границей Рейнского союза определил Одер.

Возобновление войны

Наполеон предполагал, что сил его будет вполне достаточно для того, чтобы восторжествовать над коалицией даже и в том случае, если к ней примкнет Австрия, и предположения его нельзя было назвать химерическими. На примере Фридриха Великого мы знаем, насколько велики бывают преимущества одной только твердой воли над многоголовой коалицией, и эта последняя борьба с Наполеоном, в дальнейшем своем развитии, еще должна будет нам показать, какие происки, ошибки, случайности, полупредательства и даже откровенные предательства оказываются возможны в коалиционном ведении войны. Но все же Наполеон не в полной мере сознавал опасность этой войны, в которой против него совместно действовали два злейших его врага — национализм и легитимизм. Он делал вид, будто не придает никакого значения национализму, а между тем, на деле он должен был испытать на себе всю страшную его силу, а о легитимизме, побуждавшем все, что только было старого и знатного в Европе, от папы и до последнего дворянина, к инстинктивной борьбе против него, как представителя революции, как выскочки-плебея, как сына корсиканского адвоката, — об этом он, по-видимому, даже и не помышлял и не имел ни малейшего представления.

Бонапарт сумел воспользоваться сроком перемирия в полной мере и при возобновлении военных действий, с 11 августа, большой разницы в силах воюющих сторон заметно не было. Однако русские и пруссаки также не теряли этого времени даром. Пруссия более, чем когда-либо за последнее время, напоминала собой большой военный лагерь: около 100 000 человек ландвера было наготове, и весьма важно было то, что настроение всей германской нации (даже в областях, еще бывших под гнетом чужеземного владычества) было, по отношению к союзникам, самое благоприятное. Это настроение впервые нашло себе отклик и в литературе того времени — в творениях Теодора Кернера, Э. М. Арндта, Макса фон Шенкендорфа, а также поэтов: Фридриха Рюкерта, Людвига Уланда и множества других, не столь выдающихся, но не менее проникнутых патриотизмом. Горько подумать, что тогда величайший из немцев-писателей, гениальный Гёте, один продемонстрировал полное равнодушие к этому настроению, держался от него в стороне, и в этот период обновления немецкой жизни находил возможность придерживаться воззрений предшествующего периода — чего-то среднего между космополитизмом и филистерством.

Трахенбергский план войны. Вооруженные силы сторон

Военные силы союзников возрастали, хотя и постепенно, однако, до значительных размеров: 270 000 пруссаков, 260 000 австрийцев, 250 000 русских и 20 000 шведов. Будущий план войны уже с начала перемирия был предметом общих обсуждений, в которых заочно своими советами принимал участие и Герхард Иоганн Шарнхорст, раненый при Бауцене и потому еще прикованный к постели в Праге. К сожалению, этот полезный деятель не мог долее нести службу на благо общему делу: он скончался в Праге 28 июня — в тот самый день, когда Меттерних из продолжительной беседы с Наполеоном вынес убеждение, что следует перейти на сторону союзников. На съезде в Трахенберге, в Силезии, на котором присутствовал и шведский кронпринц, план военных действий был окончательно утвержден. Он был хоть и не очень смелым, однако разумным, и как нельзя лучше соответствовал условиям общего положения и возможностям коалиционного ведения войны.

Герхард Иоганн Шарнхорст. Гравюра с портрета кисти Бури

Силы союзников были разделены на три армии, в состав которых преднамеренно были введены контингенты различных национальностей: 1) Богемскую армию, или главную, под главным командованием австрийского фельдмаршала князя Шварценберга (287 000 русских, пруссаков и австрийцев при 700 орудиях); 2) Силезскую (95 000 человек при 356 орудиях), состоящую из русских и пруссаков, под командованием прусского генерала Блюхера; 3) Северную (154 000 пруссаков, русских, шведов и других при 387 орудиях), которой, отчасти по настоянию России, предводительствовал шведский кронпринц, впоследствии немало навредивший общему делу союзников.

Все эти три армии должны были действовать наступательно, но так как Наполеон со своей 400-тысячной армией господствовал над всем течением Эльбы, от истока до устья, занимая центр круга, и таким образом имел на своей стороне «преимущества внутренних линий», — как говорят военные специалисты, — то союзникам так и должно было действовать, чтобы та армия, против которой бы Наполеон обратился со своими главными силами, отступила перед ним и тем самым дала возможность двум другим продвинуться вперед; летучим же отрядам, которых у них было немало, выпадала на долю такая задача: постоянно угрожать связи между отдельными частями неприятельской армии, действовать в ее тылу, и тем самым еще более усиливать то чувство опасности, которое, несомненно, и без того уже существовало в рядах французов, так как они, по большей части, были физически слабее войск союзников, а войска Рейнского союза назвать надежными было бы слишком опрометчиво.

Битва при Гроссберене

Слабейшей, и в то же время для Наполеона наиболее опасной частью союзной армии, была армия северная: опаснейшей потому, что в Берлине и старопрусских областях был главный очаг и центр настоящей национальной войны; слабейшей потому, что эта армия подчинена была, как главнокомандующему, шведскому кронпринцу, который не отличался ни деятельностью, ни особенным усердием в отношение общего дела союзников.

Против этой армии Наполеон и направил свой первый удар. С 70-тысячной армией, состоявшей из итальянских, вюртембергских, саксонских, вюрцбургских, вестфальских и баварских войск, союзная армия была достаточно сильна для того, чтобы и она могла перейти в наступление, но кронпринц об этом и не подумал, и даже тогда, когда Удино находился уже всего в 6 часах перехода от Берлина, кронпринц делал все от него зависящее, чтобы избежать победы. Он полагал или делал вид, что так полагает, что на него наступает сам Наполеон с главными силами, и готов был уже уступить неприятелю Берлин, если бы только это было в его власти. Он даже имел неосторожность в присутствии подчиненных ему прусских генералов, выразиться так: «Берлин! Ну, что такое Берлин? — не такой же ли город, как и другие?»

Граф М. И. Платов

Но это не помешало генералу Бюлову вступить в битву с армией Удино (23 августа после полудня) при Гроссберене, в пяти часах перехода на юг от Берлина, и нанести неприятелю поражение. Урон французов составил 3000 или 4000 человек, в том числе 1500 пленных; при этом потеряно было 14 орудий и 2000 ружей. Потери прусской армии составили 150 человек убитыми и 900 — ранеными (в том числе только 7 шведов!). Для полноты картины отношений, существовавших в коалиционной армии, не мешает отметить, что даже это первое удачное дело привело к пререканиям между начальствующими лицами. Кронпринц оказался почему-то недоволен действиями Бюлова и несколько иначе изложил ход самого дела в бюллетене. Бюлов воспылал гневом и представил свое опровержение донесения о битве; но прусская военная цензура не допустила его публикации. Бюлов довольствовался тем, что сослался «на 40 000 свидетелей», но из-за этих пререканий кронприц не захотел последовать его доброму совету — немедленно преследовать потерпевшего поражение врага и перейти к активному наступлению.

Генерал-лейтенант прусской армии В. фон Бюлов (фон Денневиц). Гравюра работы фон Боллингера с портрета кисти Дэлинга

Стычка у Гагельсберга

26 августа, вслед за победой при Гроссберене, произошла не менее удачная стычка у Гагельсберга. Генерал Жирар двинулся из Магдебурга на поддержку задуманных маршалом Удино военных операций: Жирар намеревался тревожить правый фланг северной армии союзников, однако, оттеснив шесть батальонов и несколько эскадронов под командованием генерала Путлица, Жирар остановился, узнав о неудаче, которой закончилось движение, предпринятое маршалом Удино. Тем временем часть корпуса Тауенциена зашла ему в тыл и отрезала от Магдебурга: 27-го числа произошла кровопролитная стычка, и только благодаря ночной темноте остатки жираровского отряда спаслись от полного уничтожения. Битва была жаркой. С той и с другой стороны совсем еще молодые солдаты, почти не нюхавшие пороха, дрались с большим ожесточением, действуя более прикладами, нежели штыками: грудами неприятельских тел была завалена вся ограда деревни Гагельсберг.

Не особенно удачной оказалась ловкая операция, которой Даву должен был поддержать удар главных сил, направленный против Берлина. И Даву действовал здесь, как и большая часть наполеоновских полководцев, гораздо бесхитростнее, нежели в былое время: он отступил при первых неблагоприятных известиях, довольствовавшись небольшими и совершенно бесплодными стычками. Здесь с немецкой стороны действовал и легкий кавалерийский отряд люцовцев, и в одной из только что упомянутых стычек близ Гадебуша, в западном Мекленбурге, 26 августа пал Теодор Кернер, став жертвой своей пылкой, необузданной отваги. Таким образом, начало военных действий на этот раз нельзя было назвать неблагоприятным, и события быстро следовали одно за другим. В это же время, в двух других местах произошли два решительных сражения: одно весьма удачное, а другое — как бы в противовес ему — крайне неудачное по своим результатам.

Во главе командования Силезской армией, восточной из трех союзных, стоял Гебхард Лебрехт фон Блюхер (род. в декабре 1742 г.), с именем которого мы встретились впервые в несчастный 1807 год. Находясь на службе при Фридрихе Великом, он за какой-то проступок на службе был обойден при повышении чинов и тотчас же потребовал отставки (1773 г.): «Ротмистр фон Блюхер может убираться к черту!» — гласил лаконичный ответ Фридриха. Блюхер поселился в деревне, занялся сельским хозяйством и посвятил себя домашней и семейной жизни, но он чувствовал, что был отвергнут от своего истинного призвания, к которому имел возможность вернуться только после смерти Фридриха II. Он обратил на себя внимание, как смелый кавалерист и весьма разумный военачальник; в несчастный год общего погрома Пруссии, он оказался одним из немногих, сумевших поддержать честь прусской армии, и дальновидный Шарнхорст понял, что это был именно тот настоящий полководец, который нужен для ведения всенародной войны.

Князь Гебхард Ледрехт фон Блюхер фон Вальштатт. Гравюра с портрета того времени

Действительно, этот 70-летний старец величавой и воинственной наружности, полный сил и юношеского пыла и юношеской ненависти к французам, мог быть назван истинным представителем всенародного воинственного воодушевления. Это был неученый, но настоящий солдат; он знал толк в войне, и все хвалили его быстрый и острый взгляд: важнее же всего было то, что он не боялся никакого врага, даже самого Наполеона, перед которым техники войны и всякие генералы-дипломаты отступали с почтением. Он не походил ни на кого из современных ему выхолощенных общественных деятелей и его энергичные, но удивительно своеобразные, хотя и полуграмотные письма очень напоминают своим слогом и оборотами письма Фридриха Великого. Йорк, недоброжелательно относившийся ко всем военным деятелям, которые не могли с ним равняться в образованности и в глубоком знании военного искусства, утверждал, что Блюхер обязан своей популярностью случайности, и что эта популярность вовсе не соответствует его природным способностям. Когда же Шарнхорста стали предостерегать относительно разных чудачеств и выходок Блюхера, он возразил с необычайной горячностью: «Ну так что же? Он должен быть главнокомандующим, хотя бы у него сто чудачеств в голове было!» И он был прав; Блюхер пришелся всем по вкусу — даже русский солдат относится к нему одобрительно; а все его недостатки восполнялись начальником его генерального штаба генералом Гнейзенау, который вместе с Бюловым может быть назван одним из способнейших военачальников в союзной армии.

Граф Нейдгард фон Гнейзенау. Гравюра с портрета кисти Каролины фон Ридэзель

Гнейзенау служил отличным дополнением Блюхеру. Блюхер не без досады видел себя обреченным на оборонительный способ ведения военных действий, на основании трахенбергского плана. Он успокоился только тогда, когда Барклай-де-Толли сказал ему, что, имея 100-тысячную армию, мудрено ограничиться только одним оборонительным способом действий; и он не стесняясь заявил монархам, что принимает на себя звание главнокомандующего только под тем непременным условием, что ему будет дозволено атаковать неприятеля всюду, где он это найдет для себя удобным. На это заявление он никакого ответа не получил, и, ссылаясь на некоторые противные условиям перемирия рекогносцировки французов в промежуточной нейтральной полосе, он, еще до истечения перемирия (15 августа), уже выдвинулся на эту промежуточную полосу, а рано утром 17-го числа завязал с французами сражение.

Наполеон намеревался воспользоваться временем, в течение которого богемская армия станет только собираться действовать, для того, чтобы направить удар против Блюхера. 21-го числа он появился у Лёвенберга, намереваясь с большим перевесом в силах ударить по противнику, горячность которого ему была хорошо известна. Однако Блюхер, убедившись в большом перевесе неприятельских сил, обуздал свою гусарскую удаль и, согласно принятому плану войны, отступил с серьезными потерями: он слишком уж много возлагал надежд на своих солдат, считая для них, как и для себя, все возможным, и вследствие этого между ним и генералом Йорком (привыкшим тонко взвешивать все шансы возможного и не допускавшим «гениального ведения войны») дело дошло до крупных разногласий. Однако отступление Блюхера вынудило Наполеона изменить план действий. К тому же, в ночь с 23 на 24 августа Наполеон, узнав о наступлении богемской армии, предоставил корпусу Макдональда в составе 80 000, а по другим известиям 60 000 человек действовать против Блюхера, а сам поспешил к Дрездену, чтобы с этой стороны дать отпор нападению союзной армии. Туда же приказал он двинуть и вес остальные войска, какие оказались бы не нужны для действий против Блюхера.

Битва при Кацбахе

Но едва только Наполеон уехал, как Блюхер вновь перешел в наступление. Он выдержал весьма неприятный разговор с Йорком, и впечатление его отчасти отразилось и на русском генерале Ланжероне, который в Блюхере видел только «рубаку» (un vieux sabreur); но к счастью для Блюхера и как бы в оправдание его способа действий оказалось, что французы, предполагавшие, что он избрал себе тактику отступления, сами двинулись против Блюхера и напросились на битву, которую он так жаждал. Таким образом и произошел бой на равнине между реками Нейссой и Кацбахом — на правом берегу последнего.

Французы поднялись на крутой берег и оттеснили передовые войска Блюхера: выбравшись на плато, они стали занимать его и на нем выстраиваться. А тут как на беду пошел сильнейший ливень, так что ружейным огнем почти нельзя было действовать. Наконец построение было закончено и в 3 часа союзники перешли в наступление, действуя преимущественно холодным оружием, штыком и прикладом. К вечеру французы потерпели полное поражение: продвинувшись слишком далеко вперед, в невыгодной позиции, они не выдержали энергичного и настойчивого натиска противников, стали отступать, и отступление их вскоре превратилось в беспорядочное бегство. При этом серьезным препятствием для бегущих служили те самые ручьи, через которые французы утром свободно переходили вброд: теперь же они вздулись от дождя и превратились в бурные потоки, которые поглотили многих бегущих. Только на следующий день выяснились результаты победы. Русский генерал Ланжерон 29 августа разгромил дивизию Пюто и взял в плен 4000 французов. Основываясь на донесении Блюхера о битве, можно сделать вывод, что поражение французов было весьма серьезным: 18 000 пленных и 103 пушки достались победителям, у которых урон оказывался сравнительно небольшим. Весть об этой победе пришла тем более кстати, что в тот же день богемская армия союзников начала свои военные действия с большой неудачи.

Богемская армия. Поражение при Дрездене

Этой армией командовал князь Карл Филипп фон Шварценберг, пользовавшийся репутацией как очень великолепный дипломат и хороший воин; первое из этих качеств было особенно полезно ему как главнокомандующему коалиционной армией, при которой находились три монарха, и следовательно необходим был посредник, вполне способный сгладить все шероховатости и предотвратить всевозможные столкновения; но зато как военачальник, которому предстояло командовать 200 000 армией и притом вести ее к победам, да еще против самого Наполеона, — для такой задачи, конечно, Шварценберг не годился. 22 августа большие массы богемской армии, четырьмя громадными колоннами перешли через Рудные горы. На границе Лаузица они были встречены благоприятным предзнаменованием: здесь два вестфальских конных полка перешли на сторону союзников.

Князь Шварценберг.

Гравюра работы М. Стейнля, 1822 г.

План движения на Дрезден был задуман весьма неплохо. Если бы они прямо двинулись в этом направлении, то, конечно, небольшой корпус французского войска, под командованием Гувиона де Сен-Сира, стоявший около Дрездена, был бы ими раздавлен, и тогда Наполеон лишился бы важного опорного пункта для своих операций. Но, к сожалению, надо сознаться, что при сложном устройстве коалиционного механизма никакая быстрота действий не была возможна. 25 числа, когда и перевес сил был на стороне союзников, и возможность неожиданного нападения, — протекало без всякой пользы потому, что у Шварценберга еще не все силы были в сборе, а 26-го завязалась битва, где дрались до полудня, но как-то бессвязно… Общая атака, наподобие какого-нибудь концерта или раута, была назначена на 4 часа! Таким образом Наполеон имел полную возможность поспеть на место битвы из Силезии. Часть своей армии под командой Вандамма, Наполеон направил к Пирне (на левом берегу Эльбы), на большую дорогу в Богемию, главный путь отступления союзников в случае поражения, которое он с уверенностью рассчитывал им нанести.

26 августа, утром в 9 часов, он уже был на месте. Его присутствие, как и всегда, воодушевило солдат, и войска всюду приветствовали его обычным восторженным кликом: «Vive 1'Empereur!» И самим жителям Дрездена, на этот раз, Наполеон представлялся чуть ли не избавителем от всех ужасов взятия города [18] большой армией после долгой и упорной битвы. С высот левого берега, с того места, где стояли монархи и сам главнокомандующий, можно было видеть нескончаемые ряды войск, двигавшиеся по всем дорогам, на правом берегу Эльбы. Сам Наполеон находился на мосту, перекинутом через широкую реку и соединяющем новый город со старым; полк за полком проходил мимо него и лично от него получал приказания.

По трахенбергскому плану войны богемской армии следовало бы отступить потому, что «сам император» стоял перед ними. Но у союзников силы были весьма значительны — 150 000 человек, до 400 орудий — и еще ожидалось до 50 000 войска: отступление такой армии без боя должно было бы на всех произвести удручающее впечатление. Ровно в 4 часа три пушечных выстрела возвестили начало общего наступления всей армии: но укрепленный Наполеоном город представлял собой прекрасный пункт для обороны, и атака была отбита. Между тем силы французов постепенно возрастали, и уже в 6 часов пополудни они сами могли перейти в наступление; лишь поздно вечером штурм города был прекращен и оказался совершенно безрезультатным.

Второй день битвы, 27 августа, начался при сильнейшем дожде. Союзники поступили совершенно неправильно, не уклонившись вовремя от наступательного движения, которое теперь, в свою очередь, предпринял Наполеон; кровавая борьба возобновилась и всюду стала принимать оборот, неблагоприятный для союзников; в довершение всего Наполеону удалось обойти левое крыло союзников, у которых потери были уже громадны (около 15 000 убитых и раненых), и здесь разом было захвачено около 20 000 пленных! Тогда решено было начать отступление. Поражение было полное и жестокое, а худшее-то еще предстояло впереди — отступление этой армии, потерпевшей поражение, нуждавшейся в продовольствии, утомленной битвой, и притом отступление через горы, по плохой дороге и в отвратительную погоду. Да еще по пятам этой армии должен был следовать такой полководец, как Наполеон, который уже и без того успел преградить ей одну из важнейших дорог корпусом Вандамма.

Вандамм при Кульме

К счастью, именно при этом отступлении произошло нечто такое, что вдруг склонило чашу весов в пользу союзников. Вандамм еще 26 августа овладел позицией при Пирне и Кёнигштейне, оттеснив принца Евгения Вюртембергского после мужественного сопротивления. Задача, предложенная этому юному, 25-летнему, но уже опытному военачальнику, заключалась в том, что он должен был прикрывать правый фланг богемской армии во время битвы и теперь при отступлении к нему подоспели русские войска с правого крыла и 28 августа с их помощью ему удалось раньше французов занять большую дорогу из Дрездена в Теплиц. По плану Наполеона, Вандамм, подкрепленный корпусами Сен-Сира и Мортье, должен был занять Теплиц и там приготовиться встретить отступающие колонны богемской армии, после их выхода из горной местности; и если бы этот план был выполнен — поражение союзной армии закончилось бы страшной катастрофой. Но неизвестно по каким причинам [19] оба корпуса — и Мортье, и Сен-Сира — получили контр-ордеры, а Вандамму не было о том послано никакого извещения.

Вообще было заметно, что Наполеон в это время гораздо больше, чем когда-либо прежде, стал заботиться об удобствах жизни: он продвинулся было на час пути от Дрездена по направлению к Пирне, однако уехал обратно в Дрезден и не только 29 августа, но и 30 — не выходил из своего кабинета. Не то, что в былые годы! Но и один Вандамм, со своим 40-тысячным корпусом, далеко превосходил силами противостоящий ему 15-тысячный отряд принца Евгения и Остермана. Он стал напирать: 29-го, рано утром, Вандамм вытеснил неприятеля в Тёплицкую долину, затем в Ноллендорф и Кульм. В то время, когда жители Кульма выходили из церкви после утреннего богослужения, жаркая битва уже кипела в их долине, в их селе, на городских задворках.

Французы напирали все сильнее и сильнее, а масса богемской армии еще пробиралась через теснины гор. Остерман еще ночью дал знать о том положении, в котором находился, и от прусского короля получил приказание: «Держаться, во что бы то ни стало — иначе все пропало». Всюду уже были разосланы гонцы за помощью, и войска, поротно и побатальонно, по мере того, как спускались с гор, направлялись на поле битвы. Но и эта помощь еще не успела подойти, а уже 8–9 часов длилась геройская борьба 15 000 русских бойцов против вдвое сильнейшего врага. В решительную минуту, когда дело шло о том, чтобы батареи, стоявшие в центре позиции, не достались в руки французам, принц Евгений послал просить, чтобы ему были присланы на помощь несколько батальонов русской гвардии, еще не вступавших в сражение; батальоны были ему присланы, и эти храбрецы продержались на своей позиции до наступления темноты, когда наконец крайнее утомление обеих сторон вынудило к прекращению битвы; не следует забывать, что у русских выбыло из строя 6000 человек, а подкреплений в тот день они получили очень немного.

Однако главная опасность миновала: теперь с каждым часом силы их возрастали. И Вандамм, который за это дело надеялся получить маршальский жезл, тоже поджидал подкреплений: Мортье и Сен-Сир должны же были наконец прийти! Твердо уверенный в том, что они вскоре должны подойти, он возобновил битву утром 30-го числа. И вот, с той самой северной стороны, с которой он ожидал подкреплений, на него надвинулась погибель. Полковник Клейст во главе прусского отряда, в то время, как он направлялся к Фюрстенвальду, получил приказание двинуться в Тёплицкую долину, на поле битвы между Остерманом и Вандаммом; в то же самое время до него дошла весть, что горные дороги, ведущие из Фюрстенвальда в Теплиц, все загромождены обозами, и свободной оказывается только дорога через Ноллендорф. Эта дорога, правда, выводила его в тыл Вандамму, но вернее можно было попасть как раз в руки высланным на подкрепление Вандамму корпусам и очутиться между двух огней. Клейст вынужден был принять решение, о котором 30 августа утром сообщил всему отряду, и смело двинулся вперед.

Поражение Вандамма

Между тем битва в Кульмской долине продолжалась с большим ожесточением, без явного перевеса в ту или иную сторону. В 10 часов утра послышались пушечные выстрелы на высотах справа, вниз по долине: французы приободрились и с удвоенной отвагой бросились вперед — они подумали, что подходят ожидаемые вспомогательные корпуса… Но вскоре Вандамму стало известно, что с высот приближаются враги, что он вскоре окажется между двух огней — гибель его неминуема! Оставалось только одно: пробиваться с оружием в руках. И он сохранил полное присутствие духа: в последнем отчаянном натиске обратился он против наступающего Клейста, и действительно, пробившись сквозь ряды его войска, спас часть своего корпуса от неминуемой гибели. Но когда около двух-трех часов пополудни битва была уже на исходе, оказалось, что французы потеряли 5000 человек убитыми и ранеными, 10 000 пленными, 80 орудий, весь свой обоз, два орла, три знамени и большую часть своих офицеров и генералов. Среди пленников находился и сам Вандамм…

Битва при Денневице

На этом поле битвы в составе армии союзников сошлись русские, австрийцы и пруссаки; и хотя русские более всех отличились в Кульмской битве, однако корпус Вандамма был окончательно уничтожен общими усилиями союзников. Поражение, понесенное при Дрездене, было заглажено тремя блестящими победами, положение заметно изменилось и любые помыслы о мире, которые после дрезденской битвы стали было являться у Меттерниха, теперь оказались уже неуместными. Вслед за этими днями непрерывных битв, с 23 по 30 августа, последовало несколько недель, в течение которых обе стороны стали готовиться к последнему большому побоищу. Наполеон, лишившийся за это время 70 000 незаменимых солдат, еще раз попытался направить удар против северной армии союзников, надеясь, что ему не трудно будет одолеть Бернадота, который не сумел даже воспользоваться своим успехом при Гроссберене.

Наполеон двинул Нея с тремя армейскими корпусами, всего около 70 000 человек, чтобы повторить маневр Удино. Опять пришлось препираться с кронпринцем из-за сражения: дошло до того, что наконец подчиненные ему генералы отказались ему повиноваться. Наконец сражение была дано 6 сентября, при Денневице, к западу от Ютербока: в ней участвовали 50 000 пруссаков, преимущественно ландвера, небольшое количество русских и шведов; сам главнокомандующий не принимал в битве участия, и с 48 батальонами оставался в бездействии. Французы бились неважно; не отличились и их командиры; неудачу сваливали на немцев-союзников, но, как бы то ни было, перевес в сражении оказался на стороне союзников и была одержана более полная победа, чем при Гроссберене: 15 000 пленных и 80 пушек достались победителям. «Я разбит наголову, — писал Ней своему императору, — и даже сам не знаю, собралась ли вновь моя армия после поражения». Спасению се, впрочем, в значительной степени способствовал шведский кронпринц своими неловкими распоряжениями и вялостью преследования разбитого неприятеля.

Тем временем Наполеон пытался как можно дольше удерживать за собой свою позицию в Дрездене, предоставлявшую ему большие выгоды: единственный в своем роде случай к достижению полной победы над союзниками, предоставившийся ему после Дрезденской битвы, был упущен безвозвратно по его вине. Тогда он решился направить еще один удар против армии Блюхера и восстановить сильно расстроенную армию Макдональда. 4 сентября он появился под Бауценом, к которому направлял свою армию и Блюхер: но и на этот раз Блюхер уклонился от битвы с ним, согласно основному трахенбергскому плану войны. Сам Наполеон заметил по этому случаю, что его противники — «эти животные» (ces animaux), как он выражался — кое-чему от него научились. Тогда он повернул опять к Дрездену — и Блюхер, вслед за ним, также продолжал свое движение вперед.

Между тем в главной квартире происходили споры различных стратегов: появилась странная мысль — отделить от силезской армии 50 000 человек и присоединить их к богемской армии, а потом — даже и перебросить всю силезскую армию в Богемию; к счастью, эти меры не были приведены в исполнение, и в главной квартире принят был другой план действий, исходивший, кажется, от военных, близких к Блюхеру.

План заключался в том, чтобы и северная, и силезская армии переправились через Эльбу и двинулись к Лейпцигу, куда должны были затем направиться и главные силы союзников. Этот план действительно мог оказаться для Наполеона гибельным, а поражение его было поставлено конечной целью всех действий союзников, во что бы то ни стало. Исходя из этого, 9 сентября в Теплице был заключен между Россией, Пруссией и Австрией торжественный договор, по которому перемирие и мир могли быть заключены только с общего согласия, и сам союз между ними утвержден на более продолжительное время. Тайными параграфами этого соглашения были даже намечены условия возможного мира: восстановление Австрии и Пруссии в границах 1805 года, упразднение герцогства Варшавского и Рейнского союза и довольно двусмысленное и неопределенное требование «полной независимости» (independance entiere et absolue) для немецких областей между Рейном и Альпами.

Положение Наполеона

6 сентября Наполеон был вновь в Дрездене, в том пункте, за обладание которым уже произошло так много битв. К Дрездену стала вновь медленно подвигаться и по мере продвижения восстанавливаться в своем составе богемская армия. Наполеон выступил против нее, и 17 сентября в Кульмской долине вновь разгорелись бои. Но вдруг Наполеон от них уклонился и не продолжал их на следующий день, хотя союзники были готовы их встретить. Таким образом, его удары, направленные против силезской и против богемской армий, оказались бесполезными: и тут, и там он был отражен, и его войска только напрасно утомлялись этими переходами с одного места на другое. В это время в главной квартире союзников уже созрело решение — свернуть влево с дороги к Дрездену и двинуться на равнину к Лейпцигу; а Наполеон, в это же время, после новых и тщетных попыток разбить силезскую армию (22 и 23 сентября), решился со своей стороны также покинуть правый берег Эльбы и переместить войска на левый.

Союзники переходят в наступление

Для союзников именно в это время и настала пора энергичного наступления, тем более, что к ним подоспел и Беннигсен с большой русской резервной армией в 57 000 человек и при 200 орудиях, и 28 сентября он уже вступил в Богемию. С этого дня вновь началось движение богемской армии вперед. Странно сказать, что не без труда удалось убедить шведского кронпринца в необходимости последовать общему движению вперед — по Эльбе и далее, за эту реку. Инициативу в этом движении принял на себя Блюхер: 3 октября его войска, под командованием Йорка, после небольшого боя против корпуса Бертрана, произошедшего недалеко от Вартенберга, очистили себе переправу через Эльбу. 4 октября, после очередных пререканий с Бюловым и Тауенциеном, двинулся и шведский кронпринц за Эльбу, в направлении Акене и Рослау. Очень медленно, но все же около Наполеона стало стягиваться железное кольцо и первоначальные преимущества обладания внутренними линиями, как выражаются военные специалисты, начинали для него терять всякое значение и даже обращаться ему во вред.

Успехи союзников

В то же самое время, вследствие понесенных Наполеоном неудач, в Германии начало рушиться то, что он называл «своей системой». Партизанская война, не прекращавшаяся к западу от Эльбы, тягостная для французов еще с весны, понемногу стала для них даже весьма опасной. В ней отличался и саксонский генерал Тильман, который тем временем успел перейти на прусскую службу: он вынудил к капитуляции мерзебургского коменданта (18 сентября), который сдался с гарнизоном в 800 человек, причем освобождены были 2000 человек пленных и больных союзного войска. Здесь же действовал и ротмистр Коломб со своим отрядом, а также русско-австрийский летучий отряд. Перехватывания курьеров, нападения на транспорты и их прикрытия стали в такой степени частыми, что Наполеон направил против партизан целый 8-тысячный отряд, под командованием генерала Лефевр-Дэнуета. Но этот отряд был партизанами окружен и в бою при Зейце понес большие потери — 1400 человек убитыми и 50 офицеров пленными — и после этого поражения отступил.

Однако пальма первенства в партизанских действиях по справедливости принадлежит Чернышеву, который со своим летучим отрядом в 2300 всадников при 6 орудиях, 28 сентября, нежданно появился перед Касселем, столицей Вестфальского королевства. Король вестфальский давно уже сообразил, что его пребывание в Касселе не может продлиться слишком долго: народ давно роптал на те пожертвования, какие ему приходилось приносить. Вот почему Иероним Бонапарт поспешил удалиться, и часть его дорожного багажа даже досталась в руки преследовавших его казаков. Генерал Аликс, которого он оставил в Касселе с остальными войсками, вынужден был капитулировать 30 сентября, так как в городе весьма явно проявлялось сочувствие к русским, и в самом войске Аликса начались побеги из строя. Но летучий казачий отряд, рискнувший продвинуться слишком далеко, повернул от Касселя назад, и Аликс вновь вернулся в город 6 октября. Вслед за тем скрытно вернулся в свою столицу и король. К чести его следует заметить, что он не запятнал последние дни своего правления никакими жестокостями, чего, к сожалению, нельзя сказать о прирожденных государях, впоследствии заместивших Иеронима.

Примерно в это же время, 13 октября, Теттенборн с небольшим отрядом, с люцовцами, одним батальоном егерей и 1200 человек конницы, появился перед Бременом, и 15 числа французы очистили город. Война в этих местах, в низовьях Везера и Эльбы, велась очень вяло. Со стороны союзников тут ничего не предпринималось, так как генерал Вальмоден состоял в зависимости от кронпринца шведскою, точно так же и Даву, засевший в Гамбурге, тоже ничего не делал. Подобно всем орудиям наполеоновского деспотизма, он уже не верил в возможность успеха наполеоновской борьбы и потому весьма неохотно решался на какой-нибудь новый шаг.

Бавария. Ридский договор

Наступление полного падения французского господства всего яснее сказывалось в том, что Бавария, могущественнейшее из государств Рейнского союза, отмежевалась от Наполеона. На австрийско-баварской границе, вследствие обоюдного тайного соглашения, давно уже поддерживалось нечто вроде перемирия. 8 октября, после долгих и важных переговоров, был подписан договор в Риде между Баварией и Австрией, а 14 октября уже последовало объявление Баварией войны Франции. Тироль был тотчас же открыт для австрийских войск и это приобретение времен французского владычества было вновь утрачено Баварией. Впрочем, за эту уступку обещано было соответствующее вознаграждение; баварское войско, в количестве 36 000 человек, которое собрано было для восполнения пожертвованного Наполеону баварского войска, погибшего в России, было тщательно сохранено на всякий случай, и теперь должно было войти в состав союзной армии, но под командованием баварских генералов. Присоединение Баварии к общему движению против Наполеона было, конечно, явлением немаловажным, но ничего не прибавило к славе Германии, не послужило оправданием и для Баварии.

Решение Баварии, принятое слишком поздно, вовсе не было вызвано хотя бы и поздним пробуждением общего национального немецкого сознания, а скорее, являлось вынужденным результатом кабинетных соображений, которые, в эту пору, уже начинали играть весьма заметную роль в войне за освобождение Германии от наполеоновского ига, уже значительно изменившей свой характер с тех пор, как Австрия вступила в союз России и Пруссии. Само собой разумеется, что никакой признательности Бавария за свое присоединение к союзникам не заслуживает: к тому же и решение борьбы с Наполеоном в открытом поле обошлось без всякого ее участия.

Стычки около Лейпцига, 14 октября 1813 г.

Еще раз попытался Наполеон извлечь выгоды из своей позиции в центре кольца, которое уже начинало его охватывать: попытался сначала отбросить Блюхера, а потом Бернадота за Эльбу, и 7 октября даже выдвинулся с этой целью из Дрездена. Блюхер ускользнул от него, а Наполеон не мог с ним сойтись и в бездействии простоял три дня в Дюбене на Мульде. У него уже заметно было колебание в выборе плана действий; не было уже мощной решимости его прежних лет, хотя он и носился в это время с довольно причудливым проектом — думал сам перейти на правый берег Эльбы, избрать Магдебург своим операционным центром, войти в тесную связь с Гамбургом, с крепостями на Одере и Висле, гарнизоны которых ему теперь очень бы пригодились… Уже одного этого проекта достаточно, чтобы понять, как в действительности ненадежно было в ту минуту его собственное положение, и в какой степени он чувствовал себя связанным действиями противников.

Кавалерийский бой у Либертвольквица

Не подлежит, однако, сомнению то, что Бонапарт все еще надеялся на возможность оттеснить за Эльбу Блюхера и Бернадота, а тем временем расправиться с богемской армией, о которой он узнал, что та идет на Лейпциг. И вот он повернул от Дюбена на юг, и тоже двинулся к Лейпцигу, и когда около полудня 14 октября приближался к этому городу, он уже слышал приближающийся с южной стороны города гром пушек. Эта канонада была вызвана стычкой авангарда богемской армии с войсками Мюрата, которого он оставил у Либертвольквица, в трех часах пути на юг от Лейпцига, чтобы преградить путь грозному наступлению богемской армии. Там-то простая рекогносцировка вскоре превратилась в ожесточенный кавалерийский бой. Наполеон поспешил выехать за южные ворота Лейпцига (Grimmaer Thot), остановился вблизи их, на удобном месте; сюда принесли ему стол, складной стул, разложили рядом сторожевой огонь, на столе разостлали карту — таким образом он принял в свои руки главное командование в той громадной битве, которая начиналась с кавалерийской схватки. В то же время в Лейпциг прибыл и жалкий король саксонский, которому ничего более не оставалось, как покинуть свою столицу, Дрезден, и приютиться в главной квартире своего союзника. Ложное положение, в которое поставил себя этот немецкий государь своими слабодушием и нерешительностью, теперь вынуждало его желать победы этому исконному врагу Германии!

Поле битвы под Лейпцигом в 1813 г.

15 октября 1813 г. Военные приготовления

Если бы союзникам удалось стянуть к Лейпцигу все их воинские силы (136 000 — богемской армии, 56 000 — силезской, 68 000 — северной армии), то на их стороне был бы очень большой численный перевес, по сравнению с силами Наполеона. Но для такого сосредоточия сил еще много недоставало, и особенной медлительностью в движении отличался опять-таки кронпринц шведский, к которому английский комиссар вынужден был обратиться с весьма энергичными представлениями. В распоряжении Наполеона 15 октября было около 190 000 человек, которые он мог выставить против богемской армии, наступавшей в составе (самое большее) 200 000 человек. И та, и другая армии готовились к ожесточенному бою, и еще 16 октября на стороне Наполеона были шансы на победу. Но эта победа должна была совершиться быстро, разом, должна была бы быть полной и сокрушительной — если ему еще суждено было бы победить. Главная сила Наполеона еще и в этой битве, может быть более, чем когда-либо, заключалась в его единоличном командовании. Это преимущество уравновесилось мужеством войск союзников, их численностью и искусным управлением отдельными частями союзной армии, но коалиционное начало в общем командовании союзных армий все же не дало возможности покончить здесь борьбу с Наполеоном.

16 октября 1813 г. Битва при Вахау

Город Лейпциг лежит на правом берегу реки Эльстер, в которую с юга впадает Плейсса, с севера — Парта, и обе близ города. События 16 октября, первого из трех дней (в которые на равнине, простирающейся на восток и на юг от Лейпцига, вторично решалась участь Европы), распадаются на три различные битвы: большую битву при Вахау, к югу от города, в которой богемская армия билась против самого Наполеона; битву Гиулая с корпусом в 20 000 человек при Линденау, деревне на левом берегу Эльстера и на пути отступления французской армии (Лейпциг — Люцен — Наумбург), против корпуса Бертрана; и наконец, битву силезской армии при Мёкерне, к северо-западу от Лейпцига, против Мармона.

Битва при Вахау — эта деревня лежит на половине пути, между Плейссой и дорогой в Гримму — началась очень рано утром, и план ее не делает чести главнокомандующему союзной армией, князю Шварцeнбергу. Он задумал обойти правое крыло неприятеля, ослабив тем самым в главных местах силы союзников, и без малейшей пользы загнал 35-тысячный корпус, под командой генерала Мервельдта, в поросшее кустами и пересеченное болотами пространство между Плейссой (на восток) и Эльстером (на запад). Между 8 и 9 часами утра союзная армия четырьмя колоннами выдвинулась против французской позиции — Марклеберг, Вахау, Либертвольквиц, Гольцгаузен — в таком порядке расположены эти деревни с запада на восток. Страшная канонада в течение 5 часов подряд гремела на этой линии — канонада, какой не слыхивали ни в одной из бесчисленных битв за последнее десятилетие! Но и величайшее мужество разбилось о чрезвычайную стойкость наполеоновских войск, на стороне которых к тому же здесь было и численное превосходство. Четыре раза Марклеберг и три раза Вахау переходили из рук в руки, а между тем на высотах между Вахау и Либертвольквицем французы выставили 100 орудий. К полудню атака союзников была отражена по всей линии. Положение оказалось настолько серьезным, что российский император потребовал от главнокомандующего перемещения части войск из корпуса, назначенного в обход, на место главной битвы. [20] Начальник генерального штаба Шварцeнберга, Радецкий, наблюдавший за ходом битвы при Вахау с церковной колокольни близлежащего села, также убедился в том, что союзникам угрожает опасность: корпус Гессен-Гомбурга и 7 кирасирских полков были тотчас перемещены с западной части в восточную часть поля битвы. В то же время из Госсы (к югу от Вахау) двинуты были русская и прусская гвардии. Они подоспели еще вовремя, чтобы помочь предотвратить большое несчастье.

Наполеон уже готовился торжествовать победу. С ним происходило то же, что бывает и с обыкновенными людьми: забывая об общей опасности своего положения, он начинал преувеличивать значение своих частных успехов. В то время, пока бой еще продолжался и канонада была настолько сильна, что залпы целых батарей перекатывались как батальный огонь в поле, Наполеон готовил свой страшный удар в самый центр союзников. Около 3 часов дня приготовления были закончены: вдруг пальба прекратилась, и 8000 всадников, выстроенных королем неаполитанским (отличным кавалеристом и знатоком этого рода оружия) между Вахау и Либертвольквицем, ринулись вперед. Удар был рассчитан превосходно и представлял собой огромную опасность: на мгновение можно было подумать или даже могло показаться со стороны, что центр союзной армии прорван, и Наполеон уже готовился отправить в Париж гонца с известием о победе, а в Лейпциге приказал звонить во все колокола. Но это торжество еще было преждевременно: пехотные части не могли поспеть за конницей, чтобы поддержать ее удар, который притом еще был значительно ослаблен особыми условиями местности и слишком большим расстоянием, которое должна была проскакать конница. К тому же и войска из обходного отряда подоспели вовремя — и у самого подножия холма, близ Госсы, на котором находились монархи Александр и Фридрих Вильгельм с главнокомандующим, волна нахлынувшей французской кавалерии разбилась о высланную против нее русскую кавалерию, в состав которой вошли лейб-казаки, составлявшие личную охрану императора Александра, и дивизия легкой гвардейской кавалерии. Волна была отброшена, а тут подоспели резервы и гвардия. С обеих сторон деревни Госсы были выставлены 80 орудий на высотах — и с 4 часов пополудни опасность была уже устранена.

Ряды союзников снова были приведены в порядок. В то же время с севера в промежутках между грохотом канонады начинали доноситься раскаты пушечных выстрелов: все поняли, что оттуда приближалась та часть союзного войска, на содействие которой рассчитывали, приступая к битве. Французы, под командованием Лористона, еще раз произвели атаку на позицию при Госсе, и канонада и ружейный огонь не прекращались здесь до наступления ночи. Точно так же и на левом крыле союзников еще раз разгорелся бой из-за Марклеберга. Здесь вновь удалось отстоять ту позицию, какую занимали утром. На правом крыле также союзники отстояли Университетский лес, Зейфертскую рощу, и только в той части поля битвы, где задуман был Шварценбергом неудобный обход, союзники под вечер потерпели поражение: генерал Мервельдт, попытавшийся еще раз перейти через Плейссу, был при этом ранен и попал в плен.

16 октября 1813 г. Бои при Линденау

Бой на западе от Лейпцига, при Линденау, между Гиулаем и Бертраном, длился целый день. Линденау был взят австрийцами и вновь уступлен французам… Обе стороны к вечеру сохранили свои первоначальные позиции.

16 октября. Битва при Мёкерне

Таким образом, победа в битве при Вахау не досталась никому, и это можно уже было назвать существенным успехом. Но этот успех обошелся недешево. Потери войска союзников здесь, в южной части поля битвы, равнялась почти 20 000 человек. Значительно удачнее была битва в северной части поля, при Мёкерне, так как там Наполеон не присутствовал лично, а союзная армия подчинялась единоличному командованию. Блюхер подошел к Лейпцигу по дороге от Галле и Шкёйдица. Он не имел никаких сведений о северной армии. Заслышав утром канонаду, доносившуюся с юга, он тотчас принял решение — искать врага и немедленно на него напасть. Около полудня его войска наткнулись на неприятеля, и как нельзя более кстати: Мармон намеревался выдвинуться со своим 16-тысячным корпусом к Вахау, и задержался ввиду приближения Блюхера, а Ней, который уже был на пути к южной части поля битвы, повернул назад.

Первый из этих маршалов выбрал прекрасную позицию близ деревни Мёкерн, и после полудня между корпусом Мармона и 20-тысячным корпусом Йорка завязалась из-за этой крепкой и удобной оборонительной позиции горячая битва. Ланжерон атаковал деревни Гросс — и Клейн-Видерич, расположенные к северу от этой позиции, которые так же, как и Мёкерн были заняты французами и мужественно защищались дивизией Домбровского. Это было одно из самых страшных побоищ за всю кампанию: штурм деревни, возобновляемый многократно, не достигал своей цели и стоил громадных жертв. Наконец было сделано еще одно страшное усилие (Йорк сам пошел на штурм во главе бранденбургских гусар) — и штурм удался. К вечеру здесь уже победа была полная. Она действительно стоила 7–8 тыс. человек убитыми, но зато 2000 французов были взяты в плен и захвачены 53 орудия. Гораздо же важнее было то, что здесь удержана была такая воинская сила, которая могла бы в южной части поля способствовать Наполеону в достижении победы над союзниками. После 6 часов битва постепенно прекратилась, и ночь опустилась над громадным полем, покрытым тысячами павших в тот день воинов.

17 октября 1813 г.

Все исполнили свой долг, по мере сил, и только шведский кронпринц, который был уже достаточно близко к полю битвы, не поспешил на помощь союзной армии. Только на следующий день он прибыл, наконец, на место действия, причем английский комиссар, сэр Чарльз Стюарт, счел возможным сказать ему: «Вашему королевскому высочеству пришлось бы очень раскаиваться, если бы вы и сегодня сюда не пожаловали». Более того, ожидалась еще русская резервная армия, под командованием Беннигсена, между тем как у Наполеона не оставалось никакого значительного подкрепления. Сильно нуждался он в тех 30 000 человек, которых он оставил на защиту Дрездена, отступив на этот раз от своего прежнего принципа — направлять все силы к главному месту действия. Для него уже наступало время подумать об отступлении, так как победа для него была уже недосягаема, и представлялась еще возможность довести до берегов Рейна армию в 100–120 тыс. человек. В каком-то странном ослеплении, которое было бы необъяснимо даже и для обыкновенного смертного, он попытался еще раз через пленного генерала Мeрвельдта предложить перемирие на тех самых условиях, на которых два месяца назад мог бы получить мир. По-видимому, он возлагал еще какие-то надежды на своего тестя; но он напрасно ждал ответа на свое предложение.

Вооруженные силы сторон

Таким образом, у Наполеона в бездействии и выжидании прошли целые сутки, воскресенье 17 октября. Что союзники в этот день не продолжали наступления — это было понятно: они ожидали подкреплений, в общей сложности, около 100 000 человек. Только в северной части поля в этот день еще продолжали сражаться. Здесь французы были отброшены за Парту, причем некоторые части войска Блюхера так увлеклись атакой, что подступили почти к самым воротам Лейпцига, но прекратили наступление, узнав, что в главной квартире решительная битва отложена на завтра. Армия Беннигсена в этот день прибыла и находилась в полной готовности к действию. Шведский кронпринц наконец тоже подошел к Брейтенфельду, и таким образом 300 000 человек союзного войска стояло под Лейпцигом против 150-тысячной армии Наполеона: Наполеону приходилось теперь сражаться уже за возможность отступления.

18 октября. Битва пол Лейпцигом

Наступило утро 18 октября 1813 года. Все монархи съехались и лично пожелали присутствовать при предстоящей решительной битве. Наполеон несколько придвинул войска свои к Лейпцигу. Его позиция обозначалась деревнями: Конневиц на Плейссe и затем правее — Пёсниц, Штёттериц, Пробстгейда, Шёнфельд на Парте. В 7 часов утра союзники двинулись в атаку тремя колоннами с юга: наследный принц Гессен-Гамбургский против Мерклеберга, Дёлица и Дёзена; Барклай-де-Толли — против Пробстгейды; Беннигсен — против Цукельгаузена, Гольцгаузена, Баальсдорфа; между Гольцгаузеном и Партой занял позицию шведский кронпринц, которому Блюхер придал русские части своей армии, корпуса Ланжерона и Сен-При; остальная часть силезской армии заняла пространство между Партой и Эльстером.

Атаки союзников были произведены не одновременно и довольно бессвязно. Между 9 и 4 часами все силы их уже были введены в боевую линию. Но Наполеон и здесь проявил свое несравненное искусство в руководстве общим ходом битвы, и хотя она становилась все более и более неравной, французы продемонстрировали замечательное умение пользоваться всякого рода прикрытиями, чтобы тем самым усилить возможности обороны. Сильнее всего бой кипел у Пробстгейды. Среди множества эпизодов и отдельных боев этого дня следует отметить переход саксонцев — при Паунсдорфе — в количестве 3000 человек с 19 орудиями и вюртембергской кавалерии, около 600 человек, под командованием генерала Нормана, на сторону союзников. Само собой разумеется, что на ход битвы, в которой принимали участие сотни тысяч сражающихся при тысячной массе орудий, такое приращение армии союзников не могло оказать никакого, сколько-нибудь существенного, влияния, и битва, конечно, продолжалась по-прежнему и постепенно приближалась к своему неизбежному исходу.

В результате битвы 18 октября получилось следующее: при Конневице, Лёзнице, Пробстгейде все атаки богемской армии были отбиты, и главным образом последняя из трех этих деревень, составлявшая ключ ко всей позиции, осталась в руках французов, между тем как в восточной части громадного поля сражения союзники в течение дня овладели деревнями: Цукельгаузен, Цвейнау, Мёлькау, Штюнц, Паунсдорф, Селерсгаузен и Шёнфельд; они твердо были уверены в том, что завтра победа, несомненно, будет на их стороне. Но эти предположения оказались излишними: дело шло уже не о победе. Наполеон пустил в ход уже все свои резервы, а в распоряжении союзников оставалось еще 100 000 совсем свежего войска. Он также сильно нуждался в боеприпасах и мог опасаться того, что отступление ему будет отрезано или преследование при отступлении пойдет настолько энергично, что приведет всю его армию в полное расстройство.

Однако на военном совете, собранном в тот же вечер под председательством князя Шварценберга, поднялись споры. Одни предлагали прибегнуть к обходному маневру и действительно сделать отступление Наполеону невозможным, другие опасливо советовали «не доводить разбитого врага до крайности»; в конце концов пришли к такому выводу, что следует просто продвигаться к Лейпцигу и занять его. Напрасно настаивал Блюхер на том, что если ему из огромной союзной кавалерии выделят 20 000 человек, он берется отрезать Наполеону отступление! В этом поддерживал его и император Александр. С ним не согласились, и он по собственному почину выслал вперед корпус Йорка к Галле и Мерзебургу.

Вид Лейпцига близ Гриммайских ворот, 20 октября 1813 г.

Отступление Наполеона

При наступлении темноты Наполеон двинул авангард своей отступающей армии через Лейпциг — корпуса маршалов Виктора и Ожеро, остатки пяти кавалерийских корпусов, гвардию. Корпус Бертрана, который бился при Линденау и 18 числа не подвергался никакому новому нападению, послан уже был вперед. Мармон, Ней, Лористон должны были следовать за авангардом; позади всех назначено было идти Макдональду с остатками его корпуса, к которому примкнули остатки корпуса Ренье (саксонцы) и также сильно пострадавшие в эти дни части польских войск, под командованием Понятовского. Им было предписано как можно дольше держаться в предместьях, и эти предместья были ввиду возможности подобной обороны, укреплены, между тем как шум отступающей армии слышен был в течение всей ночи. Сам город был переполнен ранеными, умирающими, больными и едва ли приходится говорить о том, что они в течение этих дней испытывали страшную муку.

Вид Лейпцига близ Ранштэдских ворот, 20 октября 1813 г. (линия отступления французов)

19 октября 1813 г. Вступление союзников в Лейпциг

В стане союзников не было заметно никакой спешки. Когда рассеялся осенний утренний туман, яркое солнце 19 октября осветило обширное поле битвы и вдали — башни и шпили Лейпцига. Стройные боевые линии предыдущего дня исчезли — следовательно новое сражение оказалось ненужным.

Войско двинулось; сформированы были штурмовые колонны. Вслед за штурмом должен был произойти торжественный въезд в Лейпциг трех монархов, которые были все налицо, при армии. Наполеон со своей стороны, как и всегда, весьма разумно принял все меры предосторожности для прикрытия своего отступления: одно только было непонятно, почему он не позаботился на всякий случай о наведении еще одного моста через Эльстер.

Город представлял собой выгодные позиции для обороны, подступы к предместьям были заграждены, в садовых оградах кое-где пробиты бойницы. В 10 часов утра, в то время, когда уже вновь завязались под стенами города бои, Наполеон, проведший эту ночь в гостинице (Hotel de Prusse), отправился к королю саксонскому, от которого он сумел до того момента скрыть истинное положение дел, и простился с этим своим верным вассалом и жертвой его политики. Более часа пришлось ему пробираться среди массы отступающих и беглецов к выезду на Ранштэдское шоссе: неприятельские пули уже начинали долетать в эту часть города…

Между 9 и 10 часами Беннигсен с юга (против Петровских ворот) открыл канонаду. Гриммайские ворота (на восточной стороне города) были взяты штурмом войсками Бюлова, и кёнигсбергский ландвер раньше всех проник в город. Особенно упорно защищали поляки и дивизия Дюрютта северный форштадт Лейпцига. Здесь лично присутствовал и ободрял нападающих сам Блюхер. Петровские ворота также были взяты штурмом и отбиты русскими у сильно поредевших польских войск под командованием Понятовского, отчаянно бившихся здесь против своих давних врагов.

Около 12 часов Наполеон перешел через каменный мост на Эльстере, перед Ранштэдскими воротами. Им отдано было приказание — взорвать этот мост, как только отступление по нему войск будет закончено. Но при общей сумятице отступления и битвы, кипевшей под стенами города, распоряжение о взрыве моста было исполнено не вовремя: русские егеря в смелом натиске своем продвинулись настолько, что стали обстреливать массы, двигавшиеся по мосту. Тот, которому поручена была охрана моста в этот момент, предположил, что теперь уже все войска из города вышли, и поджег запал мины… Мост был взорван; последовала ужасная сцена: те, кто еще находился по эту сторону Эльстера, отчасти попрыгали в реку, чтобы перебраться через нее вплавь… Многие перебрались, и в том числе Макдональд, но многие и погибли — утонул в реке Понятовский… Вся же остальная часть французского войска, которая не успела перейти через мост, около 15 000 человек, должна была сдаться союзникам. Весть об этом страшном эпизоде быстро распространилась повсюду — и всякое сопротивление постепенно прекратилось. В это самое время, или немного позже, трое монархов въезжали в Лейпциг под восторженные крики населения, которое понимало, что с этим въездом заканчиваются их бедствия.

Вступление союзников в Лейпциг, 19 октября 1813 г. (через внутренние Гриммайские ворота).

Гравюра работы Г. Беттгера-старшего (1815 г.) с рисунка, сделанного Гейслером с натуры в 1813 г.

Рыночная площадь в Лейпциге, 19 октября 1813 г. Въезд трех союзных монархов

Тут только можно было подвести итоги этой победы. Во французском войске выбыло из строя 15 000 человек убитыми, 15 000 ранеными, столько же захвачено в плен с оружием в руках и среди них 3000 офицеров, 27 генералов, 300 орудий, 900 повозок достались победителям. Среди пленных оказался и саксонский король, Фридрих Август, который и был отправлен в Берлин под военным конвоем. Потери победителей, по количеству убитых и раненых, были не меньше, чем у французов. Насчитывают до 45 775 убитых и раненых, в том числе 2000 офицеров. Бедствия в Лейпциге достигли крайних пределов потому, что никакого человеческого сострадания и никакой врачебной помощи не хватало на всю громадную массу нуждавшихся в ней, и таким образом многие сотни и тысячи людей, обойденные смертью в 4-дневном бою, погибли здесь только потому, что помощь им не могла быть оказана вовремя. Каковы были разрушительные силы, действовавшие здесь, это видно из сопоставления первых попавшихся под руку цифр: так, например, оказывается, что французская армия в бою 16 октября выпустила 84 000, а в бою 18-го — 95 000 орудийных зарядов, всего же за последние пять дней под Лейпцигом произведено было 220 000 пушечных выстрелов, на которые союзники ответили, вероятно, не менее, чем полумиллионом выстрелов, не считая многих миллионов ружейных выстрелов, которыми обменялись обе воюющие стороны в тех бесчисленных отдельных боях, из которых состояла эта великая «битва народов».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Военные действия во Франции. Первый Парижский мир. Возвращение Наполеона с острова Эльбы и «Сто дней». Ватерлоо. Остров Святой Елены. Второй Парижский мир

Последствия

Раньше очень была распространена легенда (и ей верили), будто три государя, одержав победу, преклонили колена — указывают даже «холм государей», на котором это произошло — и благодарили Бога за одержанную победу. Легенда эта очень верно выразила господствовавшее тогда всеобщее убеждение, что здесь свершился суд Божий над великим грешником и безумцем, и что тут Европа возвратила себе свободу. Народы вполне сознавали, что эта борьба народного духа со злоупотреблением гения была священной войной, делом, угодным Господу. Везде, где только мыслили, господствовало убеждение, что война должна окончиться полным поражением Наполеона, лишением престола или иным подобным образом. Это убеждение разделяли наиболее выдающиеся как по уму, так и по высокой нравственности своей люди, имевшие влияние на общественное мнение: и это было единственно верное, разумное, можно сказать, само собой понятное мнение. Точно так же сама по себе понятна, даже неизбежна, при любых обстоятельствах, была необходимость извлечь из только что одержанной победы возможные выгоды, неутомимо преследовать разбитого неприятеля и, что было уже нетрудно, поставить его в невозможность сопротивляться.

Мы убедимся, к сожалению, что случилось совершенно обратное. Эта часть войны блистательным образом подтверждает слова опытного шведского канцлера Оксенстиерна, что в управлении миром менее всего участвует мудрость. Единственная правильная развязка этого мирового события — низвержение Наполеона — была достигнута вовсе не мудростью опытных государственных мужей, стоявших во главе коалиции, и эта многоглавая мудрость, наоборот, совершала одну непростительную ошибку за другой. Такое развитие событий произошло только вследствие безграничного упорства, безумной самонадеянности Наполеона. Он сам сделал невозможной какую-либо иную развязку и таким образом привел дело к сравнительно благоприятному концу для всех, кроме него.

Отступление Наполеона. Вреде при Ганау

В результате этой победы Германия была освобождена вплоть до самого Рейна. Кроме потерь, понесенных им в сражении, Наполеон лишился содействия всех гарнизонов в крепостях, которые в общем составляли значительную силу. Началось с того, что Сен-Сир с 35 000 войска в Дрездене вынужден был капитулировать 11 ноября; затем сдались Штетин, Замосцье, Модлин, Торгау. 1 января 1814 года Рапп капитулировал в Данциге с 25 000 человек; затем Виттенберг, Глогау, Кюстрин, Вюрцбург; полагают, что в сумме это составило до 190 000 человек, со значительными запасами различных военных материалов. Преследование разбитой армии было организовано более чем слабо: 50 000 конницы, которыми располагали союзники, вовсе не задействовались.

Блюхер двинулся уже 19-го, остальные последовали за ним очень медленно, а так как Блюхера вскоре ошибочно направили в другую сторону, то Наполеону понемногу удалось привести опять в порядок остатки своего войска, доходившие, однако, до 100 000 человек, и направить их через Вейсенфельс, Наумбург, Кэзен, Веймар, Эрфурт к Майну. Здесь, при Ганау, он опять едва не погиб. Бывший его почитатель, граф Вреде, загородил ему путь с 50 000 баварцев и австрийцев; 30 и 31 октября происходила упорная битва на берегах Кинцига. Вреде желал доказать свою верность новым союзникам и стойко выдерживал напор более многочисленного неприятеля. Он был, однако, разбит, понес большие потери, и французы двинулись далее, на Франкфурт, а затем перешли Рейн при Майнце, в количестве 70 000 человек, но так как войско это в течение нескольких месяцев терпело невероятные лишения и напряжение сил, то в нем свирепствовали уже болезни.

Фульдский договор

Власть Наполеона в Германии пала теперь окончательно; только в Гамбурге она сохранялась до полного его падения. 26 октября, в Касселе было объявлено, что король, ввиду совершившихся событий, «временно покидает свои владения». 2 ноября вюртембергский деспот в Фульде заключил мир с Австрией и присоединился к союзникам. Он обещал выставить 12 000 войска, а ему за это обеспечивали неприкосновенность его владения и целостность столицы. В Дармштадте и Карлсруэ принято то же решение; Рейнский союз распался и каждый спешил возвратить себе свои владения. В Ганновер возвратилось прежнее правительство; в Брауншвейг — герцог, предводитель «черных»; в Кассель — курфюрст Фридрих Вильгельм, и добродушные подданные сами впряглись в карету, в которой 21 ноября въехал в свою столицу этот родоначальник целого поколения безжалостных тиранов. С этого момента он начал предпринимать шаги к тому, чтобы полностью вернуть положение вещей, которые были на 1806 год; он сделал исключение только для новых налогов и добавочных податей, которые этот скаредный скупец признал очень полезными.

По мере того, как число союзников увеличивалось, война все более меняла свой характер. В начале года, в Калише и Бреславле, старались восторженными речами призвать народ к охране его драгоценнейших прав; а теперь Фридрих Вюртембергский поучал своих подданных, что «в интересах общественного блага, всякое вмешательство в распоряжения правительства будет признано за преступление». Центральный правительственный совет, в начале войны устроенный для местностей, которые постепенно отвоевывались, вынужден был все более ограничивать свою деятельность. Грозные распоряжения местных властителей, князей Рейнского союза, стесняли его во всем; так например, во «владениях» Вюртембергского короля власти не смели принимать в лазарет никаких солдат, кроме вюртембергских.

Франкфуртские мирные предложения

Тем временем главная квартира расположилась во Франкфурте-на-Майне, и предстояло решить: как действовать далее? Теперь только убедились окончательно в необходимости перейти через Рейн и довести войну до низложения Наполеона. Если эту мысль не решались смело высказывать до сражения при Лейпциге и выяснения его последствий, то теперь она сама собой выступала на первый план. Возражения, сделанные против этого проекта военачальниками, были признаны неосновательными, так как положение дел французов в Испании изменилось во вред им, да и в Италии готовились большие перемены. Препятствия возникли теперь со стороны дипломатов, и именно со стороны Австрии, которая предъявила при этом свое старинное право стоять во главе германского народа.

Меттерних и его шайка не сознавали унижений, которые с 1797 и до 1813 года этот человек и этот народ им наносили. Они видели, или им казалось, что непосредственная опасность на несколько лет миновала, может быть, даже на целое десятилетие; левый берег Рейна не входил в состав австрийских владений, а был только составной частью Германии; а потому им было совершенно все равно: владеет ли им Наполеон или нет? Австрия была уверена в том, что все се владения будут ей возвращены. А то, что в кругах патриотов мечтали о возвращении Эльзаса и Лотарингии, что об этом писали книги, как Арндтова «Рейн, немецкая река, но не граница Германии», что эти книги читали, все это отзывалось весьма опасным коренным переустройством Германии, чего именно Австрия и се новые союзники вовсе не желали. Прусский король был человек осторожный, без увлечений, характером похожий на курфюрста саксонского Иоганна Фридриха (в старости). Может быть он, подобно австрийцам, опасался возрастающего влияния русского императора, и люди, вроде Штейна, были ему неудобны. Государственные люди Англии, лорд Абердин, человек очень посредственного ума, и лорд Кастельрэ, статс-секретарь иностранных дел, тоже не желали вмешиваться во внутренние дела Франции.

Таким образом дошли до постыдного решения, первого в целом ряду непостижимых действий! При преследовании неприятеля захватили французского дипломата Сент-Эньяна. Под влиянием окружения Меттерниха составили проект мирного договора с Наполеоном; проект, который после всех событий прошедших двадцати лет, был постыдным; пленному дипломату поручили доставить его Наполеону. Судя по тому, что в проекте этом признавали за естественные границы Франции, она сохранила бы Рейн, Альпы, Пиренеи; Голландия, Италия, Испания должны были быть независимыми государствами. Ясно, что если бы мир этот состоялся, Наполеон через несколько лет явился бы снова владыкой Европы, и вся кровь пролита была бы напрасно. Понятно, что ввиду такого оборота дела барон фон Штейн заговорил о низости дипломатов.

Естественно также, что, имея перед собой таких противников, Наполеон, которому 15 ноября вручили этот документ, только утвердился в своем высокомерии и не обратил внимания на предостережение, сделанное ему Меттернихом, чтобы он «ни одного дня не медлил в принятии условий мира». Между тем предостережение это было совершенно разумным: каждый день промедления укреплял партию, которая требовала продолжения войны, и во главе которой стоял русский государь, а из пруссаков — только Блюхер и Гнейзенау. Вследствие всего этого, 1 декабря решено было продолжать войну и вступить в пределы Франции. Впрочем, издан был манифест, который возвестил, что война ведется не против Франции; обещали не касаться ее границ; обещали сделать ее могущественнее, чем она была при своих королях; сражались против насилия, которое Наполеон распространил за пределы страны. Это решение уже состоялось, когда Наполеон дал Коленкуру полномочие, слишком позднее, изъявить согласие на франкфуртский проект мира.

Французские вооруженные силы

«Вы не можете себе представить, как много может выдержать народ!» — сказал однажды один из уполномоченных Наполеона, когда власть его была на высоте величия и выказывала себя давлением на жителей Пруссии. Пришло время, когда справедливость этого легкомысленного заключения должна была испытать на себе сама Франция. Действительно, невероятно, что население может вытерпеть, не только в отношении материальных страданий, но и сколько несправедливостей оно в состоянии вынести от власти, раз установившейся. Уже 9 октября сенат объявил набор в 280 000 человек; при этом восполнялись недоборы рекрутов вплоть до 1803 года. Затем, 15 ноября (император 9-го только возвратился), потребовали вновь доставления 300 000 рекрутов, и, вместе с тем, значительно повысили все налоги. Хотя народ был очень мрачно настроен и, как выразился Тьер, с таким же отвращением относился теперь к войне, как некогда к гильотине, Наполеон смотрел на происходящее весьма самоуверенно. Он слепо, фаталистически и как эгоист, верил в то, что он сам и окружавшие его льстецы называли то его гением, то его счастливой звездой; он упрямо верил и в свою систему, которая столько лет сряду доставляла ему такие блестящие успехи. В последнем случае он был до некоторой степени прав. Централизация власти в этой огромной империи делала возможным необычайно быстрое и сильное напряжение и перемещение ее громадных сил (во Франции и в странах, непосредственно соединенных с нею, население доходило до 42 миллионов); ими с изумительной военной точностью управляли министерства, префектуры, подпрефектуры, канцелярии и толпа чиновников, вышколенных в бюрократически-военной школе. Один из новейших историков Франции сравнивает эту наполеоновскую систему управления с огромной казармой, выстроенной безусловно симметрически. Множество отдельных комнат ее соединены проводами с помещением в центре казармы и отсюда получают все приказания. Все основано на расчете, исполнительности, точности; свободы никакой. У казармы этой есть только одно достоинство — все эти комнаты, широкие лестницы, все помещения, одинаково доступны каждому дворянину, мещанину и простолюдину; там каждый может сделаться герцогом, сенатором, и при счастье даже королем. Устройство это постепенно сделалось в тягость тем многим, которые жили вне казармы и которыми управляли из этой казармы. В законодательном учреждении, открытом 19 декабря, обнаружилась оппозиция. Один из депутатов, Ленэ, выразился так: «Последние два года у нас собирают жатву по три раза в год …… варварская война поглощает всю молодежь, которую отрывают от школ, торговли, земледелия и ремесел!» 30-го, большинством четырех пятых всех голосов, одобрено было очень серьезное прошение на имя императора. Оппозицию ту легко заставили умолкнуть. На приеме, 1 января, император повторил опять по-своему программу цесарства: «Вы не представители народа, вы только посланные департаментов! Я один представитель народа! Что такое трон? — кусок дерева, обтянутый бархатом! Я сам трон!» — и так он говорил несколько времени, высказывая правду и неправду, все то, во что он верил и что высказывал, как заведомую ложь. Он заключил речь грозными словами: «Впрочем, Франция более нуждается во мне, нежели я в ней!»

Положение Наполеона

В то мгновение он нуждался во Франции, потому что у него не было ничего, кроме ее; а со всех сторон надвигалась вражеская сила. И в Испании положение дел совершенно изменилось во вред ему; из Италии он не мог также подтянуть себе подкрепление. Мы не станем описывать военных событий в Испании с 1812 года; в течение ужасной зимы 1812– 13 года военных действий там не было. Когда весной 1813 года начался поход, оказалось, что и здесь дни французского господства были сочтены. Исполняя настойчивую просьбу Иосифа, Наполеон вызвал оттуда маршала Сульта, человека несносного, грабителя, но трудно заменимого, как военачальник. 18 марта 1813 года он выехал из своей столицы; в половине мая Веллингтон перешел через испанскую границу со стороны Португалии; 15 июня он переправился через Эбро, а 21 июля Иосиф потерпел сильное поражение при Виттории, в северной части Старой Кастилии, следовательно уже на границах Пиренеев. Он потерял при этом 8000 пленными, 120 орудий. Тщетно Наполеон послал опять Сульта в Испанию: и тот не мог поправить проигранное дело; он также был разбит Веллингтоном после трехдневной битвы; которую называют битвой «при Пиренеях». 31 августа пал Сан-Себастиано, 31 октября — Пампелуна, и еще до лейпцигского сражения, 7 октября, английское войско перешло Бидассоа и вступило на французскую землю. То, что подготавливалось в Италии, было важно не само по себе, а как предзнаменование. Король неаполитанский Иоахим вел переговоры с Австрией о своем участии в войне против Наполеона.

Поход во Францию, 1814 г.

Таким образом, всему свету, ополчившемуся против него, Наполеон мог противопоставить только свое единовластие, свою привычку повелевать, свой гений военачальника и не более 150 000 человек войска. Болезни, распространившиеся в армии во время неудачной войны 1813 года, искалечили и погубили лучших его солдат. 25 января он выехал к войскам своим, назначив Марию Луизу регентшей. Еще два месяца боролся он со своей судьбой, и вел войну с неравными силами. Она продемонстрировала во всем блеске его военную славу, превосходство его умственных сил и была возможна только по причине политических замешательств союзников, вследствие которых фельдмаршал князь Шварценберг назначен или, вернее, осужден был оставаться главнокомандующим; только это обстоятельство не дозволяет поставить Шварценберга рядом с Маком.

Силезская армия перешла 1 января Рейн, частью при Мангейме, частью при Каубе и Кобленце, и дошла до Нанси, не встретив нигде сопротивления. В это же время (17 января) главная армия выдвинулась на юге, со стороны Швейцарии, при Лангрэ, на плоскую возвышенность, которой воинская методика главной квартиры приписывала важное стратегическое значение; значение это выказалось прежде всего тем, что задержало армию на пять дней. Наполеон обратился из Шалона на Марне, 25 января, против Блюхера. 29 января при Бриэнне произошло первое сражение. Так как богемская армия не поддержала его, Блюхер должен был отступить к Бару, расположенному южнее, на Обе. После трех часов движения, видя, что его не преследуют, он остановился, усилил свою армию до 50–60 тысяч человек за счет богемской армии и пошел опять вперед. Три дня спустя, 1 февраля при ла-Ротьере между Баром на Обе и Бриэнном на правом берегу Обы, произошло второе сражение, при котором Шварценберг бескорыстно передал, по желанию императора Александра, главное начальство войсками Блюхеру.

Сражение окончилось вечером полной победой; захвачено было 3000 пленных, 75 пушек. Так как сражение это ясно показало, что военная сила Наполеона еще не достаточно окрепла, то полагали, что настойчивое преследование может в несколько дней покончить войну. Это не согласовалось, однако же, с тем, что Блюхер называл «сто проектов дипломатиков», и вследствие того пришли к более чем странному решению, по которому Блюхер, получив подкрепление в 50–60 тысяч войск, должен был на свой страх двинуться к Парижу; главная же армия решилась в течение этого времени оставаться в покое. Наполеон узнал своевременно это безумное решение разделить на части силу, которая была сплочена, и воспользовался им. Корпус Йорка достиг предместий Шалона на Марне. Померанцы разыскали там в погребах белое пиво — они назвали так шампанское вино — и признали его очень вкусным.

Прежде чем Блюхер успел собрать различные части своего войска и составить из них одно целое, которое по численности своей было бы равно силе Наполеона, тот воспользовался разбросанностью войск противника. Этому энергичному и почти единственному опасному своему противнику, в целом ряде сражений на левом берегу средней части Марны, при Шампобере и Монтмирайле 10-го и 11-го, при Шато-Тьерри 12-го, при Этоже и Фошане 14 февраля, нанес такие потери, которые равнялись урону большого проигранного сражения, и нравственное действие их было очень тягостно. Самоуверенность Наполеона тотчас воскресла; настроение войск его и даже населения сделалось гораздо тверже. Он мечтал уже о народной войне, хотя время для нее было упущено. При таком положении дел нисколько не удивительно, что мирное настроение главной квартиры еще более усилилось. Император русский при первых известиях настоял, чтобы для облегчения Блюхера сделана была слабая диверсия в сторону Сены. Казаки проникли до Фонтенебло и распространили ужас до самой столицы, расположенной в нескольких часах оттуда.

В результате этих действий армия Блюхера на некоторое время перестала представлять опасность для Наполеона, и он направил свои войска против богемской армии; 18 февраля он отбросил назад, при Монтро, передовые войска Шварценберга, которыми командовал кронпринц Вюртембергский. Этого было достаточно, чтобы Шварценберг предложил своему противнику заключить перемирие; решено было отступить к Труа; Блюхеру приказали присоединиться к главной армии. Блюхер ответил 21 февраля, что он стоит при Мери и приготовился к сражению; на это не обратили никакого внимания; мирное настроение усиливалось все более, хотя теперь располагали силой вдвое большей, чем Наполеон. Надо было придумать выход из этого положения, и 23 февраля Блюхер во второй раз получил дозволение самостоятельно двинуться на Париж, притянув к себе корпус Бюлова, подвигавшийся с севера, и корпус Винцингероде. Он был в восторге, и писал императору Александру: «Я пройду до Парижа и не боюсь ни Наполеона, ни его маршалов!»

«Жалкие люди! При первой неудаче они падают на колени!» — писал Наполеон брату своему Иосифу, когда Шварценберг перед сражением при Монтро предлагал ему перемирие. Счастье, что он увлекся этими кичливыми мыслями, а не занялся примирением с врагами. Военные события можно до некоторой степени разъяснить себе, изучая эти попытки к примирению; источником их были действительно разные недостойные стремления; но во всяком случае никак не трусость и неспособность генералов и войска.

Мирный конгресс в Шатильоне

14 января переговоры о мире возобновились опять, вследствие ноты Меттерниха. Наполеон послал своего министра иностранных дел Коленкура в Шатильон в Бургундии, и 5 февраля там состоялась первая конференция мирного конгресса. Союзники соглашались уже на границы 1790 года, то есть границы старой Франции, но Наполеон упорно требовал условий прежних франкфуртских переговоров, которые он тогда отвергнул. Со смелостью и бесцеремонностью, вполне свойственными этому беззастенчивому деспоту, Наполеон утверждал, что он опозорит себя, если оставит после себя Францию меньшей, чем принял ее в 1799 году; точно его собственная честь и честь его страны была выше чести других стран, у которых он отнимал по трети и половине их владений. «Что отвечу я республиканцам, когда они потребуют от меня своих Рейнских границ?» Коленкуру предписано было затягивать переговоры, и только одно мгновение повелитель его склонялся дать ему безусловное полномочие. Теперь, под впечатлением неудач Блюхера, значение которых сторонники примирения сознательно или бессознательно преувеличивали, представлялся последний случай быстро заключить мир, на условии границ 1792 года. Но и он преувеличивал значение своих недавних успехов. Печать проклятия деспотов давно уже лежала на нем! С открытыми глазами он ничего не видел; как истый льстец, он сам перетолковывал себе все события так, как они были выгоднее для него. Австрийцы, тесть его, Меттерних, Шварценберг, были в глазах действительно теми imbeciles, какими можно было признать их, судя о них по ведению ими войны. При этом он дозволил себе такую грубую хитрость, что в письме к императору Францу старался уверить его, будто, предлагая условия франкфуртских переговоров, он устраивает своим противникам золотой мост, дозволяя им выход из затруднительного положения (21 февраля).

Опасность гнилого мира повторилась впоследствии еще раз; а гнилым можно было признать мир даже на условии границ 1790 и 1792 годов — коль скоро Наполеон оставался на престоле. 24 февраля в Люзиньи перемирие было «принципиально» принято союзниками; но Наполеон потребовал, чтобы в условиях предстоящего мирного договора Бельгия оставлена была за Францией. Это показало, что он неисправим, и положило конец всяким мирным переговорам. Попытка рассорить союзников не удалась. Император Александр, который более прочих обладал чувством мужественного и царственного достоинства, объявил, что он впредь ни с Наполеоном, ни с кем-либо из членов его семьи никаких переговоров вести не будет. Едва не рассыпавшийся союз закрепили вновь 1 марта в Шомоне, договором обязательным на следующие 20 лет, и по которому четыре великие державы, Англия, Россия, Австрия и Пруссия, обязались выставить армию в 150 000 человек при всяком будущем нападении французов и содержать такое войско всегда наготове.

Битва при Бар-сюр-Обе

В связи с этим стало необходимостью поддержать моральное состояние войск удачно проведенным сражением. Главнокомандующий дозволил одержать победу в Бар-сюр-Обе; сомневаться в успехе на этот раз нельзя было, так как на стороне союзников было численное превосходство трех против одного.

Краон, Лаон

За день до этой битвы Наполеон получил известие, которое частично рассеяло в нем самообман, полностью овладевший им: Блюхер перешел в наступление и находился в нескольких милях от столицы. Действительно, в первых числах марта на берегах Эны к Блюхеру присоединился Бюлов, который перед тем удачно очистил Голландию от французских войск, оставшихся только в нескольких крепостях. Закончив свое дело в Голландии, он немедля двинулся во Францию. Наполеон решился остановить эту «силезскую армию», которая не стала уклоняться от сражения и заняла позицию на крутой возвышенности при Краоне, на севере от Эны. Жестокая схватка произошла 7-го, и кончилась отступлением к Лаону; но потери французов были гораздо значительнее, чем в русско-прусском войске; особенное значение этим потерям придавало то, что французам уже нечем было пополнить их.

При Лаоне Блюхер вновь укрепился, и здесь 9 и 10 марта, в сущности, Наполеон погубил окончательно свои силы в бесполезных стычках. На второй день битвы, вечером, к Наполеону подошел из Реймса Мармон с 16 000 человек; но они уже не могли исправить положения, а после ночного нападения войск Йорка и Клейста, они оставили в руках пруссаков 2500 пленных и 45 пушек. Общие потери французов за эти дни, при Краоне и Лаоне, достигали 17 000 человек. Наполеон погиб бы, если бы преследование было так же настойчиво, как ему надлежало быть, и так упорно, как пруссаки отражали перед тем нападение. Но счастье еще раз улыбнулось ему: силезская главная квартира была не в обычных своих условиях, у нее не было главнокомандующего; Блюхер был болен, а Гнейзенау, у которого не было никаких полномочий, не решился действовать самостоятельно. Два дня спустя, на юге английские войска под началом Бересфорда заняли город Бордо.

Арсис-сюр-Об

Получив известие об этой победе, богемская армия, страдавшая от двоевластия, сделала также шаг вперед. Но Наполеон с поразительной быстротой бросился на русский отряд Сент-При, 13 марта напал на него врасплох при Реймсе, разбил наголову и загладил этим удачным ударом тяжелое впечатление своего поражения при Лаоне. Затем он обратился на Шварценберга. Теперь этот «маршал отступления: решился сам напасть на Наполеона; он собрал большую часть своего войска, и 20 марта в 2 часа пополудни началось сражение при Арсис-сюр-Обе. При нападении 90 000 на 30 000 сомневаться в победе было нельзя. Однако вместо того, чтобы 21-го полностью уничтожить врага, союзники замешкались и дали Наполеону возможность, на глазах у втрое сильнейшего противника, в открытом поле, произвести организованное отступление.

После последней неудачной попытки Меттерниха разъяснить французскому императору его положение, всякие мирные переговоры были окончательно прерваны. В день сражения при Арсисе, 20 марта, Коленкур покинул Шатильон; он со своей стороны также тщетно старался образумить ослепленного Наполеона. Движение к Парижу было теперь решено и именно в том виде, в каком Гнейзенау предлагал его с самого начала.

Наступление на Париж

Вместо того, чтобы спешить на помощь своей столице, Наполеон задумал отчаянный маневр; он отошел на запад, 23-го достиг Сент-Дизье и решил напасть на союзников с тыла. Он надеялся этим отвлечь их от столицы. Союзники оставили его в этом заблуждении, и послали вслед за ним сильный кавалерийский отряд Винцингероде с 8000 всадников. Между тем союзные войска собирались; 25-го массы тронулись. Оба маршала, Мармон и Мортье, направившиеся на соединение с императором с 25 000 человек, 25-го были разбиты при Фер-Шампенаузе. Они едва успели укрыться в Париже, потеряв 5000 человек убитыми и ранеными, 4000 пленными. Известие о наступлении на Париж Наполеон получил 28-го числа в Витри. В тот же день он двинулся через Труа к Парижу, но спасти город уже было невозможно. Императрица и трехлетний римский король покинули столицу по совету Талейрана, который, в принципе, давно уже примирился с возвращением Бурбонов.

Утром 30-го с разных сторон показались перед столицей войска союзников; силезская армия шла на правом фланге. Началась битва против последних защитников — войск Мармона и Мортье. Сражения на западе и на севере, сражения русских и пруссаков при Ромэнвиле, Пантсне, Монмартре, всю последнюю битву этой ужасной войны можно назвать «битвой при Париже». Король Иосиф послал, однако, около полудня маршалам полномочие для переговоров и в 3 часа пополудни они признали своевременным воспользоваться этими полномочиями. Военные действия были приостановлены, а ночью была подписана капитуляция, по которой французские войска должны были уйти из города на следующий день, к 7 часам утра.

Вступление в Париж. Последний план Наполеона

Между тем как победители большим полукругом расположились вокруг города, Наполеон спешил на помощь своим. С уединенной возвышенности, на севере от Фонтенебло, при почтовой станции в Жювизи, он увидел костры союзных войск. 31 марта император всероссийский и король прусский вступили в Париж во главе своей гвардии. Радостные крики приветствовали их как освободителей; из многих окон, густо усаженных зрителями, на них сыпался дождь лилий; восстановление Бурбонов уже было решено. Переворот в Париже готовился уже давно и был вполне естественным, а при таких обстоятельствах всегда появляется народ или толпа, которая приветствует победителя. Войска, которые Йорк и Блюхер привели с берегов Немана на Сену, не участвовали в торжестве вступления. Одежда этих воинов, которые более других вынесли на себе тяжесть и пыль грозной войны, была чересчур неприглядна.

Въезд монархов-союзников в Париж 31 марта 1814 г. Гравюра работы Югеля по рисунку Л. Вольфа

Отречение Наполеона от престола

Судьба Наполеона была решена. «Республика невозможна!» — выразился Талейран при переговорах с главами победоносных союзников. «Регентство и Бернадот, — по словам Талейрана, — не более чем интрига; только Бурбоны представляют собою принцип». Наполеон ухватился за последнее средство; он надеялся, что, отказавшись на известных условиях добровольно от престола, он спасет себя и свою династию. Около него собралось до 50 000 войск в Фонтенебло, и солдаты были готовы вновь драться, но у предводителей — и они были правы — не было к тому желания. Побуждаемый ими, он подписал 11 апреля безусловное отречение от престола, за себя и членов своей семьи; попытка его отравиться, в ночь на 12 апреля, оказалась безуспешной. Относительно его дальнейшей судьбы состоялось престранное решение. Ему назначили 2 000 000 франков ренты и предложили удалиться на остров Эльбу, отданный ему во владение, с титулом императора и 400 человек гвардии. Он простился, 20 апреля в Фонтенебло, со своей гвардией. Хотя Наполеон Бонапарт вполне достоин был своей судьбы, однако же нельзя отрицать сильного впечатления, произведенного этой сценой. Сопровождаемый несколькими комиссарами союзников, он отправился на юг. Во время этого путешествия со стороны возбужденного и раздраженного населения, он услышал немало оскорблений. Ему пришлось переодеваться в мундир своих победителей, разыгрывать из себя русского или австрийского офицера, чтобы спасти себя от действительной или воображаемой опасности.

Прощание Наполеона с гвардией в Фонтенебло, 20 апреля 1814 г. Гравюра работы Жазэ с картины кисти Г. Верно

Младший брат Людовика XVI, граф д'Артуа, прибыл 12 апреля в Париж. Именем Людовика XVIII он объявил себя главным наместником. Руководитель всей интриги — ведь с одним принципом далеко не уйдешь — Талейран, как глава выборного комитета и вице-президент сената, обладавший до некоторой степени законными правами, собрал поспешно человек тридцать сенаторов. Они наскоро составили несколько основных постановлений, нечто вроде конституции, которую законодательное учреждение, в лице находившихся тогда в Париже членов своих, утвердило 6 апреля. Согласно этому документу, принц Людовик Станислав Ксаверий возвращался нации. Это было растение, быстро выросшее и быстро увядшее. Король, этот самый принц Людовик Станислав Ксаверий, объявил ее необдуманным творением и не утвердил основных положений. Не в силу этой конституции, но на основании права, данного ему от рождения, Людовик XVIII, Божьей милостью король Франции и Наварры, 4 мая торжественно возвратился в город свой Париж. Фердинанд VII 14 мая возвратился в Мадрид, а 20-го — Виктор Эммануил в Турин.

Герцог де Талейран Перигор. Гравюра работы Бушэ-Денойэ с портрета кисти Жерара

Первый Парижский мир

30 мая был, наконец, подписан мир — первый Парижский мирный договор — между четырьмя государствами и Францией. Казалось, действительно вели войну только с Наполеоном; Франция сохранила границы 1 июня 1792 года (они были описаны в ст. 3 договора), ей даже прибавили еще 150 кв. миль; а в 18 статье союзники великодушно отказались от всех сумм, которые они с 1792 года могли потребовать. Статья 32 созывала уполномоченных всех государств, участвовавших в войне, на конгресс в Вену. Там предлагали определить новое устройство европейских государств, которое революция и империя совершенно исковеркали. Особой статьей указано, что Франция не должна принимать в этом участие.

Венский конгресс

3 ноября в Вене открылся этот конгресс государей и уполномоченных; собрание, какого не бывало несколько столетий, со времен больших сеймов Римско-Германской империи времен Гогенштауфенов. Само собой понятно, что после тяжких военных трудов, здесь вполне наслаждались жизнью. Все ничтожные и шумные удовольствия придворной и барской жизни, со всеми присущими им блеском и легкомыслием, были к услугам знатного общества, которому не приходилось уже преклоняться перед саном какого-нибудь адвоката, ни угождать его министрам и камердинерам. Достаточно было и серьезной работы: материал был беспредельный; все возможные интересы, все лица, пострадавшие при потрясениях последнего времени, или которым хотелось провести какое-либо важное дело — члены уничтоженных монашеских орденов, знатные вельможи, рыцари, католическое духовенство, книжная торговля с законом о перепечатках, владетельный дом Турн и Таксис, хлопотавший о своей почтовой привилегии, фамилия Паппенгейм с ее наследственным правом государственного маршальства, адвокаты и прокуроры старинного имперского суда, добивавшиеся вознаграждения, — все, малые и великие, являлись в собрание: скромно и с угрозами, умоляя, выпрашивая, нищенствуя, с памятными записками, выписками из законов и всякого рода документами.

Конгресс в Вене. Заседание уполномоченных от восьми держав, принимавших участие в подписании Парижского мирного договора.

Гравюра работы Годефруа по картине кисти Изабей

Пояснительная таблица к картине «Заседание уполномоченных на Венском конгрессе 1815 года». Гравюра работы Жана Годерфруа по картине кисти Изабей

Участники Венского конгресса 1815 года.

1). Веллингтон (Англия). 2). Граф Лобо (Португалия). 3). Сальдана (тоже). 4). Граф Лёвенгиельм (Швеция). 5). Граф Алексис де Ноайль (Франция). 6). Князь Меттерних (Австрия). 7). Граф Де-Ла-Тур-Дюпен (Франция). 8). Граф Нессельроде (Россия). 9). Граф Пальмельда (Португалия) 10). Виконт Кастельрэ (Англия). 11). Герцог Дальберг (Франция). 12). Барон Вессенберг (Австрия). 13). Граф Разумовский (Россия). 14). Лорд Стюарт (Англия). 15). Гомез Лабрадор (Испания). 16). Граф Клэнкарти (Англия). 17). Вакен (?). 18). Гентц — генерал-секретарь конгресса. 19). Вильгельм фон Гумбольдт (Пруссия). 20). Генерал Каткарт (Англия). 21). Князь Гарденберг (Пруссия). 22). Князь Талейран (Франция). 23). Граф Штакельберг (Россия).

Среди многих вопросов, какие при помощи труда и терпения удалось постепенно разрешить, было два, которые представляли собой новую серьезную опасность: польский и саксонский, а за ними стоял еще более обширный и в ближайшем будущем вообще неразрешимый вопрос об устройстве Германии. При обсуждении первых двух, Россия и Пруссия были солидарны; требование России, чтобы ей отдали всю Польшу, Пруссия поддерживала более, чем это было благоразумно с ее стороны. Против них восставали Англия и Австрия. Главный министр ее, теперь князь Меттерних, опасаясь грозного преобладания России, защищал интересы своего государства, может быть, и справедливо, но такими средствами, которых он, правда, не стыдился всю свою дальнейшую жизнь, такими интригами и ложью, которые, однако, в частной жизни безусловно были бы признаны бесчестными. К этим двум державам присоединилась Франция; несмотря на известную тайную статью, она сумела приобрести здесь влияние и нашла себе достойного представителя в Талейране. Он, министр революции и империи, придал определенный образ и силу мало определенному понятию государственного или народного права, назвав его удобным словом законности (legitimite); защитником ее он явился в ноте от 19 декабря.

Как известно, король саксонский не покинул Наполеона даже в самую трудную минуту; когда Лейпциг был завоеван, он был просто взят в плен и лишен возможности оставаться союзником Наполеона. Страна отдана была в управление центральному совету; 8 ноября управление ею приняла на себя Пруссия. Возможно, что во время войны Пруссия могла бы при удобном случае выговорить себе Саксонию, как прекрасное вознаграждение; но теперь сделать это было трудно, и препятствия возникали со всех сторон. Высказывали, что саксонский король, все же есть законный государь. «Жестоко свергнуть государя с престола!» — говорил император Франц.

В начале понятие о законности было окружено большой неопределенностью и лицемерием; но в сущности и за ним скрывалась вражда к Пруссии со стороны Австрии, всегда существовавшая, а теперь с каждым десятилетием усиливавшаяся; точно так же, как соперничество среднегерманских государств Баварии, Вюртемберга, государи которых по народному праву были несколько менее, а по законам нравственности, точно так же виновны, как король саксонский. Перехвачено было письмо вюртембергского короля к Наполеону, в котором этот образцовый немецкий государь выражал надежду, что он скоро станет опять под победоносные знамена Наполеона. Наконец, сознательно или бессознательно, саксонский вопрос все более и более соединяли с вопросом о польском вознаграждении России, а недоверие Англии к России выразилось недовольством ее в отношение Пруссии. Дошло до того, что Англия, Австрия и Франция 3 января 1815 года заключили союз — союз для охраны «от недавно заявленных притязаний».

Положение дел во Франции

Ситуация, сложившаяся во Франции могла бы заставить руководителей других могущественных держав серьезно задуматься над происходящим. Вновь водворенная на французский престол династия Бурбонов, оказалась полностью неспособной управлять страной. Бурбоны и их ближайшее окружение вернулись с теми же самыми убеждениями и мировоззрением, которые у них были в 1789 году, совершенно не понимая, что это другая страна. За истекшие 20 лет произошло столько событий, столько потрясений, что старый мир оказался полностью разрушенным и на его развалинах уже зародился другой, совершенно отличный от прежнего, а Бурбоны, со своими архаичными уже на тот момент убеждениями, выглядели как пришельцы с того света. В этот момент им были крайне необходимы разум, кротость, твердая нравственная сила, которыми обладают очень немногие люди, для того, чтобы установить во Франции мир и согласие, — что было необычайно сложной задачей, особенно если принять во внимание необузданное природное высокомерие этого народа, которое еще, вдобавок ко всему, в течение нескольких десятков лет сознательно подпитывалось и развивалось.

Террриториальные притязания Австрии и Пруссии на Венском конгрессе

Сознание возможности новой катастрофы в этой необузданной стране, необходимость предотвратить ее, прежде чем она разразится, заставили конгресс составить по этому затруднительному делу взаимное соглашение. Прусский министр Гарденберг представил 8 февраля новый проект компенсации военных издержек для Пруссии, по которому у Саксонии отрезалось в пользу Пруссии 850 000 жителей, и кроме того Пруссия соглашалась принять предложенные ей Австрией в разных местах вознаграждения по Рейну; Австрия изъявила согласие на этот проект 10 февраля. После этого легче было разрешить остальные вопросы, и работа была в полном разгаре, когда 7 марта, после продолжительного заседания конференции, князь Меттерних получил депешу из Генуи; на ней была надпись: «Весьма нужное». Открыв ее, он прочитал, что Наполеон исчез с острова Эльбы.

Необыкновенная драма, казалось, подходившая к концу, видимо, нуждалась еще в эффектном эпилоге.

Наполеон покидает Эльбу

Утром прибыли курьеры, подтверждавшие неожиданное известие. Наполеон 26 февраля отплыл с острова Эльбы, с ним было 900 человек; 1 марта он высадился на берег недалеко от Канна, и с каждым днем в его ряды становилось все больше и больше людей. Войска, направленные против него, перешли на его сторону, увлеченные его именем и обаянием славных воспоминаний. В парижских газетах 28 февраля было объявлено, что корсиканец покинул остров Эльбу; 7 марта, что Бонапарт пристал к берегам Прованса, а 11-го, что генерал Бонапарт вступил в Гренобль; 17-го, что императора принимали в Лионе, а 20-го, что уже ожидают прибытия его императорского величества в Тюльерийский дворец.

Это произошло так: бурбонский двор бежал; людей этих как будто и не бывало. Предлогов для этой дерзкой выходки Наполеон нашел достаточно. Обязательства договора в Фонтенебло не исполнялись; притом он был государь острова Эльбы, а это очень нехорошая тюрьма для такого узника, да он и не отказывался никогда от права начать новую войну. Он возлагал большие надежды на разногласия, господствовавшие на конгрессе, о ходе которого его конечно извещали, а также надеялся расположить к себе население Франции либеральными обещаниями, а народы Европы успокаивал обещаниями мира.

Но Наполеон ошибся по всем трем статьям. В Вене известие о его появлении опять сплотило членов коалиции. 13 марта державы обнародовали воззвание (он сам тому их научил) против врага и нарушителя спокойствия в мире; все его требования были отклонены без всякого рассмотрения и обсуждения. Он не встретил большого воодушевления и во Франции, исключая войска, и то на уровне низших чинов. Либеральные люди и законы, которые он выдвинул, добавочные статьи к конституции империи и торжественное объявление их на площади 1 июня никого не обманули. Настоящее положение дел было бы несовместимо с конституционным правлением. Ни один мыслящий человек, даже он сам, не мог бы себя убедить, что Наполеон может когда-либо быть конституционным правителем.

Наполеон в Париже

Вопрос можно было разрешить только одним путем — оружием; и в этом отношении положение дел было гораздо лучше, чем весной прошлого года. Гарнизоны крепостей, многочисленные пленные успели вернуться на родину; больные и раненые выздоровели или умерли. У него было под рукой около 270 000 человек войска и один союзник. Безумный неаполитанский король Иоахим, оскорбленный тем, что ничего не добился своей изменой Наполеону, и что его все-таки лишили престола, вновь перешел на другую сторону и двинул свои войска в Северную Италию. Утверждают, что Наполеону гораздо выгоднее было оставаться во Франции и защищаться оттуда. Это было во всяком случае не в его духе; он решил сделать нападение на правый фланг союзников, прежде чем подавляющему превосходству сил, которое конечно соберется скоро со всех сторон, удастся отразить его своей массой. Правый фланг составляли две армии, расположенные в Нидерландах и состоявшие под командованием герцога Веллингтона и Блюхера, нового князя фон Вальштадта; в первой было 95 000, а во второй 130 000 войска.

Битва при Линьи

В действительности же, этому правому флангу пришлось одному сражаться в эпилоге великой войны. 12 июня Наполеон выехал из Парижа; 14-го его армия стояла при Шарлёруа, готовая к бою. Он предполагал не допустить соединения двух своих противников и надеялся разбить каждого отдельно; мысль его с военной стороны была, как всегда, проста и хорошо задумана, но здоровье его было уже не то, и его обвиняют, что он не воспользовался одним из основных орудий победы — временем. Из Шарлёруа на север и северо-восток идут две дороги: одна, восточная, на Намюр и Люттих, другая, западная, в Брюссель. На первой стоял Блюхер, на второй Веллингтон. Линия соединения их, строго с востока на запад, обозначается Сомбреффом (восток) и трактиром Четырех рук (Quatre bras).

16-го Ней двинулся на запад по брюссельской дороге, наткнулся у трактира Quatre bras на войска Веллингтона и завязал с ними ожесточенное сражение. Наполеон вел, между тем, при Линьи главную битву против Блюхера. Нападение началось поздно, между 2 и 3 часами пополудни; к ночи он одержал победу, после жестокого боя — пруссаки потеряли 12 000 человек и 21 орудие; Блюхер был ранен. Наполеон преувеличивал свой успех и не преследовал неприятеля. Пруссаки двинулись не по дороге к Намюру, а направились к северо-западу. К полудню 17-го, или к вечеру, Блюхер успел собрать в Ваврэ два из трех корпусов, участвовавших в сражении, и ожидал Бюлова, который еще не подошел. Блюхер известил Веллингтона, что 18-го он двинется к нему на помощь. Союзники как нельзя лучше воспользовались днем 17-го, тогда как Наполеона можно упрекнуть, что он ничего не сделал в этот роковой день.

Битва при Ватерлоо

В сложившихся обстоятельствах Веллингтон решился принять сражение и ожидать нападения Наполеона. Он расположил на высотах Сент-Жан, к югу от Брюсселя, 67 000 человек своего войска, состоявшего из 24 000 англичан, испытанных воинов под командованием опытных военачальников, 30 000 немцев — ганноверцев, нассаусцев на английской службе, брауншвейгцев и 14 000 нидерландцев. Наполеон радовался возможности разбить отдельно и этого противника. Против Блюхера он послал своего маршала Груши, который ошибочно искал неприятеля на пути к Намюру.

В этот день шел дождь, почва размякла, и Наполеон мог начать нападение лишь незадолго до полудня. Пришлось еще промедлить, так как вдали показались войска — это были пруссаки Бюлова. Атаки следовали одна за другой все время после полудня; кавалерия и пехота нападали поочередно; горячие атаки отражались хладнокровно. Между 5-ю и 6-ю часами французы заняли важную позицию Ла-Ге-Сэнт, поселок, расположенный напротив центра Веллингтона; вопрос был в том, смогут ли войска герцога, ослабленные тяжким пятичасовым боем, выдержать еще одно нападение? «Наш план очень простой, — объяснял Веллингтон, — Блюхер или ночь».

Пруссаки были недалеко, корпус Бюлова, выступивший первым, шел впереди, но плохие дороги замедляли их движение. К половине пятого пополудни загремели на высоте Фришемона первые прусские пушки против правого фланга французов. Постепенно подходили полки, огонь боевой линии усиливался. Наполеон выслал против них корпус графа Лобау, который, однако же, отступил после сражения, продолжавшегося не более часа, к селению Плансенуа, лежавшему за центром французов, и тут произошел жаркий бой. Полуразрушенное пруссаками селение снова перешло, около 7 часов, в руки французов.

Свежих войск у Наполеона было всего 5000 человек гвардии. На приход Груши он не мог рассчитывать, так как он послан был против Блюхера. Положение было настолько опасное, что благоразумный полководец прекратил бы сражение. Но Наполеон решился послать против позиции Веллингтона, между 7 и 8 часами, последний резерв свой, подготовив его атаку шквальным картечным огнем из Ла-Ге. Еще раз в этот день французы отбросили поредевшую передовую линию. Сам Веллингтон повел несколько немецких батальонов во встречную атаку, а когда под предводительством Нея подошла часть гвардии, 4 батальона, то главнокомандующий крикнул первому гвардейскому полку англичан, бросившихся на землю: «Встать, гвардейцы, готовься!» — за их залпом почти в упор последовал удар в штыки, и атака французов не удалась, таким образом, по всей линии.

Артур Уэлсли, герцог Веллингтон. Гравюра работы В. Бромлея с портрета кисти Т. Лауренса

В этот день с таким результатом сражение могло бы завершиться, если бы в то же время пруссаки не завладели селом Плансенуа, что окончательно определило поражение Наполеона; не он побил обе враждебные армии, а скорее они окружили его соединенными силами. Вблизи селения, за центром французской позиции, у мызы «La belle alliance» сошлись оба победоносных главнокомандующих. Оба были того мнения, что надо немедля идти к Парижу.

Для Наполеона вся эта кампания была потеряна поражением при Ватерлоо (английское название селения), где находилась главная квартира герцога. Преследование врага, которое предпринял и вел Гнейзенау весьма энергично, не давая покоя бегущему врагу, расстроило окончательно его армию. У победителей были громадные потери. Британская часть войск, выдерживавшая большую половину дня непрерывный артиллерийский огонь и атаки, насчитывала около 11 000 человек, пруссаки, бившиеся в тылу французов за решающее обладание селом, около 7000 ранеными и убитыми; французы потеряли, вероятно, половину своих 72 000 пленными, ранеными, без вести пропавшими, и где и как соберутся оставшиеся — трудно было предсказать. Сам Наполеон потерял присутствие духа. Он понял, что его дело потеряно. Гвардейские конные егеря окружили его и вынесли из свалки, но карета его была захвачена прусскими преследователям и.

Битва при Ватерлоо. Гравюра работы Бёрнета с картины кисти Аткинсона и Дэвиса

Действительно, история Бонапартов была закончена. Она продолжалась всего восемнадцать лет, со времен итальянской войны 1796 года, и никогда еще в истории человечества не бывало примера, чтобы в такое короткое время один человек мог причинить столько несчастий и погубить столько человеческих жизней. А между тем эта губительная жизнь продолжалась только сорок пять лет; теперь он был безопасен на весь остаток своих дней.

Холодно принятый в Париже, враждебно встреченный противниками, прихрабрившимися за последнее время, всеми покинутый, Наполеон должен был подписать во второй раз свое отречение 22 июня в Елисейском дворце, четыре дня спустя после сражения. «Моя политическая жизнь кончена, и я назначаю императором французов моего сына, под именем Наполеона II». Но он уже потерял всякое значение. 7 июля Блюхер уже был в Париже, 8-го вернулся в Тюльери и Бурбон. Наполеон медлил покинуть французскую территорию, и когда он приехал в Рошфор, думая бежать в Америку, то гавань была заперта английскими судами. 13-го он написал письмо принцу-регенту английскому, в котором говорил, что он, подобно Фемистоклу, садится к очагу британского народа и отдает себя покровительству его законов. Сравнение оказалось неверным; письмо было неточно адресовано, так как регент не мог действовать без своего парламента и без своих союзников. Капитан корабля, на который он вступил, объявил ему, что теперь уже он не свободен в решениях своих, и что он смеет принять его только как военнопленного. Английское правительство, с согласия своих союзников, назначило ему местом заключения остров Святой Елены, самый уединенный в Атлантическом океане, и 18 октября, через два года после Лейпцигского сражения, в Джемстоунской бухте бросил якорь корабль «Беллерофон», который доставил туда Наполеона.

Наполеон на борту английского военного корабля «Беллерофон» в гавани Плимута перед отправкой на остров св. Елены. 1818 г.

Книга IV

РЕСТАВРАЦИЯ И ИЮЛЬСКОЕ КОРОЛЕВСТВО 1815-1848

Февральская революция в Париже, 1848 г. Провозглашение республики, 24 февраля Литография работы В. Адама и Ж. Арну.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Венский конгресс и его постановления. Священный союз. Германские государства, Скандинавские страны, Англия, Германия с 1815 по 1830 г

Заключительный акт Венского конгресса

Эпилог великой трагедии еще раз сильно взволновал все умы, и вообще 1815 год, важный по событиям, составляет начало совершенно иного времени, не похожего на бурные десятилетия, следовавшие за 1789 годом. Заседания Венского конгресса окончились в это знаменательное лето заключительным договором от 9 июня 1815 года; его дополнили и изменили в нескольких пунктах при заключении Второго Парижского мира, 20 ноября, между вторично восстановленным королем Франции и четырьмя державами. Мир этот наложил на побежденную страну, кроме нескольких важных земельных уступок, уплату 700 000 000 франков военных издержек и оккупацию 150-тысячным союзным войском на пять лет.

Раздел территорий. Великие державы

В 107 из 121 параграфа Венского договора определялись прежде всего территориальные условия Европы: дело это, с трудом доведенное до конца, как всегда бывает в подобных случаях, никого полностью не удовлетворившее, все же доставило Европе полстолетия мира. В переделанной карте Европы было пять великих держав и около них известное число государств различной величины. Неприкосновенна в новом распределении осталась только Оттоманская империя, некогда в тяжелые дни втиснувшаяся в число европейских держав, но остававшаяся чуждой им и своеобразной. Из пяти великих держав — России, Англии, Франции, Австрии и Пруссии — более всех выиграла Россия. Еще при Наполеоне она присоединила Финляндию, как мы уже говорили, и этим улучшила свое слабое морское положение. Теперь она получила герцогство Варшавское, за исключением западной части, Познани, и образовала из него «царство Польское». В первый раз выступила она как великая европейская держава во всей силе огромной страны, населенной в то время 40 000 000 жителей; она была до некоторой степени связана огромным пространством, плохими путями сообщений, сильно ощущавшимся недостатком выхода к морю, крепостной зависимостью массы населения.

Совершенную противоположность ей составляла Великобритания, колониальное королевство, распространявшееся на все части света и составлявшее центр с единственным положением среди морей и океана. Море, отделявшее остров от всех народов, в то же время и соединяло его со всеми. Из своих завоеваний в последнее десятилетие Англия удержала Лапландию и хлопчатобумажные округа Нидерландской Гвинеи; острова Табаго и Лукайские в Западной Индии и Иль-де-Франс на востоке от Мадагаскара. В Европе она получила Гибралтар, Мальту, Ионические острова, а с этим и господствующее положение на Средиземном море. Могущество, богатство, свобода соединялись в этом государстве, которому так часто завидовали; но была и у него глубокая рана, больное место у самого сердца — Ирландия.

Франция вышла из войны побежденная, но в существенных жизненных условиях не ослабленная. Парижане сумели польстить самому влиятельному из государей, императору Александру, и новый мир наложил на них ничтожные земельные уступки; Филиппвиль и Мариенбург передали новому государству — Соединенным Нидерландам; Саарлуи, Ландау и окрестности — Германии; Савойя и Ницца — Сардинии; ей оставили все ее завоевания и приобретения до 1790 года; а природа, положение страны предоставляли трудолюбивому, хозяйственному, предприимчивому народу плодородную почву, прекрасный климат, выгодное положение на двух морях; к тому же дух единства в населении, твердо сплоченный народ, в то время насчитывавший 23 миллиона человек; ввиду всего этого, Франция имела преимущество перед всеми другими державами. В числе всех этих миллионов подданных не было ни одного, который пожелал бы не быть французом. В этом она составляла противоположность двум немецким державам — Австрии и Пруссии.

Из этих держав Австрия больше получила от мирных договоров и постановлений конгрессов. Франц I мог похвалиться приращением населения в 2 миллиона человек по сравнению с 1792 годом. Взамен Нидерландов и юго-западных немецких земель, не имевших цены и составлявших, как и Бельгия, тягость, Австрия получила Тироль с Зальцбургом и в Италии две превосходные провинции — Ломбардию и Венецию. Двадцативосьмимиллионное население этих земель было очень разнородно и состояло из немцев, итальянцев, мадьяр, славян; но в то время этого не опасались — одно чувство национальности никогда не победило бы Наполеона. Империя составляла прекрасно округленное целое, в 12 000 кв. миль; семь восьмых населения были римско-католического вероисповедания, следовательно, в этом отношении наблюдалось некоторое единство. Члены конгресса, собравшиеся в Вене, принесли эти земли, с их жителями, даже при поверхностном взгляде не оставлявшие желать ничего лучшего, в дар гостеприимному двору и государственному человеку, которому немало стоило угощение этого знатного общества.

Но поверхностным взглядом видно было затруднительное положение поддержанной и восстановленной Пруссии. Она была меньшей из великих держав: 5000 кв. миль и 10 000 000 жителей, а эти 5000 кв. миль состояли из большей — восточной, и меньшей — западной — частей, не только не смежных, но еще разделенных соперническими, враждебными средними и мелкими государствами. Из 10 000 000 жителей более половины было вновь присоединенных, частично, как 845 000 отделенных от Саксонии (главного приобретения Пруссии на востоке), крайне враждебных. Третья часть присоединенных жителей были католики и большая часть этих католиков жили в западной части, в Вестфалии и в Прирейнской области по соседству с католическими странами, Бельгией и Францией. Маленькое разнородное государство имело к тому же неблагоприятные границы. На востоке, не обращая внимания на границы с Австрией и Швецией, она граничила с Россией, громадным государством, с населением вчетверо большим, на западе — с Францией, твердо сплоченным единым государством в 23 миллиона жителей. Границы Пруссии не имели ни естественных укреплений, ни оборонительных сооружений, и кроме того оборона не облегчалась, а затруднялась тем, что Пруссии приходилось и на Мемеле, и на Рейне защищать целостность Германии одновременно со своей собственной. В этом была и хорошая сторона, быть может лучшая доля, выпадающая сильному человеку, как и соединению сильных людей, — тяжелая, но ясная, исполнимая нравственная задача и назначение: ее интересы и судьба были связаны с судьбой и интересами Германии.

Остальные государства

Испания и Португалия остались в прежних границах; Швеция вознаграждена за отошедшую к России Финляндию в 1808 году Норвегией, но так, что у обоих государств был только общий государь, династия. В убытке была Дания, искупавшая таким образом упорную преданность Наполеону. Часть Шведской Померании, составлявшей ее вознаграждение за Норвегию, она предоставила Пруссии за герцогство Лауенбургское и денежную доплату. У нее оставалось еще в германских владениях герцогство Голштейн и населенный преимущественно немцами, хотя и не принадлежащий к Германии, Шлезвиг.

Италия, Швейцария, Германия

Особенно затруднительны и своеобразны были задачи конгресса относительно Нидерландов, Италии, Швейцарии — стран, составлявших Германскую империю, хотя бы номинально, а теперь называвшихся Германией. На северной границе Франции эта политика создала с виду сильное и, при поддержке Англии, способное к самозащите государство. Собраны были под одним Оранским скипетром старинные бургундские земли, Голландия и Бельгия; северные, говорящие по-немецки, в большинстве протестантские провинции и южные, Валлонские, католические, под общим название королевства Соединенных Нидерландов.

Несчастный жребий выпал на долю Италии — страны, которой Наполеон, кроме благодеяний в управлении и в правительстве, оставил великое, знаменательное имя «королевства Италии». Об этом теперь не было и речи; полуостров, самой природой предназначенный к единству, принято было называть Италией, но только как собирательное название средних и мелких, а также отчужденных провинций; австрийские провинции — Венеция и Ломбардия — названы были Ломбардо-Венецианским королевством; в королевстве Сардинии и на юге, в королевстве обеих Сицилии, восстановлены Бурбоны; великое герцогство Тосканское, герцогство Парм-ское, герцогство Моденское и самое невозможное из всех государств — Церковная область, находились под управлением главы хорошо организованной, корыстолюбивой Римской Церкви, этой всемирной державы, влияние которой распространялось на всю вселенную. Одно то, что область эта занимала середину полуострова, делало невозможным всякое политическое единство Италии.

Для Германии и Швейцарии приходилось изыскивать какую-нибудь форму правления, в которой выражалась бы и признавалась политическая общность отдельных частей этой древней федерации. Прения, споры и конституционная путаница привели Швейцарию к очень шаткой федерации из 22 кантонов различной величины, причем центр тяжести находился в отдельных кантонах, а об общем союзе, законодательстве и внешней политике не было и речи. В Германии затруднительно было установление границ; но с этим справились, и Германия 1815 года представляла из себя нечто менее безобразное, чем прежняя Германская или Римская империя, состоявшая примерно из 300 владельческих территорий.

Новая Германия, политические основы которой изложены были в германском союзном договоре, от 8 июня 1815 года, следовательно, Германский союз состоял всего из 33 государств всяких величин. Четыре государства — Австрия, Пруссия, Дания и Нидерланды — принадлежали к союзу только частью владений своих. Членами «чисто немецкими» были королевства: Баварское, Ганноверское, Саксонское и Вюртембергское, курфюршество Гессенское, шесть великих герцогств, 14 герцогств и княжеств; некоторые из них равнялись всего нескольким квадратным милям. Из целого ряда некогда могущественных имперских городов оставалось только четыре: Франкфурт-на-Майне, Бремен, Гамбург и Любек. Смелые патриотические надежды на восстановление настоящей немецкой национальной империи не оправдались. Цель Союза была самая скромная: «Сохранение внешней и внутренней безопасности Германии и независимость и неприкосновенность отдельных немецких государств».

Священный союз

Конгрессу удалось, таким образом, восстановить внешний порядок в делах Европы. О немногих общих постановлениях, как-то: отмене торговли неграми, установлении свободы плавания по рекам, протекающим в различных государствах, не стоит и говорить, да, в сущности от такого собрания нельзя было и ожидать большего. Конечно, велика была разница между настроением и надеждами, возбужденными последней войной, и более чем скромной действительностью. Самые могущественные чувствовали это: подписанный и обнародованный 26 сентября 1815 года акт, названный договором и подписанный императорами России и Австрии и королем Пруссии, в трех параграфах заключал обязательства и обещания этих государей, представителей трех главных христианских религий: быть братьями, управлять своими народами и войсками в духе братства, как отцы семействами; народам советовали ежедневно упражняться и укрепляться в обязанностях христианина и приглашали остальных государей примкнуть к этому союзу, названному кратко — Священным союзом.

В сущности, это был пустой разговор, так как сам руководитель конгресса, Меттерних, втайне относился к договору непочтительно, называя его пустословием (verbiage). Надо помнить, что значение в мире действительности этих слов о христианстве и братстве было то же, что «братство, свобода и права человека» в якобинском государстве. Примечательно то, что трое государей, один римско-католик, один греко-православный и один протестант — заявили о своей принадлежности к такому христианскому братству, тогда как папа не участвовал в нем вовсе и даже протестовал, впрочем, безуспешно, против такого умиротворения Европы, при котором не могли не санкционировать старинные утраты римской Церкви. Большого значения не имело и это, так как евангельская свобода и христианская терпимость проникают в сердца не сверху, не от великих мира, не по предложению властей духовных или светских, но постепенно зреют в душе и сердце массы и таким образом распространяются в мире.

Прогресс последнего периода войн

Из всего этого была одна прямая выгода: мир — время для мирных занятий, столь необходимое всюду, после двух десятилетий непрерывных войн, истощивших целую часть света. Для этой работы начинания последних десятилетий не пропали и скоро выяснилась огромная перемена, началом которой служил 1789 год. Выяснился тот высокий принцип, что народ должен сам определять политический порядок, при котором он желает жить, и что необходимо выработать такую форму правления, при которой народная воля могла бы проявляться и высказываться.

Новое современное открытие — народ-правитель, le peuple souverain, — не только был в состоянии разрушить прежний строй во Франции, совершить разные бесчинства и ужасы; он сумел также выказать себя на войне выше прежнего уровня, выше императоров, королей, принцев и великих мира. Добрая доля этого прежнего строя, с худшими его злоупотреблениями и нелепостями, пропала навеки, сделалась невозможной. Но революция вышла из берегов, перешла границы: она захотела дать свободу народам вообще и в частности; она стала действительно или прикидывалась космополитичной. В этом ей не посчастливилось, и дальнейшие события научили европейские народы совершенно иному. Во Франции из хаоса вышел военный деспотизм. Деспот сделался тираном целой Европы. Сам не имея отечества, он оскорблял и унижал национальный дух с неслыханной жестокостью. В борьбе против него различные народы — испанцы, австрийцы, русские, пруссаки — вполне сознали свои народные особенности и права и ясно поняли, что ту свободу, которую сулил 1789 год, нельзя получить готовой из-за границы, что всякий народ должен вырастить ее на родной почве и что началом ее служит национальная независимость. В этом смысле справедливо называли последние войны за независимость — войнами за свободу.

Борьба за независимость окончилась, можно было приняться за работу освобождения. Всякий народ должен совершить это по-своему и хорошо, что идеи национальные так окрепли в последние войны. Рядом с неизбежно односторонним национальным чувством приобретало все большее значение сознание общности интересов европейских, и оба понятия эти росли и крепли рядом во все девятнадцатое столетие: единство национальное и общность интересов европейских. Последним словом времени этого и до сего дня была — свобода. Главный интерес истории этого времени (до некоторой степени это главный интерес всей истории человечества) составляет борьба народов для достижения благ свободы, в сущности очень сложной; любопытство проследить за прогрессом его и задержками, за теми силами, которые способствуют прогрессу или останавливают его, узнать истины и заблуждения, доблести и ошибки, отношения, при этом стремлении к свободе, отдельных личностей, целых обществ и поколений.

Скандинавские государства

Можно разделить период с 1815 года и до конца XIX века большим кризисом, разразившимся в середине столетия (1848–1852 гг.) на две совершенно различные части, и мы проследим судьбы народов до этого кризиса, введением к которому послужил переворот во Франции. Руководящей или путеводной нитью мы примем старинное этнографическое деление народов на романское, германское и славянское племена, хотя в нашем Старом Свете народонаселение является очень смешанным; так, например, даже Австрию мы вынуждены признавать государством германским, несмотря на то, что в состав ее входят три главные народности и еще несколько их разветвлений.

Подразделение

Из германских государств сравнительно незначительны составляющие скандинавскую группу: Швеция, Норвегия, Дания. Норвежцы противились соединению с Данией не особенно упорно; они согласились признать общим королем Карла XIII, ввиду чрезвычайно либеральной конституции, предоставлявшей им самостоятельность и независимость их страны. У короля был норвежский совет в Стокгольме, а относительно постановлений законодательного корпуса ему предоставлено было только отрицающее veto. 4 ноября 1814 года Карла провозгласили королем Норвегии. Шведская конституция носила отпечаток менее демократический. В отдельных собраниях рейхстага шли нескладные совещания обособленных собраний дворянства, духовенства, мещан и крестьян. Во все долговременное правление Дания прожила без писаной конституции и не имея даже потребности в ней (1808–1839 гг.). Так как в состав владений датского короля входили Гольштейн и Лауенбург, то он был членом Германского союза.

Англия

В Англии давно уже тори находились у кормила правления, и с 1812 года премьером был лорд Ливерпуль. Так как Георг III снова страдал душевной болезнью с 1811 года, обязанности королевского представительства лежали на регенте, принце Валлийском. Двадцать лет британская аристократия вела ожесточенную борьбу против французской революции, во всех ее проявлениях, и во все это время устарелая конституция, с ее злоупотреблениями и безобразиями, оставалась неприкосновенной; весь ход революции служил скорее к тому, чтобы настроить умы правящих классов еще консервативнее. Идеи французской революции имели глубокое влияние и здесь, тем более, что в цветущих теперь бывших североамериканских колониях они проявили свою силу и в то же время совместимость с мирным течением дел. На английской почве образовалась демократическая партия, находившая достаточно предметов для критики в этом государстве, не испытавшем, подобно континентальным, систематических реформ, исходящих от просвещенного деспотического правительства.

Основная цель и программа деятельности этой партии была ясная: необходимость реформ для Нижней палаты, следовательно для самой влиятельной, решающей корпорации государства. Мы упоминали о возмутительных злоупотреблениях, вследствие которых так называемое народное представительство превратилось в представительство нескольких тысяч привилегированных. Примерно половиной мест располагало правительство и ограниченное число богатых и знатных людей; но вопиющей несправедливостью было с незапамятных времен продолжающееся право так называемых гнилых местечек (rotten boroughs) избирать своих представителей по-старому, тогда как большие города, с 100-тысячным населением, как Лидс, Манчестер, Бирмингам, лишены были возможности иметь своих представителей на том основании, что избирательный закон старой Англии явился ранее, нежели они достигли своего цветущего состояния. Особенную силу и вес придало партии, требовавшей парламентских реформ, то, что следствием мира явилась материальная нужда, вместо ожидавшегося избытка.

Заготовлено было громадное количество товаров в надежде на усиленный спрос на материке: однако спроса не было, при всеобщей бедности, вследствие долгой войны, и, таким образом, работа и заработок остановились внезапно. Число рабочих, оставшихся без дела, еще увеличилось отпущенными со службы солдатами и матросами. Лето 1816 года было неурожайное; привоз зерна из-за границы несколько уменьшил бы нужду, но, охраняя интересы землевладельцев, ввоз иностранного зерна затрудняли охранительными зерновыми законами. Раздражение и отчаяние выражались в бунтах и буйствах. При открытии парламента в январе 1817 года раздраженная толпа грозила самому регенту, и правительство усмиряло эти бунты, усиливавшие требования реформ, исключительными законами, охотно принимаемыми парламентом, несмотря на непоколебимо, казалось, установившиеся свободу слова и свободу собраний. В роковой для свободы 1819 год прошел запретительный билль на пять лет, по которому всякие публичные собрания, без разрешения полиции, а также «безбожные и мятежные сочинения», по усмотрению правящих классов, подвергались тяжким наказаниям.

Георг IV, 1820–1830 гг.

Георг III скончался 29 января 1820 года, и регент вступил на престол под именем Георга IV (1820–1830 гг.). Правление его началось скандальным бракоразводным процессом с женой, брауншвейгской принцессой, от которой он хотел освободиться во что бы то ни стало; сам будучи человеком низким и развратным, он, через наемных негодяев и заранее подготовленных лжесвидетелей, возвел на нее всевозможные обвинения. Подобное унижение королевского достоинства публично веденным процессом имело бы пагубное влияние на всякий другой народ, но здесь этого не было: король оставался королем, даже когда правительство вынуждено было отвергнуть билль о разводе вследствие решимости королевы подать встречное обвинение. Хотя к личности короля относились хорошо, но в этой стране король не имел решительного влияния.

В 1822 году выдающийся человек кабинета тори, лорд Кастельре, покончил жизнь самоубийством; и при таком недостойном короле дела вел человек в высшей степени даровитый, с самыми чистыми намерениями, Джордж Каннинг, с осени 1822 года до августа 1827 года. Он был руководителем департамента иностранной политики: можно смело сказать, что разум, мудрость его относительно реакционеров, равно как радикалов, уменье, с которым он располагал силами своей страны, оказали благодетельное и серьезное влияние как на Англию, так и на весь мир. Он боялся войны, которая при тогдашних условиях могла превратиться «в страшную войну, войну из-за убеждений», столкновение великих, волнующих мир противоречий, и он сумел искусно избегнуть войны, так что Англия испытала благодетельное влияние мира. Вопрос о парламентской и других реформах сильно занимал умы, тем более, что избирательные скандалы не прекращались. Страна быстро развивалась на пути материальных интересов. В правительстве участвовали рядом с Каннингом люди таких просвещенных торгово-политических взглядов, как Робинзон, Хускиссон и человек с такой будущностью, как Роберт Пиль. Узкую систему покровительственных пошлин, исключавшую всякую конкуренцию, люди эти постепенно заменили облегчением взаимных сношений и перешли к свободе торговли.

Джорж Каннинг. Портрет работы Г. Лауренса

Важнейшим делом этого министерства была смена направления в ирландском вопросе, этой вечной болячке многих столетий. После усмирения опасного восстания в 1798 году казалось, что остров несколько сблизится со своей метрополией при посредстве соединения парламентов, унии — Ирландия отныне могла посылать 100 представителей в Нижнюю палату. Государственный ум младшего Питта вел к примирительной политике. Но церковная нетерпимость короля и правящих классов требовала признания англиканского исповедания необходимым условием избираемости в парламент, и, таким образом, разгорелась, сильнее чем когда-либо, ненависть, исходившая из противоположностей кельта и германца, обездоленного и завоевателя, католика и протестанта.

Ирландский народ нашел себе трибуна и борца за свои законные права в лице дублинского адвоката Даниэля О'Коннеля. Он родился в 1775 году и, принадлежа к ирландскому народу по рождению и языку, остроумный, увлекающийся, красноречивый, он был при этом знатоком английской государственной жизни, общества и умел достигать своих целей. Он выступил главой существовавшей с 1823 года «католической ассоциации», разветвлявшейся по всем классам общества, дал ясную программу «Repeal», движению, направленному к уничтожению унии, и одновременно сумел сдержать в границах законности и порядка народ, который добровольно обложил себя податью для дела ассоциации и оказывал безусловное повиновение своим вожакам, какое всегда католическое меньшинство оказывает относительно протестантского большинства. Своим ясным умом Каннинг понимал, что такой образ действий был гораздо опаснее прежних бунтов и мятежей, но ему суждено было только возбудить, а не разрешить вопрос об эмансипации католиков. Он умер в августе 1827 года, незадолго перед тем получив звание премьера. Без него либеральный оборот дел, подготовленный им, не состоялся.

Даниэль О'Коннель. Гравюра работы Дж. Льюиса

В новом министерстве, составленном самым уважаемым членом партии тори, герцогом Веллингтоном, более талантливому, чем сам герцог, сэру Роберту Пилю, поручено было министерство внутренних дел, а также важное в английской конституции председательство в палате общин. Этому кабинету тори и выпала честь провести эмансипацию католиков. Началом послужила отмена закона 1673 года, вынуждавшего всякого чиновника отречься (testacte) от догмата пресуществления. Летом того же года, при возобновлении выборов, О'Коннель выставил свою кандидатуру в графстве Клер, и избрание его состоялось без всяких смут, весьма внушительно выказав силу ассоциации. Правительство, состоявшее из истинно государственных людей, приняло свое решение; 5 марта 1829 года Пиль внес билль «об облегчениях католикам», оправдывая его длинной речью. В верхней палате герцог сделал это кратко; без особенных затруднений билль прошел все конституционные стадии и стал законом. Вскоре 8 католических лордов заняли места в Верхней палате, незанятые в течение трех веков, а О'Коннель, вторично избранный, вступил в палату общин. Не исполнились, однако, ни опасения, ни надежды, возлагавшиеся на эту меру. Вскоре после того скончался король, после десятилетнего царствования (26 июня 1830 г.). В пятнадцать мирных лет страна сделала значительные и видимые успехи. Ручной труд заменялся постепенно машинным; уголовное право, школа, полиция возбуждали в народе беспокойства и волнения, которыми начинается в этой стране всякая реформа. Здесь впервые проявилась могучая сила, возбудившая сначала удивление, постепенно понятая и вызвавшая подражания: с 1820 года паровая сила стала служить сначала для перевозки грузов, а затем и путешественников.

После установления мира Англия продолжала начатую работу, основания которой положены были давно: в Германии, после 1815 года, приходилось начинать сызнова.

Германия

Несомненно большая перемена произошла в области умонастроений. Великое дело, начатое в шестнадцатом столетии, дало результат в виде целого ряда высокоодаренных людей. Руководящие круги народа охвачены были новым просвещением, выражавшимся в богатой литературе. Появилась литература национальная, стоявшая вне различия племен и вероисповеданий. Это единство, засвидетельствованное уже во время «войн за независимость», полностью сложилось к этому времени. Движение в интеллектуальной области не могло, конечно, создать политического единства — государства в смысле политическом. Здесь истинные силы и слабости на первый раз остались победителями. Германия, какой создал ее Венский конгресс, состояла из слабого союза государств всякой величины — простого соединения правительственных обществ с очень ограниченной целью и носивших даже неправильное название — Германского союза.

Германский союз

Условия союза были изложены в союзном договоре от 8 июня 1815 года: собрание уполномоченных от отдельных членов Союза, союзный сейм, собирался во Франкфурте-на-Майне. Сказать об этом высшем союзном сейме пока нечего. Существовал для текущих дел малый совет из 17 голосов; из них 11 принадлежали большим государствам, каждому по одному голосу, шесть разделены были между остальными, соответственно их величине. Для более важных дел, как-то: война или мир, союзные законы, случайные новые займы, существовал Plenum (общий состав), с 69 голосами. В органических переменах требовалось единогласие для законности постановления; председательство и право союзного председательского голоса принадлежало Австрии; все остальные голоса были равны, т. е. сила решала в более важных делах, когда они представлялись, так как члены действовали исключительно по инструкциям своих правительств и сами по себе ничего не значили. Государи, члены союза, гарантировали друг другу взаимную неприкосновенность союзных земель и споры между ними не могли решаться войной. Таким образом, все ограничивалось жалким земельным мирным союзом, в котором народ не принимал непосредственного участия.

Утешали себя надеждой на дальнейшую, более правильную деятельность союзного собрания, которому указывали различные важные вопросы, свободу печати, торговые отношения, союзное военное дело, и находились сангвиники, все еще надеявшиеся на постепенное развитие этого учреждения. Об этом нечего было и думать: об общем развитии Германии посредством этой конструкции и этого собрания не могло быть и речи. Лучшее в ней было то, что она соответствовала действительности. Германский народ многими ложными путями должен был прежде дойти до познания самого себя; политическая жизнь сосредоточивалась пока в отдельных немецких государствах, у которых хотя и были общие черты, но они все же еще не могли составить одно целое.

Союзные договоры. Народная конституция

В союзном договоре, вообще мало занимавшемся правами народонаселения, находился параграф (13): «Во всех немецких государствах устанавливается конституция земских чинов». Это была пустая фраза, и под австрийским влиянием нарочно избрали такой, ничего не значащий оборот: продолжение патриархального абсолютизма сделалось невозможно в прежнем его виде, а достижение, восстановление, усовершенствование такой конституции было первой серьезной политической работой в освобожденных землях. Обещания параграфа 13-го исполнялись различно, смотря по стране: в Веймаре, например, при взаимном доверии просвещенного государя и разумного народа, все шло хорошо и согласно; некоторые довольствовались восстановлением прежних земских чинов, с незначительными изменениями: так было в обоих Мекленбургах, Ганновере, Саксонии; в Кургессене завершение конституции затянулось по несговорчивости возвратившегося курфюрста, тогда как в великом герцогстве Гессенском, в Баварии, Бадене, Нассау все совершилось без больших затруднений.

Продолжительный, для политического состояния не только этой страны, характерный и с точки зрения государственного права велся спор в Вюртемберге, где старая конституция страны была кассирована плохим союзником Наполеона, королем Фридрихом. Этот дурной, но умный человек велел быстро выработать конституцию, содержащую главные основы конституционного правления — свободу совещаний для сословий и необходимое одобрение их в законодательстве и налогах. Однако созванное им в столицу Лудвигсбург собрание не спешило с принятием этой конституции. Люди выдающиеся требовали, напротив, восстановления прежней конституции, которую благороднейший поэт, Лудвиг Уланд, своими песнями «о добром старом праве» обессмертил далеко не по заслугам. Относительно такого государя люди эти были правы, требуя прежде всего восстановления древних законных прав страны. Недоразумения эти уладились при наследнике его, короле Вильгельме (с 30 октября 1816 г.). Около того же времени окончились волнения более или менее благоприятным образом и в других государствах. Равноправность для всех, участие народа через своих представителей в законодательстве и обложении налогами, право гражданства без различия вероисповедания, были основами этих конституций, предоставлявших первенствующую власть князю и очень значительную — дворянству. Для привилегированных были места не только в Верхней палате, но и в народной, Нижней.

Австрия после 1815 г.

Конституционная жизнь в первые пятнадцать лет вообще не процветала. Величественный и внушительный характер был невозможен при ничтожности государств и при ограничениях общественных отношений, какие существовали, например, в Ганновере или Саксонии; государства эти были слишком слабы. Две великие немецкие державы относились к новому принципу по-разному: одна — полностью, другая — полувраждебно. В Австрии царствовал король Франц I, черствый эгоист под маской добродушной прямоты. Подобно жалкому предку своему в пятнадцатом столетии, Фридриху III, никогда сердце его не тронул никакой идеал. Эту последнюю черту можно применить и к его советнику, Клеменсу Лотару Меттерниху, которого он, вечером 1813 года, после лейпцигского сражения, возвел в княжеское достоинство. Совершенная противоположность барона фон Штейна, которого он ненавидел так же, как тот презирал его, — человек без благородных убеждений, без творческих идей, он никогда серьезно не потрудился ни над каким знанием, исключая некоторого дилетантизма в естествоведении.

Клеменс Лотар Венцеслав князь фон Меттерних, австрийский государственный канцлер. Гравюра с портрета кисти Т. Лауренса

Неудобный по могуществу своему Наполеон, которому он льстил, пока это было нужно, был теперь устранен, и все устроилось по новому, очень удобно для князя и ему подобных. Таким образом, началом и концом той жалкой мудрости, при помощи которой этот ничтожный ум хозяйничал целых тридцать лет, был девиз: «поддерживать существующее». Развивать существующее, создавать новое, пробуждать силы и направлять их — об этом не хотели ни слышать, ни знать. Система эта держалась временно, вследствие всеобщего утомления от волнений последних десятилетий. Мы увидим, какова оказалась она на деле в Италии, Венгрии, Польше. В немецких землях ей содействовала вялость населения, тупое высокомерие и желание удобств в дворянстве, узкий образ мыслей и боязнь всякого света у римско-католического духовенства. Можно было обойтись и без точного исполнения 13 параграфа союзного договора, сохранив, восстановив или устроив вполне ничтожные старинные сословные представительства. Решительные успехи, как материальные, так и умственные, вполне возможны и без парламентского шума, к которому мы привыкли в наши дни; но и этого не было: всюду оставалось по-старому, или, как например в финансах, постепенно все ухудшалось.

Пруссия после 1815 г.

В другой немецкой великой державе, в Пруссии, дела шли иначе. Королевским приказом от 22 мая 1815 года обещано было представительное правление и земское представительство, так как государственные чины всегда входили в основу планов Штейна и Гарденберга. Король Фридрих-Вильгельм III был человеком, у которого процесс мышления совершался медлительно, притом весьма уклончивым по природе; оживленные препирательства талантливых людей, окружавших его, еще более способствовали развитию в нем осмотрительности, вместо того, чтобы побуждать его к действию. Нельзя отрицать, что для государства, составленного наполовину из новых подданных, было много задач важных и настоятельных, и что король был до некоторой степени прав, когда на адресы, с которыми к нему приступали во время путешествия его по вновь приобретенным Рейнским провинциям (1817), предоставлял самому себе назначить время, когда он выскажет свое одобрение государственной конституции. Первое, необходимейшее — внесение единства управления для государства, составленного из таких разнородных частей, удалось вполне, благодаря способности к делу немецкого чиновничества: все внутренние таможни уничтожены и таможенная линия отодвинута к границам; свобода торговли расширена и рядом с материальными интересами заботились и об интересах духовных, в чисто протестантском духе.

В 1818 году, 26 мая, законом провозглашалась свобода торговли, и в тот же день в католических рейнских провинциях открыт был университет в Бонне. Важное приобретение в великий кризис 1807–1815 годов, обязательную воинскую повинность, это лучшее средство единения, удержали, несмотря на нападки реакционеров. Она дала государству твердую основу, возлагая на всех без исключения высшую гражданскую обязанность и придавая войску характер вполне национальной армии; в то же время это была и школа для народа — высшие классы научились самоотвержению и закалялись, а низшие приобретали развитие, и все проникались общей идеей служения отечеству.

Карлсбадские постановления, 1819 г.

Король подчинялся, более чем следовало, политической мудрости Меттерниха и давал опутать себя в мелочах. Патриотические надежды, пламенные, хотя и не вполне ясные, утвердились, понятно, более всего среди молодежи, а также в мире университетских профессоров. В 1815 году составился союз, очень распространенный, под именем «товариществ» (Burschenschaft). В статутах товарищества говорилось прямо: «Ввиду того, что из немецкой молодежи должен составиться немецкий народ». В молодежи этой было много здоровой силы и благородного одушевления и легко было сдержать их в должных границах, но их раздражали придирки прислуживающихся чиновников, а также плачевный ход германских дел после возобновления заседаний Франкфуртского союзного сейма 5 ноября 1816 года. Юношескому нетерпению, не ограничивавшемуся студенческими кругами, трудно было сдержаться, когда на такие важные вопросы, как военная организация, постановлялся «комитет для разработки подготовительного мнения, для дальнейших совещаний о предмете».

По приглашению из Иены собрались в Эйзенахе, у подошвы Вартбурга, 18 октября 1817 года 500 студентов и профессоров и депутаты от большинства немецких университетов, по случаю празднования трехсотлетнего юбилея реформации, в день лейпцигского сражения. Праздник прошел очень спокойно, в рыцарском зале, а вечером, на близлежащих высотах, произошла веселая, но, в сущности, совершенно невинная студенческая демонстрация: зажгли «октябрьский огонь», в который бросали реакционные сочинения, австрийскую капральскую палку, гессенскую косу, прусскую гвардейскую шнуровку и другие подобные символы, а пламенный оратор «товарищества» сравнивал это с сожжением Лютером папской буллы в 1520 году. Высшие дипломаты и бюргеры во всей Германии придали этой шутке важное значение, и конгрессу великих держав, собравшемуся в Ахене в 1818 году, предложена была записка, в которой говорилось о современном состоянии Германии и «о революционном духе германских университетов». Немного спустя, человек того же направления, не пользовавшийся в немецкой литературе особенно лестной славой, статский советник русской службы Коцебу, пал от руки полупомешанного студента Карла Занда, и этому убийству был придан политический характер. Вскоре после того в том же году совершено было еще более нелепое покушение на нассауского государственного советника фон Ибеля. Вследствие этих событий начались преследования демагогов, и австрийское правительство решилось на крутые меры, орудием которых послужил ей союзный совет, отличавшийся до тех пор только бездействием. В августе 1819 года собрались уполномоченные от немецких правительств под председательством Меттерниха в богемском курорте Карлсбаде. Они выработали несколько предложений, которые австрийский посланник внес в союзный сейм 20 сентября, а безличное собрание их узаконило, несмотря на натяжки в голосовании, превышение власти и обход законов, — в одно заседание.

Карлсбадские постановления определяли порядок приведения в действие постановлений Союза, касающихся поддержания порядка и безопасности Союза; они ставили университеты под строгий надзор установлением особой должности правительственного комиссара, который обязывался следить за студентами и профессорами. Для профессора, удаленного из университета вследствие вредного влияния, или студента, исключенного по той же причине, все немецкие университеты были закрыты. Печать зависела всецело от варварского произвола, и все союзные государства обязаны были не допускать нападок на управление и конституцию союзного государства, а союзное собрание имело право уничтожать сочинения, вредные для спокойствия, достоинства и безопасности союза или одного из союзных государств. Введена строгая цензура для всех книг и периодических изданий, объемом менее 20 листов; установлен чрезвычайный суд из семи членов против предполагавшихся происков демагогов: центральная следственная комиссия начала в Майнце свою деловую волокиту.

Принятые постановления дополнились венцом всего законодательства — Венским заключительным актом в 65 параграфах, определявшим деятельность и компетентность союзного собрания и помеченным 15 мая 1820 года. Договор был еще растяжимее Карлсбадских постановлений, делая подданных вполне бесправными относительно своего государя. «Так как союз заключен государями, — гласит параграф 57 этого документа, — то верховная правительственная власть должна сосредоточиваться в лице главы государства; только относительно известных прав требуется обращение к содействию сословий. При исполнении своих обязанностей относительно Союза государь не может быть стеснен или ограничен никакой земской конституцией.

Последствия

Это была победа австрийской политики прежде всего над слабыми поползновениями палат к свободе, а затем и над южными государствами, оказывавшими сопротивление покровительству великих держав. Бавария, Вюртемберг, даже Гессен и несколько меньших государств не сдавались; в особенности неудобен был на сейме вюртембергский посланник, кобургский уроженец фон Вангенгейм, поднимавший такие вопросы, как покупка гессенских государственных имуществ, с точки зрения права и разума. Это было одно из тех дел, над которыми могло задумываться только это собрание. Дело шло о гессенских подданных, приобретавших покупкой имения во времена Вестфальского королевства. Возвратившийся тиран, отвергая все сделанное во время французского владычества, отнял имения, не возвращая и покупной цены. Как будто ход всяких дел должен останавливаться, когда государь вынужден покинуть свою страну, и жители, против воли, подчиняются новым порядкам.

Австрийская реакция без труда совладала с оппозицией, довольно слабой, и основанием которой служили эгоистические побуждения. Следовавшие затем годы были самыми плачевными в истории Германии. Живая, на взаимном доверии основанная, совместная деятельность народа, народных представителей и правительства, — то, что называется конституционной жизнью, не прививалась даже там, где конституция была выработана и где она была разумна. В Ганновере и Саксонии дела оставались в том же положении, как ив 1815 году, хотя образование сословий в Ганновере и доведено было до конца. В Кургессене наследовал в 1821 году второй из трех безнравственных тиранов, мучивших в течение нашего столетия эту немецкую страну, пока наконец третий и ужаснейший из всех не получил заслуженную кару. Правление его отличалось позорными эпизодами в частной жизни и грубым произволом, против которого смело протестовали суды. В Баварии, Бадене, Вюртемберге за многообещающими начинаниями следовали бесплодные годы, а в Вюртемберге правительство оказалось гораздо либеральнее и с меньшими предрассудками, чем сами народные представители или народ: король Вильгельм уступил давлению великих держав только тогда, когда в 1823 году Австрия, Пруссия и Россия отозвали своих посланников из Штутгарта. О процветании австрийских немецких провинций не могло быть и речи, но и в странах, где основы были лучше, в Дармштадте и Бадене, отношения между народными представителями и правительством изменились к худшему в двадцатых годах.

Реакция в Пруссии

И Пруссия также поддалась политике Карлсбадских постановлений; пятном на памяти Фридриха-Вильгельма III останется его участие в грубом нарушении прав 1819 года и его равнодушие к варварским мерам строгости против юношества, лишь несколько эксцентричного или дурно руководимого. Гражданское мужество выказал только Вильгельм Гумбольд, решившийся противоречить реакционерам и призывавший к суду тех, кто предавал иностранному суду прусских подданных и выдавал их майнцской следственной комиссии.

Реакция везде оставалась победительницей: люди независимых убеждений, как военный министр Бойен и сам Гумбольд, — покинули свои посты; остались одни посредственные деятели, к числу которых принадлежал и сам король. О будущих государственных сословиях было дано еще одно «объяснение» 17 января 1820 года: без их согласия нельзя было сделать нового займа, сверх признанной, умеренной суммы в 543 000 000 марок. Конституционный комитет продолжал свою работу; но единственным плодом продолжительных прений явился закон от 5 июня 1823 года о введении государственных сословий в отдельных провинциях, не подвигавший дела вперед. Надо было очень много оптимизма, чтобы надеяться на успех дела государственного единства от распределения провинциального представительства, в котором сохранено было посословное деление на дворян, граждан и крестьян, и дворянству предоставлялась львиная доля; оно, напротив, скорее содействовало провинциальному сепаратизму и без противодействия государственных чинов и государственной конституции могло сделаться опасным.

Прогрессивные моменты

В таком безотрадном положении находились дела Германии в двадцатых годах; к счастью, еще в шестнадцатом столетии пробужденная склонность и влечение к прогрессу ожили с новой силой под влиянием великих литературных деятелей второй половины восемнадцатого столетия и всего направления царствований Фридриха II и Иосифа II. Прежде всего занялись исцелением ран и ущербов материальных, нанесенных войнами и чужеземным владычеством; благодаря трудолюбию и более чем скромному образу жизни народа, скоро стало заметно улучшение. Духовная жизнь, не остановившаяся в худшие дни вражеского нашествия, и теперь шла вперед, принося новые плоды, и даже во времена реакции усердно и разумно поощрялась, особенно в Пруссии. Всюду открывались новые гимназии, старые освобождались от чуждых элементов и возрождались к новой жизни. Различие вероисповеданий, служившее впоследствии предметом такого раздора для Германии, в это первое время независимости, к счастью совсем не играло никакой роли.

Католическая Церковь сильно пострадала в революционную эпоху и медленно оправлялась. Кроме того, общие симпатии, не исключая протестантов, возбуждало ежели не само папство, то, по крайней мере, личность папы как мученика павшего деспота. Романтическое направление в науках и поэзии, с любовью погружавшейся в средние века, сближало все умы. Соглашение с курией привело дела к окончанию в 1821 году, и первым епископом немецким в Кёльне назначен граф Иосиф Антон Шпигель фон Дезенберг, человек свободный от всяких предрассудков. Попытка его друга Георга Гермеса, боннского профессора богословия, на научных основах оправдать и объяснить церковное учение, показала благотворное влияние на юное поколение католиков-богословов. На протестантской почве духовное развитие шло еще свободнее. В 1818 году в Берлине началась деятельность Георга Фридриха Вильгельма Гегеля, ученика тюбингенской евангелической семинарии, заведения, оказавшего громадное влияние на область философских наук. С другой стороны, под влиянием богослова Фридриха Эрнста Даниила Шлейермахера и в 1799 году появившегося его сочинения «Речи о религии, обращенные к образованным ее непочитателям», перешли от сухого рационализма последнего поколения к более живому, мечтательному, верующему отношению к идее христианства. Под влиянием воспоминаний о великом духовном подвиге 1517 года Фридрих Вильгельм Гегель воззванием от 27 сентября 1817 года сделал важный шаг к слиянию двух главных сект протестантизма: лютеран и реформаторов. Мысль эта о единении (унии) начинала преуспевать как мысль своевременная, здравая и явившаяся без всякого стороннего давления. С 1830 года в Пруссии признавалась одна евангелическая Церковь и то же направление постепенно развивалось в некоторых других германских государствах.

Георг Фридрих Вильгельм Гегель. Гравюра с портрета XIX в.

Первое тягостное десятилетие после установления мира пережили, и по удивительным путям Провидения неразумное преследование еще слабых идей свободы и единства, со стороны Австрии предало действительную мощь этим начинаниям. Между тем явления ближайших лет уже указывали на нарождающуюся новую силу. Такова была, например, перемена правления в большем из второстепенных государств Германии, в Баварии. 13 октября 1825 года умер добродушный старик Макс Иосиф и ему наследовал сын его, Лудвиг I — чудак, воодушевленный немецким искусством, мечтавший о «германском существе» (deutsches Wesen), оригинал и талант на таком посту, где привыкли видеть гладкую посредственность и филистерство. Он перевел университет в Мюнхен, призвал талантливых учителей, начал те замечательные постройки, которые составляют не только украшение столицы, но скоро сделались достоянием целого народа. Он воздвиг в 1830 году по собственному плану храм славы немецким героям, Валгаллу, близ Регенсбурга, а сам выступил поэтом и писателем; он позволял себе подобные и иные вольности.

Лудвиг I, баварский король в торжественном королевском одеянии. Гравюра работы А. Рейнделя с портрета кисти Я. Стимера

Валгалла, близ Регенсбурга

Ребяческое тщеславие, с которым в Баварии напирали на противоположное тому, что делалось в Пруссии, перешло постепенно в более благородное соревнование — в желание отличить свою страну и свою столицу каким-нибудь особенным приобретением, выделиться в области умственной или материальной. В настоящем, а также и в ближайшем будущем народная жизнь должна была сосредоточиваться в отдельных государствах, в членах, а не в целом, еще не определившемся; и жизнь эта развивалась постепенно, крепла, и рядом с непроизводительными, отрицательными сторонами, сознанием, что от союзного сейма нечего ожидать, развивались и положительные стороны. В главном из государств Германского союза, в Пруссии, прежде всего сознали, что в важнейшей области национальной жизни, в торговых сношениях, успех возможен только на пути добровольного единения отдельных государств, и первым плодом этого сознания был германский таможенный союз. Сознание это составляет заслугу высшего прусского чиновничества и тогдашнего министра финансов фон Моса, понявшего всю политическую важность и великую будущность этого единства.

Таможенный союз

Ангальт Кётен еще долгое время вел против более могущественного государства процесс неосновательный и к собственному вреду перед союзным сеймом, самым жалким из высших судилищ. Несмотря на это, в марте 1828 года таможенный союз между Пруссией и мелкими государствами, входившими в сферу ее влияния, распространился еще на Гессен-Дармштадт, что означало уже решительный прогресс: к Пруссии присоединялось все более государств, несмотря на образовавшийся в том же году и грозивший ей соперничеством среднегерманский таможенный союз, в который вошли Саксония, Ганновер, Кургессен, Ольденбург, Бремен, Франкфурт. Это внутреннее единство, которое естественно вело к единству политическому, закончено было в мае 1829 года, когда таможенный союз, с 1827 года существовавший между Баварией, Вюртембергом и окружающими гогенцоллернскими княжествами, слился с прусским союзом. Таким образом уничтожены были внутренние границы, 18 000 000 немцев соединились в один таможенный союз и в своих внешних отношениях представляли теперь одно торгово-политическое целое.

Застой в Австрии

В этих весьма важных для будущего мероприятиях Австрия не принимала участия. Трудно представить себе правительство более ничтожное, нежели Франц I и его канцлер. Ничто там не улучшалось — ни управление, ни судопроизводство, ни военное ведомство, ни финансы, ни народное просвещение. Некоторая изобретательность выказывалась только в наименованиях, при посредстве которых старые долги покрывались новыми и приписывались нули при уравнении счетов. Воображаемая забота о материальных нуждах не имела существенного значения; не говоря уже о том, что без умственного развития не мыслилось развитие и материальное, оно во всяком случае при таких условиях не прочно и не имеет цены. Меттерних впоследствии, в период своего падения, сам произнес себе приговор, сказав, что «он иногда управлял Европой, но никогда не управлял Австрией». Что же касается его управления Европой, то мы увидим, как после нескольких кратковременных удач, оно закончилось катастрофой.

Первую пробу правление это должно было выдержать в Италии и других романских землях. Отсюда, прежде всего, в Испании началось распадение установленного в 1815 году нового порядка дел в Европе.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Революции на Юге: в Испании, Португалии, Италии. Конгрессы в Ахене, Троппау, Лайбахe, Вероне. Франции при Людовике XVIII. Вторжение в Испанию и восстановление абсолютизма

Испания. Фердинанд VII

Когда король Фердинанд VII, освободившись от наполеоновского плена в Валенсии, ступил на почву Испании в марте 1814 года, толпа встретила его с безотчетным восторгом, как всегда и всюду встречает возвращение своего законного властителя. Кортесы, [21] вытесненные во время иноземного владычества в Кадикс, составили там конституцию, далеко превосходившую по свободомыслию французскую 1791 года. Она была провозглашена 20 марта 1812 года. По ее законам, кортесы могли собираться без созыва короля, но король не имел права распускать их собрание. Такой крайний либерализм был совершенно доктринерским в этой стране: действительность не соответствовала ему, и он не имел сторонников в дворянстве, духовенстве или большинстве народа. В самом собрании против него было сильное меньшинство. Возвращавшегося короля не трудно было убедить в дьявольском происхождении этой конституции. Декретом от 4 мая 1814 года она была уничтожена и многие члены из числа кортесов и других выдающихся «либералов» заключены в тюрьмы.

Декрет этот сопровождался, понятно, обещанием правления в духе народном. Восторженным ликованием по случаю возвращения короля это не помешало; но недостойное правление тирана постепенно открыло глаза даже этому добродушному народу. Это правление напоминает правление Нерона, как описывает нам его Тацит. Тюрьмы и монастыри наполнились; тиран менял министров по своей прихоти так, что даже и постоянства не было в его правлении. Промышленность не существовала, процветало только разбойничество в страшно опустошенной стране. Финансы были в таком положении, что едва одна треть расходов покрывалась доходами. Неудивительно, что скоро не одни самые образованные противники, но и весь народ ощутил на себе последствия этого безобразного правления.

Недовольство вскоре особенно сильно проявилось в армии, на которую не обращал внимания деспот, человек малодушный и вовсе не воинственный. Чуть не каждый год составлялись заговоры в среде военных. В 1818 году в Кадиксе были собраны войска для экспедиции в Америку, совершенно отпадавшую от своей метрополии. Не вдаваясь в подробности, заметим, что на обширные испанские колонии сильно подействовал пример английских колоний, которые после своей мужественной борьбы за независимость менее чем в тридцать лет развились в свободные и цветущие общины. В наполеоновское время господства чужеземцев и борьбы с ними колониям делались всевозможные уступки и снисхождения, а теперь они требовали представительства в кортесах на равных правах и полной свободы торговли, в чем им было отказано; мало того, восстановленный в своих правах король, упоенный торжеством легитимистской Европы над революцией, требовал полного и безусловного подчинения своих мятежных подданных. Добиться такого подчинения можно было только силою оружия: с 1811 по 1819 год в колонии послано было 42 000 человек и, несмотря на это, положение дел было таково, что требовались все новые и новые подкрепления. В войсках пошли толки, что их приносят в жертву безнадежному делу: составился заговор, выданный двусмысленным сообщником; не вполне подавленное волнение продолжалось.

1 января 1820 года полковник Риего, согласившись со своим астурийским батальоном в церкви в Иль-де-Леоне поднял знамя восстания во имя «конституции 1812 года». Сообщником его был Куирога, освобожденный им из заключения. После кратковременного успеха восстание было почти подавлено на юге, зато в противоположном конце полуострова, в Галиции, оно вспыхнуло тем с большей силой, распространяясь отсюда все дальше и дальше, так что 8 марта Фердинанд VII должен был войти в соглашение с восставшими, присягнуть конституции 1812 года, освободить заключенных и окружить себя советниками из числа тех, кого он преследовал. С таким же воодушевлением, как за шесть лет встречали возвращавшегося короля, теперь праздновали победу свободы. 9 июля 1820 года в Мадриде собрались кортесы, выбранные уже согласно конституции 1812 года.

Португальцы

Победа эта тотчас отразилась в соседней Португалии. Мы знаем, что двор бежал в 1807 году в Бразилию; в Лиссабоне находилось регентство, управлявшее делами метрополии от имени короля Иоанна VI, но господствовал во всем главнокомандующий португальской армией, англичанин лорд Бересфорд. Его резкое и гордое обхождение, доходившее до жестокости при всяком проявлении сопротивления, вызывало всеобщую ненависть. 23 августа 1820 года в Опорто, под предводительством полковника Сепульведа, повторились события Иль-де-Леонe и английская система рушилась. Король решился воротиться в Европу, оставив в Рио-де-Жанейро регентом сына своего дом-Педро. Между тем чрезвычайные кортесы, собравшись 27 июня 1821 года, составили новую конституцию в том же духе, как испанская 1812 года. Король принял ее на палубе корабля, перед Лиссабоном, 3 июля, и тогда только ступил на родную землю.

Италия

Происшествия в двух отдаленных странах остались бы местным явлением, но влияние, оказанное ими на Италию, придало им европейское значение. Впечатление французского господства на Италию было гораздо глубже, чем на Пиренейский полуостров. Как ни бесцеремонны были требования жертв наполеоновским деспотизмом от страны, но управление было в новом духе времени, было громкое имя, народное имя, было «Итальянское королевство». В обоих направлениях в 1812 и 1815 годах сделан был резкий шаг назад. Страну разделили на известное число вполне деспотических государств и, по выражению венских политиков, теперь это было не более как «географическое понятие». Изгнанные революцией и возвращающиеся теперь князья со слепым рвением преследовали все, что напоминало революцию и господство французов, сливавшееся воедино по понятиям этого невежественного и ничтожного общества.

Безрассудная реакция распространилась на весь полуостров. Во главе реакции было, конечно, правление восстановленной Церковной области, хотя сам папа Пий VII и первый советник его Консальви были люди относительно умеренные и дальновидные. Но духовная каста не годится для управления государством: освещение улиц и прививка оспы были уничтожены, как французские нововведения. Они были как слепцы, руководящие слепыми, и даже та часть литературы, которая могла просветить их и их подданных, скоро попала в знаменитый индекс (index), то есть в список книг, читать которые воспрещается верующим. Буллой от 7 августа 1814 года, Sollicitido omnium, возвращены были изгнанные иезуиты; остальные монашеские ордена восстановлены, а развитию возникавших евангелических обществ указывалось препятствовать всеми силами, как распространению чумы.

Одновременно с этими мерами во всей силе развилось старинное зло страны, разбойничество, с которым слабое, ничтожное правительство до конца существования своего не могло справиться. Смотря по местным обстоятельствам, по преданиям, по характеру правителя, реакция принимала в каждом государстве различный характер. Грубое до жестокости в Модeне при тиране Франце IV, оно было кротко и патриархально, не чуждаясь некоторых перемен, при разумном правлении Фердинанда III, в великом герцогстве Тосканском. Маленькие герцогства: Парма, под управлением бывшей императрицы французов, и Лукка следовали внушениям Австрии. В королевстве Сардинии властвовала над королем Виктором Эммануилом и в слепом рвении все восстанавливала ограниченная партия, состоящая из духовенства и аристократии, но самые ужасные следствия этого образа правления умерялись добродушным и кротким характером короля. Напротив, в Неаполе реакционное правление сделалось особенно ненавистно благодаря Фердинанду IV, соединявшему в себе и олицетворявшему все природные недостатки народа и умственную неразвитость и распущенность, отличавшие в те времена неаполитанский народ. Фердинанд IV управлял под прикрытием конституции, данной англичанами Сицилии, «обеими Сицилиями», под именем Фердинанда I.

Для высшего образованного общества положение дел было особенно неблагоприятно, потому что местные неурядицы носили всюду характер иноземного владычества. Австрийцы выговорили себе две лучшие провинции, составлявшие большую половину Верхней Италии, «Ломбардо-Венецианское королевство», как они называли это. Не говоря о габсбургской родне в Парме, Тоскане, Модене, Австрия всей своей тяжестью напирала на весь полуостров и навязывала свою систему даже тем государствам, которые не имели к тому склонности. Сначала король Франц расточал своим новым итальянским подданным сладкие речи. Установлено было подобие народного представительства — провинциальные собрания, центральные собрания: одно в Милане, другое в Венеции, а также вице-король. Скоро, однако, правление здесь, еще более чем в остальной Австрии, ограничилось только неизбежной деятельностью и руководством полицией, строгой, утонченной и ограниченной, плутоватой и вместе с тем глупой, сделавшейся предметом ненависти целого народа.

Революция, 1820 г.

В стране южной и католической самым естественным способом действия являлся тайный союз. Давно существовал такой тайный союз, заимствовавший свою организацию у франкмасонов, а условный язык у угольщиков, — Carbonaria. Либерализм сосредоточивал тут все свое могущество; из Неаполя, составлявшего центр общества, оно стало распространяться, и насчитывали до 60 000 членов. Программой общества была испанская конституция 1812 года. После успеха восстания за эту конституцию карбонарии выступили смелее. В ночь на 2 июля 1820 года драгунский офицер лейтенант Морелли провозгласил эту конституцию в неаполитанском городе Нола; собрался народ, нашлись сообщники: выдающийся военный, генерал Гулиельмо Пепе, решился взять на себя управление. 9-го он уже въезжал в Неаполь со всеми, кто примкнул к нему и следовал за ним. Король и двор, по малодушию, приняли, почти без сопротивления, испанскую конституцию 1812 года. Едва нашлось несколько экземпляров, да и тех некому было читать. Фердинанд присягнул конституции, и некоторое время город радостно шумел среди праздников и иллюминаций. Эта революция, совершенная без пролития крови, превращение королевства в конституционное государство, вызвала в Сицилии восстание за независимость острова, ее отделение от Неаполя и восстановление ее конституции. Последовали кровавые дни, и первым делом нового либерального правительства королевства было подчинение острова, половины государства, тяжелому военному деспотизму. В парламент, созванный в Неаполе, остров избирал небольшое число депутатов.

Восстание не успело еще распространиться дальше; Меттерних, однако, нимало не сомневался в действительных и конечных целях и готовился к вмешательству. Священный союз принял к этому времени более практический характер, чем в начале, то есть явился союзом великих держав для поддержания существующего порядка. Английское правительство, в лице лорда Кэстльре, согласилось на эти планы, и в 1818 году собрался конгресс в Ахене, недавно присоединенном к Пруссии. Императоры русский и австрийский и король прусский лично присутствовали на конгрессе; остальные державы прислали своих выдающихся государственых людей. Король французский формально принят был в этот союз после состоявшегося соглашения об очищении французской территории от оккупационной армии. Тут было постановлено и впредь собираться для обеспечения всеобщего мира. Такие конгрессы были сферой Меттерниха; ему не трудно было вынудить к согласию со своими воззрениями императора Александра и прусского короля. В октябре 1820 года конгресс собрался в маленьком городке Троппау, в горах Силезии; главным предметом совещаний были дела испанские и неаполитанские. Меттерних не вполне достиг своей цели на этот раз: о формальном и решительном вмешательстве Европы представители Англии и Франции слышать не хотели. Но с 1815 года существовал трактат между Неаполем и Австрией, который давал повод вмешиваться в дела Неаполя, когда интересы Австрии того потребуют, и, в этом случае, участникам конгресса возразить было нечего. Именем трех монархов — Австрии, России и Пруссии — издан был циркуляр от 8 декабря 1820 года, которым объявлялась война «тиранской силе революции и порока». Продолжение конгресса предполагалось в январе 1821 года, в Лайбахе, и туда был приглашен король неаполитанский. После новых клятвенных подтверждений свой верности конституции, король неаполитанский получил разрешение своего парламента на поездку и явился в Лайбах, но без своего министра иностранных дел, которого Меттерних велел задержать в Гратце. С самим королем князю Меттерниху легко было договориться и ожидаемое вмешательство было возвещено его сыну, назначенному регентом в отсутствие короля. На одну минуту возмутилось оскорбленное самолюбие неаполитанского народа. В высокопарных риторических фразах клялись они совершить великие дела.

То была одна вспышка воодушевления; а между тем и с действительной силой трудно было бы одолеть такое положение. Король находился во враждебном лагере и действовал явно против своего правительства. Регент, без чести и совести, как и сам король, играл только конституционную комедию, пока это было необходимо; Сицилия была враждебна; оставалось последнее средство, которое могло еще спасти, ежели его во время употребить: это принятие французской конституции вместо несчастной испанской, или изменение конституции в духе консервативном. Либеральные понятия господствующей партии не дозволили ей пойти на такую сделку. Хорошо обученное войско не вырастает из земли, а без войска и лучшие полководцы ничего не могут сделать; потому появление в феврале 1821 года 60 000 австрийцев, под начальством генерала Фримона, скоро порешило дело. В папских владениях, при Риети, часть неаполитанского войска, под начальством генерала Пепе, почти без боя была разбита. Одно известие об этой неудаче рассеяло остальную часть, которой командовал Караскоза. Крепость Капуя сдалась, и 24 марта австрийцы (30 000 человек) вступили в Неаполь.

В Пьемонте

За две недели перед тем вспыхнуло, но слишком поздно, восстание в Пьемонте, в Алессандрии, 10 марта, не более как военный бунт. На другой же день провозгласили испанскую конституцию в Турине. Карбонарии имели здесь приверженца в кариньянском принце, Карле Альберте, главе той линии Савойского дома, которая должна была наследовать вымиравшей старшей линии. После отречения царствовавшего короля он принял регентство и провозгласил конституцию 1812 года. В это время австрийские войска победоносно шли к Неаполю. Новый король, Карло Феличе, брат Виктора Эммануила, безусловный приверженец неограниченной власти, проклял все нововведения; принц, которому грозила вражда австрийцев, упал духом и предупредил юнту о своем отступлении. Более храбрые люди сделали последнюю попытку, но королевские полки и австрийское войско, под начальством генерала Бубна, положили конец этим попыткам при Новаре; Карло Феличе принял правление (18 апреля). Первым делом его правления была конвенция, которая опиралась на 12-тысячный корпус австрийцев.

Реакция. ПреобладаниеАвстрии

За неудавшимся восстанием следовала реакция, особенно жестокая в Неаполе, где малодушный король, опираясь на штыки австрийцев, ничего более не опасался. Свои войска были распущены и утонченная мстительность изощрялась в казнях, конфискации имущества, арестах, изгнаниях на пустынные острова. В Пьемонте, при всей жесткости, законы, по крайней мере, уважались и вообще правительство соблюдало некоторое приличие. Равно преследовали в обоих государствах просвещение и учение, В Пьемонте в 1824 году издано было невероятное постановление, по которому надо было представить обеспечение в 1500 лир для того, чтобы получить позволение учиться читать и писать. Духовенство употребляло все свое влияние, чтобы затруднить народу развитие. Гибелью этой всей системы, с австрийским владычеством во главе, было то, что аристократия умственная была враждебна и вскоре стала непримиримой. Австрийцы были виртуозы в этом деле. Под их господством развилась система доносов и шпионства. Господствовавшие в Вене Франц и Меттерних не признавали чувства человеческого, ни чувства справедливости, когда дело шло о революционерах подозреваемых, мнимых или действительных. Помилованные, под свинцовыми кровлями бывшего дворца дожей в Венеции или в казематах Шпильберга, в Моравии, искупали свое политическое нетерпение, где-либо выдавшее их. Можно судить, какой ценой восстановлено было спокойствие на полуострове. Такому правлению в голову не приходило что-нибудь насадить на этой почве, создать или же дурные идеи побороть идеями лучшими. Австрийцы еще долго занимали отвоеванные у революции страны: только в 1827 году последние 10 000 их войска покинули неаполитанские земли. Тогда положено было первое основание новому единству Италии: то была затаенная, глубокая и пламенная общая ненависть высших классов населения к этому иноземному владычеству и ко всему, что с ним соприкасалось.

Политика конгрессов

Внешнее вмешательство вполне удалось и система конгрессов государей, по-видимому, так соответствовала всеобщим потребностям, что в заключительном заседании во Львове объявили о назначении следующего конгресса через год в одном из городов Италии. Европейским политикам предстояло решить два важных и опасных вопроса: дела испанские и, гораздо более трудное и запутанное дело — восстание христианского населения в Турции.

Испания после 1820 г.

В июле 1820 года Фердинанд VII открыл кортесы по конституции 1812 года, и либералы, господствующая теперь партия, могли пользоваться своей победой. Противная им партия, духовенство, сельский люд, городская чернь были очень сильны, и король, только временно сдавшийся, тайно был их союзником. Победоносная партия разделилась на умеренных и радикалов. Умеренные — Moderados — признавали, что страшное зло, от которого страдала страна, нельзя исцелить в несколько дней, и притом никак не местью, а скорее спокойной и правильной реформаторской деятельностью. Другая партия, радикальная — Exaltados — горячие головы, полные якобинских идей или фраз, и как всякий радикализм во все времена, неизбежно вызвал реакцию. Они не только унижали дело либерализма единичными безобразиями, как в мае 1821 года, когда каноника Винеза в Мадриде, присужденного к ссылке на галеры за составление плана заговора против конституции, убила ворвавшаяся в тюрьму толпа черни, а клубы прославляли это злодейство, как торжество свободы, — такие безобразия ослабляли правительство, которое должно было поддерживать свой авторитет. Противная партия крепла, пользуясь их ошибками, неудачами правления и слабостью власти. Чувствуя силы, они делались смелы и задорны. Это увеличивало упорство либералов, и так случилось, что на новых выборах в кортесы в начале 1822 года радикалы — Exaltados — получили большинство.

Франция

Случилось это в такое время, когда в могущественном соседнем государстве, главном среди романских земель, во Франции, восторжествовало противоположное течение. И вот дела испанские получили значение общеевропейское, благодаря соприкосновению с делами Франции.

Начало царствования Людовика XVIII

Задача Людовика XVIII по возвращении его в Тюльери после 100 дней была в некоторых отношениях труднее задачи Генриха IV. Франция распалась на два лагеря: 1) люди эпохи революционной, то есть республики и империи, и 2) люди старой Франции, вернувшиеся из-за границы в свите короля или теперь, под охраной восстановленного королевства, вышедшие из продолжительного своего оцепенения и невольного уединения. Полнейшее различие взглядов разделяло обе партии; у них было только одно общее — сильное чувство сознания французского национального единства.

Людовик XVIII, французский король. Гравюра работы Массара с портрета кисти Жерара

Нельзя сказать, чтобы и Людовик XVIII не соответствовал своей задаче. Он не был ханжой, bigot, напротив, он вполне разделял вольнодумные понятия высшего дореволюционного общества. Изгнание и несчастие прошли для него не бесследно и охладили его страсти. Он решился быть умеренным уже потому, что, достигнув наконец такого удобного положения, не хотел покидать его во второй или третий раз. Конституция, данная им 4 июня 1814 года, была разумна и представляла основу для мирного сближения. Предоставляя королю необходимые права — распоряжение армией и флотом, право объявления войны и мира, безусловное руководство внешней политикой, замещение должностей, исключительное право предложения новых законов — конституция эта, объявляя католическую религию господствующей, сохраняла в то же время величайшие приобретения революции — свободу совести, равенство всех перед законом, свободу личности и свободу печати, а также суд присяжных. Национальное представительство было не особенно либерально, но с достаточными правами и деятельностью. Ему принадлежало право издавать законы, утверждать налоги. Палата депутатов одна — с 258 членами; избиратель должен быть не моложе тридцати лет и платить 300 франков податей, а избираемые не моложе сорока лет и платить 1000 франков податей. Избирали на пять лет, ежегодно возобновляя одну пятую общего состава депутатов. Членов палаты пэров назначал король, пожизненно или преемственно.

Павильон Марсан

Временно преобладания добилась старокоролевская партия, со своим главой графом д'Артуа, наследником престола; он вполне разделял их стремление к мести и к полному восстановлению прежнего порядка вещей. Часть тюльерийского дворца, которую он занимал и которая известна была под названием «павильона Марсан», была местом сборищ «ультракоролевской партии» или просто «ультры». Ужас 100 дней увеличил фанатизм, а до известной степени — и силу партий. В палате, собравшейся в октябре 1815 года, у нее было большинство, и эта «необходимая палата» (chambre introuvable, как называл ее король) не стеснялась навязывать правительству свою волю. Во главе правительства выступил герцог Ришелье, человек безупречной честности и с добрыми намерениями; годы изгнания он с пользою провел на русской службе. Помощником его был умный молодой граф Деказ, государственный и придворный человек, ловко ладивший с Людовиком.

Остановить чрезмерное усердие ультракоролевской партии они в первое время не могли. Закон против мятежников и приостановка закона о личной свободе обвиняемого в проступках против короля и государства подвергала опасности быть арестованным по чрезмерному усердию какого-нибудь чиновника, или под какими-нибудь влияниями. Полувоенные суды по особо важным делам, судили преступления политические. 7 декабря того года расстрелян один из маршалов Наполеона — Ней: во главе королевских войск он перешел на сторону императора и после этого его нельзя было помиловать. В этой атмосфере ненависти и мести возгорелись и религиозные страсти, и фанатизированная чернь южных департаментов обходилась с протестантами хуже, чем якобинцы. Центром всех страстей была конгрегация — общество, к которому все старались причислиться из страха или из желания попасть в милость у правительства. Доносы были ежедневные и, чтобы открыть врага правительства, не нужно было особенной проницательности, так как циркуляр министра называл таковым всякого, кто радовался затруднениям правительства, кто выражением лица и словами показывал ненависть и презрение к мирным жителям.

Такая система не могла быть прочной. Партия тиранила самого короля и правительство, и король поступил мудро, распустив эту «ненаходимую палату» (15 сентября 1816 г.). Умы несколько успокоились, издан был новый закон о выборах, устранена посредствующая инстанция избирателей и основы монархии несколько расширены. Закон о рекрутстве открыл и наполеоновским офицерам, и чиновникам доступ к должностям, а бывший представителем Франции на Ахенском конгрессе герцог Ришелье привез оттуда радостную весть о постановлении держав вывести оккупационную армию (1818 г.) из Франции. В ноябре, действительно, последние иностранные войска покинули Францию. Новые выборы, для возобновления согласно конституции одной пятой членов, увеличили в палате партию умеренных и крайних либералов, как Лафайет и Манюель. Вследствие этого министерство пало, и любимец короля Деказ составил новое, вполне либеральное министерство, с генералом Дессолем во главе. Сопротивление, которого ожидали от палаты пэров, предупредили рискованной мерой: назначением 60 новых пэров. Ни одна партия не соглашалась умерить свои требования. В число депутатов, избранных в 1819 году, попал аббат Грегуар, так называемый «убийца короля», но, в сущности, человек безвредный. Так называли его за то, что он был в числе людей, одобрявших смертный приговор Людовику XVI после его совершения, а также и за те его крайне антимонархичные предложения, которые он делал в национальном собрании и в конвенте. Вследствие всего этого постановлено, совершенно противозаконно, но большинством голосов, его исключение. 13 февраля 1820 года Карл Фердинанд, герцог Беррийский, второй сын графа д'Артуа, надежда династии, был убит при выходе его из оперы фанатиком-седельщиком Лувель, цель которого и состояла в том, чтобы пресечь всю династию. Гнев партии «ультра» не знал границ и дошел до того, что они обвиняли либеральное министерство в косвенном участии в этом гнусном убийстве. Министерство было распущено, и герцог Ришелье, во второй раз, взялся за дела и успокоил королевскую партию несколькими исключительными мерами и избирательным законом, который, как выяснилось из прений, прибавлял к прежним уполномоченным еще 172 из плативших высшие подати. Таким образом, они получили двойное избирательное право. Для партии явным признаком милости небесной было рождение сына, 29 сентября 1820 года, у вдовы убитого принца — новый отпрыск династии Бурбонов!

Карл Фердинанд, герцог Беррийский. Гравюра работы Ф. В. Боллингера с портрета кисти Г. Долу

Кончина Наполеона Бонапарта, 1821 г.

В следующем 1821 году, 5 мая, умер Наполеон на острове, который был ему темницей и могилой. Память о нем жила во французском народе; не справляясь с историей, о нем сложились предания, и сам он в последние годы старался, по мере сил, изменять события в свою пользу. Вслед за известием о смерти Наполеона, стали составляться заговоры: бонапартистская партия выставляла великого деспота другом народа; рады были, что нашли великое имя, которое можно было противопоставить Бурбонам. Это разожгло старания партии «ультра». Выборы 1821 года были им благоприятны и составилось новое министерство в их духе, с талантливым виконтом Жозефом де Виллелем во главе. Человек умный, превосходный делец и финансист, он не разделял крайних стремлений своей партии, но не мог и прямо противиться им, а между тем события в Испании задали трудную задачу его политическому искусству.

Испания

Кортесы в феврале 1822 года избрали своим президентом бывшего главу восстания 1820 года, Риего. Напрасно старался руководящий министр, Мартинец де-ла-Роза, сам один из главных в партии «умеренных», придать более мирное течение делам этой страны, раздираемой всякими порывами. В июне вспыхнуло восстание и руководители его завладели крепостью Сео-де-Ургель, в Каталонии. Попытка королевской гвардии, в том же духе, которой не чужд был сам король и двор, совершенно не удалась. Отстраняя от себя справедливое подозрение, ничтожный король призвал радикальное министерство Сан-Мигуеля, которое, как всегда бывает, стало управлять гораздо умереннее, чем проповедовали сами радикалы и их единомышленники в палате и в клубах.

Конгресс в Вероне

В октябре 1822 года собрался новый конгресс в Вероне; очень важный, но и очень затруднительный греческий вопрос временно отложили; три северных монарха вперед склонялись к подавлению в Испании того, что Меттерних и ученики его называли революцией, по примеру Италии, где только что победили и так удачно подавили революцию. Вмешательство возможно было только при содействии Франции; господствующую здесь партию усиленно побуждали к какому-то крестовому походу против безбожных либералов; Англия, напротив, руководимая в иностранной политике Георгом Каннингом, соблюдала политику уклончивую. Виллель, хорошо взвесивший цену и следствия такого предприятия, не был горячим его сторонником, как другие члены министерства его партии. Между тем, в Вероне было постановлено и опубликовано циркуляром от декабря 1822 года во всеобщее сведение, что три великие державы остаются верны своим антиреволюционным принципам и в отношении Испании. Установлены были условия французского вмешательства. В Испании известия эти вызвали озлобление; теперь не могло быть и речи о смягчениях в конституции, об изменениях в духе французской хартии, во избежание предлога к вмешательству. Французский посланник был отозван и 100-тысячное войско собрано на границе.

Вмешательство Франции

Во французской палате либеральная оппозиция горячо противилась предприятию, в котором Франция, из-за «гнева Пруссии и казаков», унижала себя до того, что исполняла роль полиции.

Один из самых серьезных и умеренных членов либеральной оппозиции «независимых», как называли эту партию, Ройе-Коллар, говорил, что нация ведет войну эту на свой счет и против себя же. Другие указывали на то, что президент совета в основании разделяет их мнение, и это было справедливо. В связи с этими прениями дошло до чрезвычайных волнений в палате: депутат Манюель указал на опасность, грозившую личности Фердинанда при военном вмешательстве и упомянул о судьбе Людовика XVI. Его шумно перебили и на другой день, среди сумятицы, беззаконно, самовластно исключили его из палаты «за похвальное слово», будто бы произнесенное им «цареубийству». На экспедицию ассигновали 100 миллионов и честь командования поручили королевскому принцу, герцогу Ангулэмскому, единственному оставшемуся в живых сыну графа д'Артуа.

Французы в Испании

Надежда, что предприятие это вызовет такое же сопротивление, какое встретил Наполеон, не оправдалась, так же как в Италии, за два года, хотя в Мадриде, как и в Неаполе, не было недостатка в воинственных речах на улице, в прессе и в зале кортесов. Объявление войны, которым ответили на переход границы, было подписано в Севилье. Французские войска безостановочно шли вперед, и на этот раз за них стояло духовенство и так как французы платили хорошо и наличными деньгами, то на их стороне была и жадность народная. 23 мая авангард французской армии вступил в Мадрид. Установлено было регентство в духе апостолической партии, и французское войско пошло дальше; началось гонение на всех приверженцев противной партии. Кортесы должны были оставить Севилью и переместиться вниз по Гвадалквивиру в Кадиксе, и король, которого держали на всякий случай, как ценного заложника, сопровождал кортесы. В Кадиксе партия выдержала трехмесячную осаду, в то время как в остальной Испании сопротивление понемногу угасало и только один либеральный полководец, Мина, счастливо держался, даже перешел французскую границу и потом укрепился в Барселоне. 31 августа войска не могли более держаться в Кадиксе: начались переговоры, и 28 сентября кортесы освободили короля, который удалился во французский лагерь. Кортесы разошлись и кто был поумнее бежал, чему всячески содействовал герцог Ангулэмский, хорошо знавший своих союзников. Освобожденный тиран и его партия не стеснялись жертвами. Он отменил все, сделанное со времени 7 марта 1820 года, и казнь Риего может служить образцом их мщения партии «черных». Риего отвезли к месту казни в тележке, запряженной ослом, и удавили, между тем как монахи и чернь провозглашали многолетие королю и хвалу религии! После того как сдались последние крепости: Барселона, Картагена, Аликанте, король въехал в Мадрид 13 ноября. Своего духовника Саеца он назначил министром, универсальным, единственным. Французы и их главнокомандующий, герцог, оставались в Испании настолько долго, что успели получить глубокое отвращение ко всему этому правлению. Сам герцог поспешил домой, а 45 000 человек по договору остались в Испании, под начальством генерала Бурмона, пока вместо распущенного войска не составили новую испанскую армию. Еще раньше, 9 октября 1824 года, издан был декрет, по которому всякий поднявший оружие после 1 октября 1823 года или каким-нибудь действием выказавший себя врагом трона, обвинялся в оскорблении величества и подвергался смертной казни.

Португалия

Не так легко доставалась победа неограниченной партии в Португалии, где противоречия были те же. Королю дом-Иоанну приходилось иметь дело с палатой, настолько же неумеренной и неосновательной, как современная ей испанская. Сам он был добродушен и мирился со всем. Напротив, королева, сестра испанского короля, и сын ее Мигуель, едва достигший 20 лет, но воспитанный в ее школе, рассчитывая на сочувствие великих держав и на предстоявшее вступление иностранных войск в Испанию, подняли восстание в феврале 1823 года в надежде восстановить свою неограниченную власть: то, что люди эти называли возрождением. Прямо рассчитывать на помощь французов они и думать не смели; Англия без того ревниво следила за всем и не разделяла и не сочувствовала политике Веронского конгресса. Переворот сделался сам собой: так как из всех благ, которые сулила конституция, ничто не осуществлялось, то народ легко воротился к старому порядку. Подготовив все, дом-Мигуель бежал из столицы в мае. Мятежные войска привели в главную квартиру короля, у которого не было своей воли. Под давлением новых лиц он объявил монархию восстановленной и самодержавным королем воротился в Лиссабон. 18 июня прибыла туда и королева Шарлотта. План этой фурии и дом-Мигуеля был отстранить слишком добродушного короля. От происков ее бежали сначала министры короля, а 9 мая 1824 года и сам король: он сел на английское судно, стоявшее в Тахо. Народ в Лиссабоне опомнился от своего монархического увлечения.

Дом-Иоанн должен был разоблачить намерения своих приближенных, и настроение народа было так грозно, что Мигуель счел за лучшее поспешить к отцу, испросить его прощение, конечно, дарованное ему с тем, чтобы «неопытный юноша» уехал путешествовать. Королева, несмотря на сопротивление, вынуждена была поступить в монастырь. Вопрос о конституции решен был в умеренном духе. Кортесы были восстановлены, со старинным разделением на сословия, в форме старопортугальского собрания сословий, как оно было в Ламехо (4 июня 1824 г.). На Юге, в Италии и на Пиринейском полуострове, политика Священного союза вполне одержала верх и, как мы увидим, удачное вмешательство в испанские дела на некоторое время в самой Франции дало полную власть партии ультракоролевской. Между тем события на Востоке, разъединявшие общность консервативных интересов трех великих восточных держав, кончились полным поражением политики Меттерниха.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Восточный вопрос. Восстание в Греции 1821–1830 гг. Русско-турецкая война 1828 г. и мир в Адрианополе 1829 г

Восточный вопрос. Положение Турции

Мы неоднократно указывали на то, что так называемый на газетном языке «восточный вопрос» тянется, с различными изменениями, через всю всемирную историю. С конца XVII столетия Европа перестала бояться турок и нашествия османов на Западную Европу. Вопрос и опасность его, напротив того, заключались, скорее, в видимом ослаблении силы Османов и в том, какая новая политическая организация возродится при этом разложении? Долго ли, скоро ли совершится превращение? В какой степени кризис в различных стадиях повлияет на европейские державы и их взаимные отношения?

Положение христиан в Турции. Греция

Варварское господство османов, все еще признававших одно свое право завоевания и действовавших на основании этого права, нестерпимо было «райям», т. е. стаду, как называют христианское население Европейской Турции высокомерные турки-магометане. По мере того, как под влиянием событий 1789 года в народах европейско-христианского развития пробуждалось создание своего политического назначения, в народах Востока явилось, ежели не полное сознание невыносимости положения, то все же мысль, что они, христиане и европейцы, подчинены и находятся в полурабстве у магометан и варваров. Особенно сильно было сознание это в греческом народе: одна общая ненависть, один язык, общие воспоминания великого прошлого и одна Церковь объединяли этот народ. Путь к избавлению давно был в виду: политика могущественной и единоверной России была явно сочувственна им. Мысль о близком освобождении, о возрождении Греции одушевляла общество, существовавшее с начала столетия, Гетерию друзей муз, и рядом с ним другое — общество филиков, по обрядам и символистике схожее с франкмасонами или карбонариями. Союзы эти приняли практически политический характер, состояли из множества членов, и в том числе были даже приближенные императора Александра.

Восстание в дунайских княжествах

Знатный грек, один из адъютантов императора, князь Александр Ипсиланти, стал во главе общества Гетерии в 1820 году. Положение Оттоманской империи, казалось, благоприятствовало для начала действий. В марте 1820 года возгорелась открытая борьба между царствующим султаном Махмудом II и возмутившимся сатрапом его, Али-пашой Янинским, по обычаю Востока, полунезависимым властителем Албании, Фессалии и части Македонии. В Валахии с января 1821 года, после смерти господаря, было также полное возмущение, направленное под предводительством местного боярина против всесильной денежной и чиновной аристократии в Константинополе, так называемых фанариотов. В марте того же года Ипсиланти перешел через Прут и из Ясс, главного города Молдавии, разослал эллинам прокламацию, призывая их к борьбе с потомками Дария и Ксеркса. Предприятие это не удалось: Ипсиланти более всего рассчитывал на поддержку России, а она не двигалась; император Александр, мечтавший, как благороднейший идеалист и великий мира, сделать что-нибудь для своих греков, теперь был неприятно поражен серьезным положением дел и убеждал греков и валахов немедленно подчиниться законному государю. Вести дело сообща с румынами и сербским князем Милошем Обреновичем не удавалось, и неискусно веденному этому делу положен был конец поражением турецкими войсками при деревне Драгачане. Князь Ипсиланти перешел австрийскую границу, но здесь политические изгнанники никогда не могли надеяться на человечное и приличное обхождение: его схватили и заперли в жалкую каморку в крепости Мункаче в Венгрии.

Пелопоннес

Пример, поданный этим неудавшимся восстанием, отразился со всей силой на другом конце полуострова. В Пелопоннесе о современных событиях знали настолько, чтобы возбудить ненависть и произвести взрыв давно распространенных идей независимости. Борцы за независимость собрались в Майне, древней Лаконии, под руководством Петро Мавромихалиса; в горах Аркадии, под начальством Феодора Колокотрониса; в Ахайском заливе знамя восстания против турецкого владычества поднял в апреле архиепископ Герман. Среднегреческие земли, Афины, Фивы, тотчас примкнули к восставшим. Старинные народные вожди принимали начальство, как в древней Фокиде, Одиссей при Эте. С первобытным пастушеским, воинственно-разбойническим народом, клефтами, соединились и согласились члены Гетерии, воспитанные в европейских понятиях свободы и народного владычества. Сочувственно относились к ним в столице России и в высших влиятельных кругах Запада; но особенно важно было участие Эгейского архипелага, главных трех его островов — Гидры, Спецции и Псары и их богатого купечества. Без всякой помехи со стороны беспечных тюремщиков-турок вооружено было множество судов, во имя Христа и дела свободы выдавались каперские грамоты: несколько недель спустя все эллины были в движении.

Греческое восстание. Положение держав

Турки, пораженные тем, что не могло быть неожиданностью даже для слепого, поступили как истые варвары. В день Пасхи патриарх Константинопольский, служивший обедню, был схвачен в полном облачении народной толпой на соборной паперти и повешен, после чего тело его волокли по улицам. За этим последовали казни, разрушение церквей, грабеж и насилие. Провинции следовали примеру столицы и известия об этих ужасах возбудили во всей Западной Европе умы, склонные, понятно, сочувствовать христианам, родственным по образованию и развитию, хотя надо сказать, что и они платили жестокостями за жестокости, где только могли. В первые же недели этого общего подъема явилось твердое, непоколебимое, как догмат веры, решение: не подчиняться более турецкому владычеству ни под каким видом, ни в какой форме и ни при каком посредничестве.

К вечному стыду Священного союза, восстание в Греции предоставлено было своим силам, хотя даже в кружках политиков «поддержания существующего порядка» смотрели на это восстание иначе, чем на военное или военно-народное восстание в Авеллино или Исла-де-де-Леон. Только Меттерних видел и тут якобинство и революцию, в иной только форме. Пруссия не была прямо заинтересована событиями на юго-востоке. Франция занята была делами своими и испанскими. Англия выжидала. Восстание грозило вызвать войну России с Портой и возвращение России к прежним завоевательным планам относительно Порты. На войну эту рассчитывали и греки в предстоящей страшной борьбе.

Борьба 1821 г.

Ожидания не сбылись. Александр не решился на разрыв, и греки долгое время были предоставлены собственным силам. Борьба затянулась, со всеми случайностями, какие представляла страна при ее лабиринте гор, архипелаге островов и положении борющихся сторон: маленький народ, без государственной организации, против могущественной варварской империи, без порядка в управлении и в войске. В первый год (1821 г.) борьба сосредоточилась на восточном берегу Пелопоннеса, около Триполиса. Летом подоспела в лагерь греков первая помощь с запада Европы, как здесь выражались, «франкская» помощь: то был брат Александра Ипсиланти, Димитрий, с пятьюдесятью товарищами. В октябре греки овладели крепостью, после долгой, неправильной, несколько раз прерывавшейся осады. На море они тоже добились некоторых успехов. Они задумывали государственную организацию, причем главную роль играл, рядом с Димитрием Ипсиланти, князь Александр Маврокордато. Народное собрание в Пиада, на севере Пелопоннеса, в январе 1822 года торжественно объявило независимость Греции, установило директорию из пяти членов и конституцию: основной статут Епидавроса. Охотно придерживались древних названий, более знакомых классически образованному Западу. Прибавилось в греческом лагере еще франкских добровольцев и между ними явился довольно известный военный (хотя репутация его была небезупречна), генерал Норман. Он командовал вюртембергскими войсками при Китцине и Лейпциге и тут передался союзникам. Военное счастье в этом году было переменчиво. В феврале 1822 года Али-паша Янинский, поддавшись обману, покинул свою неприступную крепость и явился в лагерь осаждавших: вслед за этим, голову его выставили в Константинополе.

Потеря такого союзника была очень чувствительна для греков, но, с другой стороны, Акрополис в Афинах достался в руки восставших. В апреле того же года главнокомандующий (капудан-паша) турецкого флота, Кара-Али, привел в ужас весь мир, показав, что когда варварству представился случай приносить жертвы своему гению, то величайшие жестокости европейцев затмеваются и кажутся ничтожными. Он высадился в Хиосе с 7000 своих войск, неистовствовавших на чудном острове, как дикие звери, так что от целого населения осталось лишь несколько сот человек. Нет нужды останавливаться на этих гнусностях, возбудивших всеобщее негодование. Слабым удовлетворением послужила весть, что в июне того же года двум греческим брандерам удалось взорвать адмиральский корабль турецкого флота, стоявшего на якоре в гавани. Как раз в то время чудовище Кара-Али давал пир; 3000 человек взлетели на воздух, его самого вытащили из воды, но на берегу он умер. Летом казалось, что участь греков решена. 4000 человек, которых Маврокордато вел на помощь сулиотам, союзникам убитого паши Янинского, были окончательно разбиты в Западной Элладе, при деревне Пета; без сопротивления шел теперь драмский паша Махмуд через Среднюю Грецию в Пелопоннес древней дорогой полчищ Ксеркса: они уже перешли через Аргос, и казалось, все пропало. Ряд случайностей, между прочим, задержка в доставке провианта для армии, — обычное явление у турок — принудили его к отступлению и стоили ему даже всего обоза. В ноябре сам он умер в Коринфе. Еще удивительнее было то, что горсти, оставшейся после поражения при Пета, удалось под начальством Маврокордато и Марко Ботсарис броситься в Миссолонгу у Коринфского залива, и здесь им посчастливилось запастись жизненными припасами, собрать несколько войск, и они с успехом сопротивлялись 11-тысячному турецкому войску, отступившему наконец в январе 1823 года.

Борьба с 1822 до 1825 г.

Обоюдное истощение привело к затишью в следующем году. Симпатии всех западных народов проявлялись теперь громко, а представители Европы, собравшиеся на конгресс в Вероне в 1822 году, все еще не принимали официально депутацию или уполномоченных от восставшего народа. Собраны были значительные денежные средства, множество единичных добровольцев стекалось в греческий лагерь, между ними, конечно, много весьма сомнительных. Застали они положение далеко не блестящее: не было ни общего управления, ни единства в военных действиях; самые разнообразные элементы: франки и националы, жители материка и островов — и все ссорились между собой. У турок силы также истощились. Султан принужден был сделать очень опасный шаг, ясно указывающий на слабость империи: он должен был принять помощь одного из своих сатрапов, и помощь эта предложена была не даром.

Мехмед-Али

Мехмед-Али Египетский, приблизительно одновременно с Али-пашой Янинским, сделал карьеру чисто турецкую. В числе войск, которыми Порта хотела побороть в 1798 году похождения Бонапарта в Египте, был и он, сын ничтожного чиновника, и в этой государственной службе, где не нужно было ни знатного происхождения, ни экзамена, он составил свое счастье, достиг высших должностей. В своем пашалыке, вполне соответствовавшем его честолюбию, он действовал довольно самостоятельно, устроив управление и армию на европейский лад при помощи французских авантюристов. Теперь он доставил помощь, необходимую падишаху, захватил остров Крит, и в то время, как греки непроизводительно тратили силы на ссоры, приемный сын его Ибрагим, возведенный султаном в паши Мореи, из Крита высадился со значительными силами при Модоне на юго-западе Пелопоннеса, укрепился в несчастной стране и опустошил ее с варварской последовательностью. В то же время на море, где вообще греки имели перевес, господствовала полная анархия, перешедшая в морское разбойничество, гибельное всякой торговле.

Мехмед-Али-паша, вице-король Египетский. Гравюра работы Бланшаром с портрета кисти Кудэ

Успехи Ибрагима были тем обиднее для турок, что они, со своей стороны, не могли похвалиться успехами в Средней Греции. Возобновленная с мая 1825 года осада города Миссолонги, была безуспешна в течение целого лета. Даже Ибрагим-паша, сломивший тем временем всякое сопротивление в Пелопоннесе и присоединивший свою военную силу к войскам Редшида-паши, не так скоро добился здесь победы. В это самое время смерть Александра I — он скончался 19 ноября 1825 года в Таганроге — дала событиям иное направление и изменила положение Западной Европе.

Россия. Кончина Александра I, 1825 г.

Эпоха конгрессов и наибольшего влияние Меттерниха на дела европейские в значительной степени неблагоприятно отразилась на государственной деятельности императора Александра во второй половине его царствования. Та великая и первенствующая роль, которая выпала на его долю в борьбе с Наполеоном за освобождение Европы отвлекла его от вопросов внутренней русской жизни и политики к решению различных международных задач, которые для России никакого значения не имели, а между тем вынуждали императора почти ежегодно уезжать из России для присутствия на европейских конгрессах. Постоянно увлекаясь целями высокими и благородными, хотя и несколько отвлеченными, император Александр задумал и Польше возвратить значение самостоятельного государства и добился на Венском конгрессе того, что герцогство Варшавское решено было присоединить к России и императору российскому предоставлено право дать этому герцогству такое политическое устройство, какое он найдет наилучшим. Вследствие такого решения конгресса император Александр восстановил, в прямой ущерб России, самостоятельную Польшу, под наименованием «Царства Польского». Хотя Царство Польское и было связано с Россией тем, что император российский был в то же время королем польским, однако же Польше было предоставлено право управляться отдельными законами на основании особой конституции, дарованной императором Александром I Царству Польскому (12 декабря 1815 г.).

Глубоко сочувствуя основным целям Священного союза, император Александр в такой степени добросовестно и бескорыстно выполнял все условия союзного договора, что даже к восстанию греков против турецкого владычества (в 1821 г.) относился с некоторым нерасположением. Однако же он не мог взирать спокойно на те страшные жестокости, которыми турки надеялись подавить и ослабить разгоравшееся восстание греков. В начале 1825 года император Александр I приказал русскому послу выехать из Константинополя, и русские войска уже начинали стягиваться к турецким границам, когда император внезапно заболел и скончался на юге России.

Резкое различие, которое всеми чувствовалось и которое действительно существовало между первой, весьма либеральной, и второй половиной царствования Александра, не могло не вызвать некоторого недовольства в современном русском обществе. Все вспоминали с удовольствием первые годы царствования Александра, когда он обращал все свое внимание на внутреннее управление государством, уничтожал стеснительные меры против печати, введенные в царствование Павла I, и облегчал сношения с Западной Европой; когда главной заботой императора было разумное и целесообразное переустройство высших государственных учреждений [22] распространение просвещения [23] в народе и улучшение быта крестьян, которым Александр I намеревался даже дать полную свободу от крепостной зависимости… И затем, после долгого и тягостного периода войн, стоивших России так дорого, в то время, когда все ожидали усиленной внутренней работы и важных преобразований, все увидели, что император Александр всецело предался решению задач внешней, европейской политики, а управление Россией предоставил недостойнейшему из своих любимцев, графу Аракчееву, который правил делами в духе строжайшего абсолютизма и консервативных идей Священного союза, всюду внося военную дисциплину и подчинение его произволу. Крестьянский вопрос был заброшен, цензура вернулась к прежним притеснениям, недавно учрежденные университеты подверглись незаслуженным гонениям от лицемерного пиетиста Магницкого…

Все это постепенно вызывало недовольство, которое выразилось в том, что часть русской молодежи — в особенности та, которая провела несколько лет кряду за границей (во время войн с Наполеоном) — вступила в состав тайных обществ, образовавшихся на юге и на севере России, с целью произвести в России государственный переворот. Ни определенной цели, ни строго обдуманного плана в этих тайных обществах не было; но это не помешало заговорщикам воспользоваться тем замешательством, которое было вызвано некоторыми случайными обстоятельствами после кончины императора Александра I, при вступлении на престол его брата, Николая I. Обстоятельства, вызвавшие замешательство, были следующие. Так как император Александр I умер бездетным, то, по закону о престолонаследии, установленному Павлом I, Александру должен был наследовать его брат, цесаревич Константин Павлович. Но цесаревич развелся со своей первой женой и вступил в брак с особой не из царского дома — еще при жизни Александра I. По поводу этого брака, тогда же закон о престолонаследии был дополнен указанием на то, что «член Императорской фамилии, вступивший в брак с особой не из царского дома, не может передать супруге и детям, от нее рожденным, свои права на престоле». Имея это в виду, цесаревич Константин, еще при жизни Александра, добровольно отрекся от своих прав на престол в пользу своего родного брата, великого князя Николая Павловича. По этому поводу 16 августа 1823 года был составлен и особый манифест, но по желанию императора Александра I этот манифест не был обнародован при жизни его, а был положен на хранение в московском Успенском соборе и в высших государственных учреждениях. О существовании этого манифеста знали лишь митрополит московский Филарет и немногие сановники; знал и сам великий князь Николай, но все же не считал вопрос окончательно решенным.

Вследствие такого положения дел, когда в конце ноября 1825 года получено было в столицах известие о кончине императора Александра I, произошло весьма понятное недоразумение. Каждый из великих князей стремился выполнить свой долг, и потому цесаревич Константин, находившийся в Варшаве, поспешил присягнуть императору Николаю I, а великий князь Николай, бывший в Петербурге и не знавший окончательного решения брата, присягнул императору Константину, и по всей России разослал манифесты о его вступлении на престол. Пока дело выяснилось, прошло несколько дней: только уже 12 декабря 1825 года цесаревич Константин письменно известил своего брата о своем полном отречении от престола. Тогда на 14 декабря назначено было обнародование манифеста о восшествии на престол императора Николая I и приведение всех к присяге ему. Таким образом, вследствие случайно происшедшего недоразумения, приходилось в течение нескольких дней присягать сначала одному, а потом другому императору. Этим-то обстоятельством воспользовались люди, принадлежавшие к вышеупомянутым тайным обществам, и возмутили различными ложными слухами некоторые гвардейские полки, с которыми и вышли на площадь, не допустив их до присяги императору Николаю и надеясь произвести серьезный бунт. Но попытка не удалась. Население столицы и не подумало пристать к бунтовщикам, а большинство гвардии выступило на ту же площадь против мятежников, и когда никакие уговоры не помогли, два залпа картечью рассеяли беспорядочную толпу мятежников и порядок был восстановлен.

Николай I, император Всероссийский, в молодости. Литография работы Фр. Иенцена с портрета кисти Фр. Крюгера

Греческий вопрос

Новый государь был человек воспитанный по-военному, твердого характера и весьма определенных взглядов: но потому-то он и понимал яснее предшественника своего, прежде всего, русские интересы и в начале царствования не поддавался идеям Меттерниха. На Западе, между тем, все усиливался живой интерес и симпатии к грекам. Чувства эти оживлялись время от времени событиями. В апреле 1824 года умер в Миссолонге знатнейший из добровольцев, английский поэт лорд Байрон, а год спустя пала наконец эта крепость после геройской защиты, последние сцены которой способны были возбудить общее сочувствие: так, например, ночная вылазка 22–23 апреля, причем 1300 человек, мужчин, женщин и детей, прорвались через неприятельскую цепь и ушли в горы; последняя ожесточенная борьба на улицах города; несколько отдельных геройских подвигов и, между прочим, подвиг примата Капсалиса: он собрал на патронную фабрику всех стариков, больных, неспособных к бою и вместе с ними и с ворвавшимся неприятелем взорвал всех.

Лорд Байрон. Гравюра работы Ч. Тернера с портрета кисти Р. Весталя

Россия и Англия, 1825 г.

В высших сферах все тянулись из года в год переговоры, не приводя ни к чему: надо было как-нибудь решить серьезные вопросы. Опасность была в том, что, пока они не решены, Россия могла ежеминутно найти предлог к разрыву с Турцией, а тогда ей легко было привести в исполнение свои планы, хорошо известные Европе. Легче всего было разрешить вопрос соединенными действиями Англии и Австрии, у которых относительно России были общие интересы. Но австрийское правительство не понимало этого. Здесь вообще находили ненужным действительно решать какой-нибудь вопрос так, что Каннинг, управлявший иностранной политикой Англии, смело и в то же время умно обратился прямо к новому царю, к которому он отправил Веллингтона, прекрасно избранного представителя, с поздравлениями английского короля по случаю восшествия на престол.

Политика Турции

Обе державы вступили в соглашение: Греция должна была оставаться данницей Турции, но с самостоятельным управлением по собственному выбору и с одобрения турецкого правительства.

Надо было представить это в благоприятном виде султану и его министрам. Дело было запутанное, так как у России были свои счеты и спорные вопросы с Турцией; они касались отношений торговой и морской полиции, постановлений Бухарестского мира 1812 года и Молдавии и Валахии, где русские имели право протектората. Турецкие политики, хорошо сознавая, что подул неблагоприятный для них ветер, предупредительно уладили все эти недоразумения Аккерманским договором (октябрь 1826 г.). Зато в деле Греции не хотели слышать о соглашении. Со своей точки зрения они были правы: они боялись последствий своей уступчивости относительно восстания христианского населения, хотя и не официально, но поддержанного Европой. Так дойдут, говорили они, до вопроса, откровенно высказанного уже в ноте русского двора в 1821 году, возможно ли вообще существование Турции наряду с другими европейскими державами?

Султан Махмуд. Уничтожение янычар

В этом году Турция по-своему совершила реформу или даже революцию. Султан Махмуд, человек энергичный, взялся за преобразования в армии, стоившие жизни его предшественнику Селиму, и привел их в исполнение. К пехоте, организованной и обученной по европейскому образцу, причислялось по 150 человек янычар на каждый батальон. Янычары же составляли особое сословие или цех, со многими привилегиями и еще большими злоупотреблениями, и они-то взбунтовались: тогда султан развернул знамя пророка и кровавым образом подавил восстание. Казнили беспощадно, и высокомерное преторианское войско было уничтожено: самое название их не смели более произнести громко.

Лондонский договор. Наваринская битва, 1827 г.

Благодетельная реформа эта, конечно, вначале послужила не к усилению Порты, и европейское вмешательство в дела Греции стало неизбежно. На основании петербургского соглашения в Лондоне 6 июля 1826 года между Англией, Россией и Францией был заключен договор, по которому три великие державы брались совместно ходатайствовать о мире между Портой и греками, а во время переговоров принудить, ежели нужно, обе стороны к приостановке военных действий. В течение следующего года это привело к катастрофе. Турецкие правящие круги слышать не хотели о европейском вмешательстве. Со своей стороны, руководящий политик в Вене предлагал посредничество, бесплодное, как вся его политика. Тем временем составилась русско-французско-английская эскадра для придания большого веса лондонскому соглашению. Положение греков улучшилось от притока обильных денежных средств с Запада и прибытия баварских офицеров, которых прислал им король Лудвиг I Баварский, горячий филэллинист. Английский моряк, лорд Кохрэн, принял начальство над морскими силами греков, генерал Чёрч над сухопутными; покончили с внутренними неурядицами тем, что собралось единое народное собрание в Трезене (апрель 1827 г.), и на основании новой конституции избрали президентом или кибернетом новой общины корфиота, графа Иоанна Каподистрия, бывшего министра императора Александра. Греки, конечно, охотно приняли приостановку военных действий, клонившуюся в их пользу; со стороны же турецких военачальников надо было ожидать сопротивления, и как поступить в таком случае, инструкции, данные трем адмиралам, точно не определяли, предоставляя им или старшему из них, англичанину Кодрингтону, «ввиду исключительного положения дел, известную свободу действий». В сентябре турецко-египетский флот высадил войска и сгрузил припасы в Наваринской гавани, на юго-западе Пелопоннеса. Ибрагим-паша намеревался отправить транспорт съестных припасов в Патрас и Миссолонгу, но английский адмирал задержал его. Завязались переговоры. Ибрагим объявил, что он солдат и слуга Порты и не имеет права принимать политические сообщения. Транспорт вторично отправлен и вторично задержан. Тогда Ибрагим стал опустошать Пелопоннес, воевать, как воюют варвары, и как в девятнадцатом столетии воевать не принято. Соединенная эскадра вошла в Наваринскую бухту. Войны не было объявлено, но два сильных враждебных военных флота стояли в тесной бухте, близко, друг против друга, при обоюдной враждебности экипажей. Как бы сами собой разрядились жерла орудий и с обеда, весь вечер (20 октября 1827 г.), всю ночь шло ожесточенное сражение, в исходе которого осталось в турецком флоте из 82 кораблей всего 27.

Наваринская битва, 20 октября 1827 г. Гравюра работы Шаванна с картины кисти Ш. Ланглуа

Отклики о русско-турецкой войне

Весь западноевропейский мир ликовал вместе с греками при известии о случившемся — наконец, дело было поведено настоящим образом, как давно бы следовало! В Вене были как громом поражены: о деле этом говорили, как о коварном убийстве. Английская тронная речь в январе 1828 года упоминала о морском сражении при Наварине, как о событии неудачном, несвоевременном, досадном — нельзя иначе перевести выражение untoward event — и они были правы: то именно, чего старались избегнуть, явилось теперь необходимостью. Положение дел запуталось и осложнилось еще русско-турецкой войной.

Граф Иоанн Каподистрия. Гравюра с портрета XIX в.

Военные действия 1828–1829 гг.

Оттоманская Порта в гневе — часть вины падала на ее собственное высокомерие и упорство — объявила о желании вступить с европейскими державами в договоры, в оскорбительных для России выражениях, называя ее исконным врагом своим; на это Россия ответила объявлением войны (28 апреля). Перед тем только что окончилась война России с Персией мирным договором в Туркманчае, 10 февраля 1828 года. Турецкая война эта длилась два года. В первый поход 1828 года русские заняли крепость Каре, в Армении, в Азии. Но решающим оказалось влияние военных действий на европейском театре; здесь русские должны были отступить на левый берег Дуная, заняв только Варну и тщетно осаждая Шумлу. Австрийским государственным людям было не по себе; они боялись русских побед и выгод, могущих произойти от этого для России; в Англии и во Франции они не находили достаточно сочувствия, а на вооруженное вмешательство не решались.

Второй поход 1829 года был решающим. Император Николай сам держался вдали от военных действий и поступал благоразумно, так как военным талантом не обладал. Главное командование он предоставил генералу Дибичу. Генерал этот совершил блестящий поход: оставив наблюдательный корпус при крепости Силистрии, он двинулся на юг к Шумле и разбил турок в битве при Кулевче (11 июня). После падения Силистрии, он распустил слух, что со всеми силами приступит к осаде Шумлы, а, между тем, перешел через Балканы и неожиданно появился перед Адрианополем, который мог бы смело устоять против 30 000 русского войска. Но озадаченные турки, не имея сведений об общем ходе дел, бежали по дороге в Константинополь и предоставили большой город смелому победителю (28 августа), который еще раз решился попытать смелостью победить турецкую неспособность. С малочисленным войском, не более 20 000, пошел он на Константинополь.

Идти на приступ хорошо укрепленного города, лежащего в беспримерно хорошем положении — было безумием при таких незначительных силах, и при самом ограниченном военном искусстве нескольких дней было бы достаточно, чтобы принудить генерала к опасному, при малочисленности его отряда, отступлению. Но в Константинополе не понимали этого; там считали себя в самом опасном положении. Дибич поддерживал их в этом убеждении своими приготовлениями к приступу и величайшей самоуверенностью, которую он выказывал. В Азии туркам тоже не везло, и они желали прекратить войну. Европейские кабинеты советовали Порте войти в соглашение с Россией, а прусский генерал Мюфлинг оказал большую услугу, представляя в Константинополе военное положение турок с русской точки зрения.

Адрианопольский мир, 1829 г.

Так состоялся 14 сентября 1829 года Адрианопольский мир, возвративший туркам все их владения в Европе. В Азии русские получили Поти, Анапу на восточном берегу Черного моря и несколько крепостей внутри страны. Относительно дунайских княжеств возобновлены были постановления Аккерманского договора, предоставлявшие их русскому влиянию: господарей избирали пожизненно, и они почти совсем освобождались от верховной власти Порты. В этом мирном договоре положено было начало разрешению греческого вопроса. Еще во время русско-турецкой войны победитель при Наварине, Кодрингтон, появился перед Александрией и принудил пашу Магомета-Али отправить сыну своему приказ об очищении Греции. Летом 1828 года 14 000 французов, под начальством генерала Мезона, высадились в Пелопоннесе, и турки передали им крепости, которые еще занимали. В параграфе 10 Адрианопольского мирного договора Порта признала основы договора 6 июля 1826 года — независимость Греции во внутренних делах, с уплатой ежегодной дани Порте.

Провозглашение независимости Грецией

Таким образом, греческий вопрос вступил в последнюю фазу своего развития. Во главе правительства, ежели здесь можно употребить это выражение, стоял пока избранник кибернет, граф Каподистрия, прибывший в Навплию в январе 1828 года. Задача его была крайне трудная в стране разоренной, с неизвестной будущностью, соперничеством партий, страстями и интригами. Судьба страны должна была окончательно решиться на конференции великих держав в Лондоне. В заключительном англо-франко-русском постановлении от 3 февраля 1830 года Грецию освободили от всякой дани Турции, сделали, следовательно, вполне самостоятельным государством, но в целях вознаграждения Порты сузили границы сравнительно с первоначальными предположениями. Искали короля для нового королевства: принц Леопольд Кобургский, зять Георга IV английского, после долгих размышлений отказался, между прочим потому, что границы не соответствовали, по его мнению, потребностям страны.

Таким образом, Каподистрия оставался временно во главе правления много испытавшей страны, но наконец освобожденной от невыносимого и неестественного ига. Дальнейшее устройство ее, конечно, должно было стоять в теснейшей связи и зависимости от воли и взаимного согласия великих европейских держав.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Июльская революция

Священный союз

В греческом вопросе принципы конгресса оказались неприменимы. Османское иго было совершенно законное иго, и греческое восстание было такой же революцией, как и всякая другая. Между тем революция эта достигла своей цели, именно благодаря помощи императора Николая, самодержца и строгого легитимиста. Это не единственный случай, где ясно выказалось, что фраза о «поддержке существующего» не может служить основанием серьезной политики и может служить догматом только для весьма ограниченных умов, в это время особыми обстоятельствами выдвинутых в господствующую роль и положение, к которым они были так же мало подготовлены, как Франц I к сану императора австрийского. То, что Меттерних, его подражатели и последователи называли революцией, чтобы не доискиваться до настоящих причин и средств исцеления, через пять лет после победы абсолютизма в Испании, одержало одну победу за другой и через пятнадцать лет после основания Священного союза, крупной победой во Франции потрясло до основания порядок, установленный с таким трудом и рачением.

1. Испания и Португалия с 1824 г

Испания с 1824 г.

Бессмысленную систему, установившуюся в Испании после вторжения, вскоре пришлось несколько изменить. Сам король изменил направление не потому, что его мстительность и жестокость были удовлетворены или он понял, что излишнее преследование конституционалистов может вредно отразиться на самих победителях, а просто потому, что не доверял никому; без чести и совести сам, он и в других всегда предполагал коварные замыслы. К этому он имел некоторое основание: Фердинанд был бездетен, и апостолическая юнта, побочное правительство с надежными связями по всей стране, более рассчитывало на его наследника, инфанта дон Карлоса, брата короля, чем на него самого. Некоторое время положение было неопределенное, страной управляло министерство, то реакционное, то умеренное — с июля 1824 до октября 1825 года — Зеа Бермудез. Нечего говорить, что абсолютистская партия позволяла себе не только заговоры, но и открытое восстание. Таковы все радикальные партии. Власть была в ее руках и будущность казалась обеспеченной. Тут случилось событие, не входившее в ее расчеты. Король, овдовев в третий раз, женился в четвертый раз на неаполитанской принцессе Марии Христине, что было очень неприятно апостоликам. Это дало возможность либералам выказаться перед новой королевой; она вскоре приобрела влияние на немолодого уже короля и замечала несочувственное отношение к себе апостоликов. Имея в виду обстоятельство, что она даст наследника престолу, на случай рождения дочери, король издал так называемую прагматическую санкцию 29 марта 1830 года; законом этим восстанавливалось старокастильское престолонаследие, до Филиппа V, распространявшееся и на французскую династию, утвержденное собранием кортесов в 1789 году, не признававшее салийского закона и допускавшее женщин к управлению. Действительно, у короля родилась 10 октября дочь Изабелла; либералы ухватились за это, как за возможность поднять легитимистски-династическое знамя, около которого они могли бы собираться.

Португалия с 1824 г.

Несколько иной оборот приняли дела в Португалии. В марте 1826 года скончался дом Иоанн; его наследник дом Педро отказался от престола и 23 апреля 1826 года даровал им великодушную конституцию, и португальская корона перешла к его семилетней дочери Марии де Глориа, которую он тут же обручил с ее дядей, дом Мигуэлем, а сам остался императором Бразилии. Сестра короля, Изабелла, сделана регентшей до времени, когда свадьба может состояться. Вскоре она была принуждена обратиться за помощью к Англии, по случаю возмущения апостолической партии. Через три дня по получении депеши португальского правительства в Лондоне, войска были отправлены. 1 января 1827 года высадились они у Лиссабона и оказали услугу уже одним своим появлением. Между правительственными войсками и восставшими, под начальством маркиза де Шава, при Мондео дошло 9 января до столкновения, впрочем нерешительного и вечером прерванного. Когда же ночью в лагере возмутившихся распространился слух о приближении английских войск, они отказались от дальнейшей борьбы и рассеялись.

Важнее событий была речь, которой Джорж Каннинг оправдывал в английской Палате общин 12 декабря 1826 года эту помощь Португалии: «с давних пор дружественному правительству», а в связи с этим всю свою иностранную политику. «Англия далека от того, — сказал министр, — чтобы поддерживать силой конституцию, принятую Португалией, но она не потерпит также, чтобы ее уничтожали другие, чужеземцы или португальцы, которым Испания доставляет оружие». Он указал на повсеместную борьбу принципов или мнений — либерализм и абсолютизм, успех и застой, как ни обозначай хорошо известные противоположности: «Англия, — сказал он, — нейтральна, нейтральна даже в споре об основах и политических принципах». Он счастлив возможностью сказать, что те противоположности, из-за примирения и разрешения которых всюду идет борьба — княжеская власть и народное право — в Англии давно установились дружелюбно. Он напирал на то, что ежели в большой войне нападут на Англию, немедленно, даже помимо ее желания, к ней примкнут все недовольные существующим порядком во всех странах. Редко удается применить слова поэта так кстати, как Каннинг применил стихи римского поэта Виргилия, где описывается хранитель бурь Эол и пещера ветров; он сравнивал свой остров с этой пещерой.

По его мнению, во власти Англии было, по меньшей мере, пробудить революционные силы на материке в любое время и с желаемой силой. Конечно, это было несколько преувеличено, но полезно было напомнить миру Меттернихов, дом Мигуэля и Фердинанда. Пример тому был недавно, когда в реакционных кругах зашла речь о том, чтобы на предстоящем конгрессе обсудить восстановление легитимного правительства в отпавших испанских колониях: неосновательному предположению этому положен был конец тем, что английское правительство формально признало 1 января 1825 года самостоятельность штатов Мексики, Колумбию и Буэнос-Айрес, бывшие испанские владения.

Каннинг умер в этот самый год (1827 г.) и дела португальские остались нерешенными. Дом Мигуэль присягнул в исполнении carta de ley и принял обручение с Марией. Дом Педро назначил его наместником империи, но он появился в Лиссабоне в 1828 году и воспользовался своим пребыванием для того, чтобы завладеть короной. Он уничтожил конституцию, которой присягал, поддержанный чернью и духовенством, созвал государственные сословия в старинном порядке и управлял Португалией так же, как дядя его Испанией. На одном из Азорских островов, Терцейре, наместник держался еще прав Марии де Глориа и царственного отца ее: там собрались все приверженцы конституции, которым удалось уйти от тирании дон Мигуэля. Тем временем во Франции совершилась большая перемена и наставали лучшие времена.

2. Франция при Карле X

Франция после 1824 г.

Мы видели, что успех испанского предприятия, удавшийся Бурбону лучше, чем некогда Наполеону, при чем войска остались безусловно верны, увеличил силу господствующей партии и главы ее Виллеля. Выборы 1824 года оказались вполне благоприятны и Виллель воспользовался этим положением, чтобы провести новый закон о выборах и вознаграждении эмигрантов. Необходимые для вознаграждений их миллиарды надеялись, при тогдашнем состоянии денежного рынка, легко получить от конверсии ренты; но ловко придуманный закон этот не прошел в Палате пэров. Напротив, прошел закон о выборах, по которому, вместо ежегодно выбывающей и заменяемой новыми выборными одной четверти состава палаты, предлагались общие выборы каждые семь лет. Партия становилась все смелее: через две недели после закрытия сессии, введена была королевским приказом цензура; особенно деятельно было духовенство. В книжных лавках молитвенники и жития святых вытеснили светскую литературу и по всему видно было, что настало время торжества клерикализма. 16 сентября 1824 года совершилось давно ожидаемое событие — смерть Людовика XVIII и восшествие на престол исконного главы партии ультра, графа д'Артуа, под именем Карла X.

Людовик XVIII и начало правления Карла X

Людовик XVIII отдавал себе ясный отчет в своих обязанностях и в трудностях своего положения. Не без основания сравнивал он, за несколько дней до смерти, свое положение с положением Генриха IV, славного предка своего. Известное беспристрастие в делах религиозных было у них несомненно общее. Карл X, вступивший на престол в 67 лет, был в этом отношении не похож на своего предшественника. Пороки юности он оставил и, как это часто случается, сделался набожен: набожен в смысле церковной богомольности, без ханжества, но и без искренности. Как всегда бывает в подобных случаях, он не просветился, а омрачился. Как велик был мрак? У него сохранилось известное добродушие, обворожительная вежливость и много других преимуществ дореволюционного общества. В сущности же он был тот же, что и двадцать пять лет назад.

Карл X, французский король. Гравюра с портрета кисти Шарля Дюшэна, 1824 г.

Годы изгнания, пережитое ужасное время, ничему не научили его. Он не имел никакого понятия о перевороте, произведенном революцией в отношениях собственников и в значении средних классов, третьего сословия, как говорили до 1789 года, буржуазии (bourgeoisie) по современному выражению. Идеалом его было, возможно, полное восстановление старо-французской монархии, хотя он и мирился, до поры до времени, с хартией 1814 года — наследством брата. Он действовал решительно: палате, собравшейся в декабре 1824 года, объявили неотложность изменений в законах, касающихся религии, и некоторых законов, направленных к исцелению ран, нанесенных революцией. Вознаграждение эмигрантов и конверсия ренты прошли в обеих палатах, что было благодетельно, так как этим оканчивалась неизвестность относительно громадной части народного имущества — бывших имений эмигрантов. Предложения, касавшиеся религии, возбудили оживленные прения. Палате пэров предложен был закон против святотатства, который сделал бы честь Филиппу II, и одного закона этого было бы достаточно для оправдания всех последующих событий в нашем столетии, клонившихся к уничтожению клерикального влияния на законодательство и правительство.

Назначалась казнь за осквернение священных сосудов, та же смертная казнь, как отцеубийце — отсечение правой руки, закутывание черным покрывалом — смертная казнь за осквернение опресноков, смертная казнь за взлом или нападение на католическую церковь. В то же время взлом во «храме» другой религиозной общины наказывался каторжными работами. Как самый закон, так же ужасна была защита его фанатиками, окончательно опозорившими себя, свою страну и свою веру — ежели они верили. Министр юстиции Пейронэ с наивностью приводил в пример древних египтян, как они защищали божества свои от непочтительности. Другой ревнитель, виконт де Бональд, передовой боец иезуитов, возражал на христианское замечание об отличающем христиан всепрощении и о повелении молиться за врагов недостойными словами: что Бог не услышал Искупителя, когда Тот на кресте молил Отца «прости их», и наказанию подвергся весь еврейский народ. С другой стороны, безупречный друг свободы и страны своей, Ройэ-Колляр, один из редких людей, которых пошлая посредственность обзывает доктринерами, потому что политическую деятельность они основывают на глубоком научном знании, т. е. на искреннем стремлении к истине, Ройэ-Колляр указывал на неосновательность и в то же время преступность такого закона, доказывая, что здесь догмат возводится в государственный закон, допускается одна римско-католическая религия, и все другие отвергаются, что таким образом священник облекается властью короля. Но настроение это было так сильно, что невероятный закон прошел как в Палате пэров, так и в Палате депутатов: здесь большинством 210 против 95 голосов. Впрочем, его почти не применяли, т. е. ежели и представлялись в судах подобные дела, закон старались обходить.

М . Ройэ - Колляр .

Заимствовано из «Galerie des contemporains illustres», сост . Альфонсом Торлэ в 1844 г.

Правление 1824–1828 гг. Виллель

Клерикальное направление это продолжалось три года, и оно особенно выяснилось при коронации короля в Реймсе, в мае 1825 года. Вспомнили легенду о священном мире, принесенном ангелом при крещении Клодвига, а по другому преданию голубем, прилетевшим с небес. Скляночка с миром была разбита кощунственными руками в революционное время, но в этой области, куда не заходит критика и ничто не смущает верующих, где в случае нужды можно выпутаться новым вымыслом, были находчивы. Нашелся протокол, что спасено было несколько черепков, а при них несколько капель елея, а драгоценная жидкость обладала чудным свойством пополняться… Явление, встречающееся во все периоды истории нынешнего столетия и во всех странах, но придавшее особенно неприятный отпечаток этим годам, была зависимость светских милостей и должностей от показной набожности и от ходатайства духовных лиц — людей, которых особенно легко провести. Вследствие этого всюду разрослось и взяло верх духовное шпионство, переходящие всякую меру церковные церемонии, паломничества, процессии.

Дошедшие до высокомерия клерикалы не обращали внимания на те законы, которые стесняли фанатизм, как, например, закон о запрещении иезуитских заведений. Противная партия сдалась не без борьбы и в сущности она была сильнейшей: на ее стороне были богатства и большие таланты. Сторонники ее с успехом могли противостоять напыщенным произведениям ложного романтизма и риторической неестественности, которыми аббат Ламенэ до последней крайности защищал ультрамонтанизм, как мы называем это теперь. У партии этой не было соперника популярным песням Беранже, где, в сущности, без предвзятого направления, но с легкой, игривой остротой и искренним пафосом соединено все, что нравится сердцу галла; со свежестью и живостью этих песен не могло соперничать искусственное и ложное оживление давно отжившего и в корне погибшего прошлого. Журналистика тоже не бездействовала и либеральная пресса несомненно первенствовала над реакционной. Когда против слишком смелой статьи возбуждалось судебное преследование, то сказанное в листке повторялось еще сильнее и убедительнее перед судом, и случалось, что суд оправдывал резкие выражения печати, ввиду противозаконных действий самого правительства — его неумеренности и потворства религиозным общинам, запрещаемым законом.

Реакционное законодательство не вполне удалось. Палата пэров отвергла закон о первородстве, которым хотели ограничить существенное приобретение революции ради искусственной поддержки дворянских родов. Та же судьба грозила драконовскому закону о печати; но правительство взяло назад закон, уже принятый в Палате депутатов (1826 г.).

Падение Виллеля. Министерство Мартиньяка, 1828 г.

Сопротивление Палаты пэров, причем такие люди, как Шатобриан, были в оппозиции министерству и вообще умеренные роялисты, составлявшие большинство, ставили интересы страны выше временных партийных интересов; все это подало руководящему министру Виллелю пагубную мысль. Он предложил королю очень радикальную меру для устранения раздоров Палаты общин с Палатой пэров. Королевским приказом от 6 ноября 1827 года Палата депутатов была распущена и разом назначено 76 новых пэров, понятно, из сторонников правительства. В Англии всегда избегали такой меры, которая, несмотря на свою законность и основанная на праве короля, в сущности устраняет верхнюю палату и в основе вредит конституции страны. В этом случае следствием ее было то, что все либералы, умеренные и просто разумные, соединились перед выборами и поставили себе программой простую поддержку хартии.

Успех был настолько полный, а поражение правительства так несомненно и велико, что сам Виллель не посмел противиться буре. В 1828 году он вышел в отставку, и Карл X сделал разумную попытку избрать министерство более умеренное, с виконтом де Мартиньяком во главе. Оно состояло из людей, которые, подобно ему, хотели служить стране и ее настоящим потребностям, а не партии и ее пристрастию к прошлому. В короткое время, которое он пробыл у власти, Мартиньяк показал себя человеком вполне государственного ума. Это был человек лет пятидесяти, прошедший всю школу государственной службы; он подкупал своим красноречием. Король не мешал ему некоторое время, утвердил представленного ему палатой Ройэ-Колляра президентом и покорился тому, что в ответном адресе на тронную речь система павшего министерства, которую король явно признавал своей собственной, названа была «достойной сожаления». В обеих палатах прошел закон о печати, которым отменялись все ограничения, и вместо того устанавливалось поручительство в журнальных предприятиях.

Королевским повелением восемь иезуитских школ Франции ставились в зависимость от университета и дозволение открывать воспитательные заведения, духовные или светские, давалось только при письменном удостоверении о непринадлежности ни к какому запрещенному обществу.

Возмущавшиеся этим распоряжением епископы призваны были самим папой к повиновению такому достойному и хорошо расположенному королю. Палата тоже умерила свои притязания. Она оставила без последствий донос на бывшего министра и утверждением щедрого кредита одобрила политику правительства в греческом вопросе. Отношения упрочились, народное благосостояние, сильно увеличившееся за четырнадцать лет мира, стало явственно, и король, при посещении восточных провинций, Эльзаса и Лотарингии, осенью этого года, был принят с восторгом. Тронная речь и ответный адрес, при открытии сессии 1829 года, подавали надежду на совместную плодотворную деятельность правительства и народного представительства.

Правление Мартиньяка

Правительство предложило палатам важные и многообещающие меры, муниципальный и департаментальный законы, чтобы дать больше простора самоуправлению, в противовес чересчур увеличившейся централизации. Франция страдала от нее еще до революции, а во время революции и империи она только усилилась. По новому закону мэр общины назначался правительством, а муниципальный советник, его товарищ, избирался собранием нотаблей прихода. Также по новому департаментальному закону предполагалось избирать членов окружных и департаментских советов, одних в приходе, других в окружном собрании нотаблей. По расчету, 300 000 граждан получали через это важные права, желательную цель благородному самолюбию — полезную и благодетельную деятельность в естественном кругу своем. Совершенно справедливо и со всем красноречием своим Мартиньяк доказывал, что честолюбию надо предоставлять близкие, легко достижимые, разнообразные случаи для полезной деятельности и почетного положения, а не направлять это честолюбие исключительно на высшие государственные должности — места депутатов, префектов, министров. Он указывал верный, спасительный путь, которому, к великому сожалению, Франция никогда серьезно не следовала. Палаты хотели придать этим законам еще более либеральный характер, требовали избираемости департаментских советников в собраниях по кантонам и проч. Напрасно министры предостерегали: король имел некоторое право сам определить границы своей уступчивости, после того как он отказался от важного права назначения в должности, которым всегда пользовался он и его правительство. Большинство не хотело понять намека и подавало голоса за уничтожение окружных избирательных собраний. Министры удалились: король повелел взять обратно оба законопроекта.

Падение Мартиньяка. Министерство Полиньяка, 1829 г.

Быть может, Карл X и желал этой ошибки либералов. Он убедил себя, что попытка с министерством Мартиньяка не удалась, что с этими людьми нельзя иметь дело, и через восемь дней после закрытия сессии, 8 августа, он образовал новое министерство. Главой его был князь Жюль Полиньяк, бывший посланник в Лондоне, а членами — высшие чины правления Виллеля и другие старинные приверженцы партии ультра; это было вполне реакционное министерство и выражало собой последние искренние убеждения Карла X. Все это были люди посредственные, как и сам король, но самым односторонним из них был стоявший во главе князь. Характеристикой его может служить то, что он затруднялся принести присягу на верность хартии, потому что она, в принципе, признает свободу совести. Сильно разгорелась борьба партий при известии об этих назначениях. Заседания палаты возобновились 4 марта и король сообщил ей из новостей иностранной политики об удовлетворении, полученном от дея Тунисского, который нанес истинно варварское оскорбление французскому консулу во время аудиенции, ударив его опахалом по лицу. О делах внутренних он выразился туманно: хартия ставит свободу под охрану короны и обязанность его относительно народа передать ее неприкосновенно преемнику своему. Окончил он, в волнении уронив даже шляпу на пол, такой угрозой: «Ежели бы преступные происки поставили преграду моему правлению, у меня достанет решимости преодолеть их ради поддержания общественного спокойствия…» Этот оборот речи не смягчили и заключительные слова о доверии и любви французов к их королю. В ответном адресе Палаты, после преувеличенной, несправедливой фразы приличия, которую события скоро опровергли («на счастье французского народа, трон Карла X поставлен столетиями на высоту, недосягаемую для бурь»), в заключении без обиняков говорилось, что совместное действие правительства и народа, которое конституция ставит непременным условием для правильного хода дел — оно и есть душа конституционализма — что теперь его нет. «Несправедливое недоверие к чувствам и мнениям Франции составляет отличительную черту настоящего правительства». Он принят был большинством 221 против 181 голоса. На другой день заседания палаты были отсрочены, а 16 мая 1830 года она распущена, после того как колеблющихся членов правительства заменили более энергичными: между ними был и Пейронне, бывший министр юстиции кабинета Виллеля.

Князь Жюль Полиньяк. Литография с портрета XIX в.

Алжирская экспедиция

Ясного плана и установившихся стремлений еще не было, а из-за границы и даже из самодержавной России ободряющих известий не приходило. Полиньяк не пользовался особенным доверием при иностранных дворах, так как, не зная хорошо положения Европы, как он не знал и своего отечества, он носился с невозможными проектами переустройства карты Европы. Несомненно, что все планы, как, например, присоединение Голландии к Пруссии, Бельгии и Рейнских земель к Франции, разделе Турции и подобные нелепости, никуда не годились. Зато теперь он задумал экспедицию на дея Тунисского — 107 военных кораблей, 38 000 человек десанта на 400 транспортных судах. Король и министр надеялись на чудодейственное влияние всего этого на выборы. Действительно все шло хорошо и легко. Единомышленник Полиньяка, генерал Бурмон бывший военный министр, достиг алжирского берега 13 июня; 4 июля взята приступом цитадель, 5-го осадили город. Дей удалился в Неаполь, как частный человек. Казалось, все удалось и можно было надеяться, что североафриканский берег, с седьмого столетия покоренный исламом, теперь возвращен будет христианству и западной культуре.

Бомбардировка Алжира французским флотом. 3 июля 1830 года

Июльские постановления, 1830 г.

Но ни события эти, ни усилия правительственной партии не произвели впечатления на выборы. Из 221 члена, голосовавших за это послание, 202 были вновь избраны, тогда как правая партия потеряла из 181 голоса — 82. Министерству приходились или уйти, что король считал унижением своего достоинства, или упорно держаться духа принципов, вернее партии, которую они представляли. Общество это пришло к заключению, что есть конституционное средство извратить самую конституцию. Параграф 14 гласил: «Король обнародует уставы и постановления, необходимые для утверждения законов и для безопасности государства». В силу этих статей, составили несколько постановлений которые король подписал 25 июля, в летней резиденции в Сен-Клу и которыми в понедельник, 26-го, когда они появились в «Монитере» удивили весь мир.

3. Великая неделя

Трехдневная борьба

Пять этих постановлений прежде всего приостанавливали свободу периодической печати: для появления журнала требовалось особое королевское разрешение, которое надо было возобновлять каждые три месяца. Не исполнявший предписаний этих, подвергался аресту экземпляров и опечатыванию оттисков. Этими же постановлениями распускали еще не собравшуюся палату, следовательно кассировали выборы; в то же время (№ 3) избирательный закон уничтожался и «даровался» новый в 30 следующих параграфах: число депутатов ограничено до 230; избирательные коллегии в округах назначали или избирали кандидатов, а департаментские избирательные коллегии, состоящие из четвертой части платящих высшие подати департаментских избирателей, выбирали депутатов. Выборы были гласные; все эти разнообразные коллегии, председателя которым назначал префект, должны были собраться в сентябре. Тайна была хорошо сохранена, все это случилось врасплох, а у правительства должно было быть достаточно сил под рукой, чтобы подавить всякое сопротивление. На деле этого не было; министры были уверены, что серьезного возмущения не будет, так как масса народа участия в выборах не принимала. Главное начальство над войсками в Париже, всего около 12000 человек, поручено было крайне непопулярному маршалу Мармону, герцогу Рагузскому. Около полудня невероятная новость распространилась по всему городу: бумаги на бирже пали; собирались толпы, взволнованные группы; журналисты, все существование которых ставилось на карту, подписывали протест, составленный талантливейшим из них, Адольфом Тьером. Находившиеся в Париже члены Палаты депутатов, кассированной постановлениями, собрались у самого значительного из либеральных руководителей, Казимира Перье. Ночью волнение усилилось; теперь только поняли всю силу постановлений, ниспровергавших конституцию. Утром прочитали протест журналов: «законное правление окончилось, началось насилие; в настоящем положении повиновение перестало быть обязанностью». Они, журналисты, решились подать пример сопротивления власти, которая сама лишила себя законного характера. В этот день доходило до мятежных сборищ и стычек перед помещением газеты «Temps», перед Пале-Роялем, где к полудню собралась большая толпа и пролита была первая кровь. Собрание уполномоченных у Перье разошлось, не приняв никакого решения. С своей стороны правительство ничего не предпринимало; ежели волнения возобновятся на следующий день — объявят осадное положение. В среду, с утра, дела приняли серьезный оборот. Толпы на улицах заметно увеличивались, появлялись мундиры национальной гвардии, в апреле 1827 года уничтоженной; в 11 часов на ратуше увидели (Hotel de Ville) развевающееся трехцветное знамя; значит, она была в руках народа, отдельные кучки которого воспользовались небрежной охраной важного пункта.

Маршал очень неохотно принявший поручение к полудню приказал уже серьезно двум колоннам двинуться и соединиться у ратуши. В то время как они, с боями, медленно подвигались вперед, уполномоченные опять собрались и отправили депутацию к герцогу, главная квартира которого была в Тюльери; там же находился и министр-президент. Эти переговоры, а также совещания уполномоченных, к восьми часам, ни к чему ни привели: ни решения, ни руководства; войска, не сделавшие ничего, получили вечером приказ отступить к Тюльери. Король, окруженный плохими советчиками и исполнителями, не понимал возрастающую важность положения: его не смутило письмо Мармона, где говорилось, что бунт переходит в революцию, как не смутили его другие известия, приходившие в течение дня — вечером у него по обыкновению была партия виста.

Положение правительства

Следующий день, четверг, 29 июля, был решительным. Борьба, подготовленная за ночь со стороны народа, началась с раннего утра, а войска, о нуждах которых плохо позаботились и которым не приходило подкреплений, были не вполне надежны. Главнокомандующий играл жалкую роль; осаждаемый со всех сторон, он отдал приказание прекратить огонь, но ему не повиновались; после этого два пэра и князь Полиньяк, поспешили в Сен-Клу, где король, как все ограниченные люди, сначала не поверил дурным вестям, потом оставался в бездействии, пока после обеда известия, принесенные человеком испытанной честности, Витролем, не поколебали его. Министры подали в отставку, и король назначил министром герцога Мортемара, отличавшегося умеренностью. Он был настолько благороден, что принял эту неблагодарную задачу, можно сказать, безнадежную. В пять часов после полудня, войска подходили к Сен-Клу, разбитые, расстроенные, измученные, голодные.

По несчастной случайности, всегда играющей роль, когда так небрежно относятся к исполнению обязанностей, как здесь, когда вооруженный народ ворвался в Лувр, маршал дал приказ отступить к «большой звезде», откуда дороги ведут в Сен-Клу и Нейльи. Народ бился без руководителя; настоящего руководства не было ни на той, ни на другой стороне. Несколько авантюристов низшего разряда воспользовались случаем, проникли в ратушу, писали воззвания и разыгрывали роль правительства: дела грозили принять республиканский характер, ежели либералы будут мешкать долее. Очень легко было воспользоваться популярным именем генерала Лафайета, деятеля 1789 года. Представители либеральной буржуазии, уполномоченные, которых выдвинули на первый план выборы, должны были действовать. В четверг, около полудня, в отеле банкира Лафитта, одного из главных членов партии, приняли решение учредить временное правительство под именем муниципальной комиссии, главным членом которой был Казимир Перье. Со стариком генералом Лафайетом во главе, они расположились в ратуше, захватив по дороге трехцветные ленты. На этот день население должно было довольствоваться программой, заключавшейся в имени Лафайета.

В 8 часов вечера маркиз Семонвилль привез от имени короля известие в ратушу, что «постановления» взяты обратно; но это приняли холодно. Когда же он со спутниками поспешил обратно в Сен-Клу, к ужасу своему они увидали, что здесь ничего не предпринимали: новый министр, герцог де'Мортемар, еще не имел полномочий, а король уже удалился на покой. Было уже утро, когда Мортемар с изготовленными за ночь полномочиями, достиг города, и было 12 часов, когда он явился в Люксембург, место заседаний пэров. Посланного в ратушу уполномоченного всюду встречали крики: «Долой Бурбонов».

Герцог Орлеанский

В пятницу, 30-го, в восемь часов утра, уполномоченные собрались опять у Лафитта и здесь постепенно выяснилось наивыгоднейшее разрешение кризиса для партии, так же мало склонной к республике, как к королевству Карла X или к правлению князя Полиньяка. Надо было найти выход, как в Англии в 1688 году. Как там Вильгельм Оранский, здесь был под рукой глава младшей линии дома Бурбонов, герцог Луи Филипп Орлеанский, в пользу которого служило теперь все, что до сих пор отдаляло его от трона. Сын Филиппа Эгалите, он сражался в битвах при Вальми и Жемаппе, был потом много лет в изгнании, как простой гражданин — под чужим именем, он был некоторое время учителем института в Граубюндене. Женитьба на неаполитанской принцессе хотя и приблизила его к легитимистскому лагерю, но он никогда не подымал оружия против Франции. Во время реставрации он осторожно держался в стороне; занимался приведением в порядок своего имущества, воспитанием детей, вел жизнь доброго буржуа и семьянина, не скрывая при этом своих либеральных убеждений. О ходе дел он знал. Уполномоченные, условившись с заседавшими в Люксембурге пэрами, пригласили герцога в Париж, чтобы предложить ему — дальше этого не шли пока — звание генерал-штадтгальтера королевства. Пока муниципальная комиссия еще занимала народ ничего незначащей прокламацией, он приехал вечером 30-го из своего поместья, недалеко от Парижа, переговорил с доверенными лицами, с Талейраном, мастером в деле перемены правлений, и принял на следующее утро от представителей депутатов генерал-штадтгальтерство, которое давало ему выход и относительно короля. Теперь обнародовали от его имени, что «хартия будет отныне действительна», причем палата, наполнявшаяся, по мере того, как опасность миновала, прибавила еще несколько вольнодумных требований и гарантий, в виде комментариев. В ратуше, напротив, и в толпе, волновавшейся вокруг нее, особенно между молодыми, по преимуществу борцами трех дней, преобладало настроение республиканское.

Луи Филипп Орлеанский, французский король. Гравюра работы Ноэля с портрета кисти Виптергальтера

Старик Лафайет, который сам хорошенько не знал, чего он хочет, и которому только что сообщили о решении депутатов, с трудом сдерживал толпу либеральными словами. При этих обстоятельствах герцог счел за лучшее самому отправиться с депутатами в ратушу, и он немедленно привел в исполнение это умное и смелое решение. Несмотря на демонстрации республиканцев, они благополучно достигли ратуши. Тут Лафайет встретил герцога, который держал себя с твердостью и тактом; он передал ему трехцветное знамя и, развертывая его, герцог и Лафайет подошли к окну: толпа пришла в восторг — дело было выиграно. Вместо муниципальной комиссии образовали министерство, в состав которого, кроме Казимира Перье, Гизо и других из конституционной партии, вошел республиканец Дюпон (de l'Eure), а Лафайету предоставили командование национальной гвардией, как в 1789 году. Ему удалось успокоить республиканских энтузиастов шутливыми остротами, что «герцог Орлеанский» лучшая из республик — что трон окружен будет республиканскими учреждениями.

Бегство Карла X

Заместитель этого трона, Карл X, в прежнее время тоже расточал громкие фразы, но, подобно герцогу Ангулэмскому, он не в силах был действовать теперь энергично и играл жалкую роль. Со своей стороны Луи Филипп лицемерил: когда Карл X удалился в Рамбулье, и оттуда, на следующий день, 1 августа, назначил Луи Филиппа генерал-штадтгальтером, он заговорил озабоченным тоном с герцогом Мортемаром о распространяющемся вокруг королевской резиденции восстании; к королю приступили со всех сторон и уговорили его отречься от короны. Дофин, пятидесятидевятилетний герцог Ангулэмский, присоединился к этому отречению, и состоялось оно, понятно, в пользу следующего легитимного наследника, десятилетнего герцога Бордосского, Генриха V. Луи Филипп получил сообщение об этом 2 августа, после полудня, одновременно с приказом обнародовать восшествие на престол Генриха V.

Восшествие на престол Луи Филиппа

От этого пока уклонились. Как в 1688 году присутствие Иакова II в Лондоне, так теперь пребывание Карла X в Рамбулье, было неудобно. Удалить его удалось несколько грубым образом. В духе первой французской революции собрали шествие добровольцев из разного сброда и для виду несколько батальонов национальной гвардии, и таким образом, трем комиссарам: фон Шонену, Одилону Барро и генералу Мезону удалось убедить Карла к отъезду. В то время, как экипаж короля медленно удалялся, сопровождаемый комиссарами и охраняемый лейб-гвардией, никто и рукой не шевельнул за павшего короля; в Париже, без всяких теперь затруднений, совершилась перемена или, вернее, захват трона. В тот самый день, когда Карл дал запугать себя и бежал от мнимого революционного войска в 60 000 человек, 3 августа, в Париже, открывались палаты: около 200 депутатов и 40 пэров.

Генерал-штадтгальтер известил их об отречении короля и сына его: что это было сделано в пользу внука — он умолчал. Решающее заседание было 7 августа. Со стороны немногих легитимистов не было недостатка в красноречивых напоминаниях о присяге, а также и неприкосновенности прав на корону Генриха V. Либералы настаивали на необходимости сильного правительства, а от присяги считали себя освобожденными после того, как войска Карла стреляли по народу. Ловкий оборот речи освобождал на этой почве и при таких обстоятельствах от присяги. Подобно тому, как в Англии в 1689 году, трон объявили свободным, вследствие событий 26–29 июля, и оскорблений хартии; на этот свободный трон призвали герцога Орлеанского. Хартию оставили и признали основой законов, с несколькими изменениями в либеральном духе. Параграф, относящийся к государственной религии, заменен был просто выражением существующего — «большинство французского народа исповедует римско-католическую религию». Отменена цензура, отменены чужеземные войска без особого закона. Параграф 14 оказался безвредным, благодаря новой редакции; уменьшение возрастного ценза депутатов с 40 до 30 лет, возраста избирателей с 30 до 25 лет, сокращение выборного периода с 7 до 5 лет; всеобщие выборы каждые 5 лет; распространение на Палату депутатов права предлагать законы; трехцветное знамя и множество обещаний.

Закон, касавшийся призвания герцога на королевство, вотировался не устным или письменным голосованием, а баллотировкой — 219 белых шаров против 33 черных и 39 воздержавшихся от голосования. Герцог принял избрание: с президентом палаты, его банкиром Лафитт и с Лафайетом он вышел на балкон Пале-Рояля и представился собравшейся толпе уже королем. Вечером 114 собравшихся пэров подтвердили избрание, и 9 августа, в понедельник, «июльская революция» окончилась торжеством принесения присяги в зале заседаний Палаты депутатов новым «королем французов» — такой народный титул принят был Луи Филиппом. Лишенный престола король отплыл из Шербурга в Англию 16 августа; советники его не были так счастливы: князь Полиньяк, министры Пейронне, Шантелозе и Ранвиль — были схвачены.

Июльская революция в Париже: принесение присяги Луи Филиппом, 9 августа 1830 г. Гравюра работы Фриллея с картины кисти Э. Девериа

ГЛАВА ПЯТАЯ

Последствия Июльской революции: Бельгия, Голландия, Швейцария. Германия с 1830 по 1840 г. Россия и польское восстание

Последствия Июльской революции

Период времени от 26–31 июля 1830 года французы называют «Великой неделей». Последствия этих событий для общеевропейской жизни еще нельзя было предугадать. Одно было несомненно, что «настоящее положение дел» потерпело прискорбное поражение в одном из главных пунктов европейской жизни.

Нидерланды с 1814 г.

При падении королевства старшей бурбонской линии — главное создание 1814 и 1815 годов — пропало и другое создание конгресса: союзное Нидерландское королевство. Для того, чтобы создать на северной границе Франции государство, способное к самостоятельному существованию, собрали в то время, под оранским скипетром, бургундские земли испанских Габсбургов, Бельгию и Голландию, давно уже разделившиеся. Совершилось это довольно странным образом, хотя выписанное в Брюссель собрание нотаблей 796 против 527 голосов высказалось против принятия этого закона. 280 приглашенных не прибыли; qui tacet consentire videtur — на основании этого их голоса рассматривали как положительный ответ. 126 представителей высказались против, в отношение уравнения религии по новой конституции. Равноправность вероисповеданий, основной закон новых прав среди народов всей Европы, обсуждать не посмели. На этом основании и эти 126 посчитали утвердительными голосами: 126 + 280 +527, ясно, что больше, чем 796. Таким странным образом одобренное участниками государственное устройство установило генеральные штаты по 55 членов, с обеих сторон. Они должны были собираться то в одном из северных, то в одном из южных городов; кроме того учреждены провинциальные государственные чины; расходы должны быть определены на 10 лет. В остальном она не скупо раздавала конституционные права; с заметной быстротой улучшились материальные интересы личными заслугами короля Вильгельма, хорошего счетовода, предусмотрительного государственного деятеля, обратившего большое внимание на умственное образование. Три университета, немало гимназий и других учебных заведений было основано при нем. В 1825 году была основана философская коллегия в Лёвене, где каждый, готовившийся к духовному званию, должен был пройти годовой курс, в качестве подготовки к своим дальнейшим богословским занятиям.

Восстание в Брюсселе, 1830 г.

Все это и само направление деятельности просвещенного короля породило возмущение против него и против единства непримиримого врага государства — всегда отличавшегося обскурантизмом бельгийского духовенства. Эта рознь поддерживалась противопоставлением протестантов Северных Нидерландов с бельгийским духовенством, а вражда — разнородностью населения. Вероисповедание, язык, национальный характер — все было разное у голландцев и бельгийцев. Первые считали себя господствующим народом, а последние чувствовали себя обойденными в вопросах военной и государственной службы. Ошибки в выборе людей, например, ненавистного министра юстиции ван Маанена; обременительные налоги, обязательность знания голландского языка для должностных лиц, и вместо того, чтобы заручиться поддержкой бельгийских либерала-лов против клерикальной партии, что было возможно, упрямый король сделал большую ошибку, заключив конкордат с Римом (1827 г.). Он надеялся этим привлечь к себе клерикалов — безумство, которое повторялось еще не раз.

В результате вышло то, что либералы и клерикалы заключили как бы тайный союз против голландцев. Эта союзная оппозиция вызывала волнения и усиленно добивалась свободы печати и свободы преподавания, а волнения эти делали короля еще несговорчивее. Положение в стране было очень напряженное, когда вспыхнула революция в Париже. Подражание парижской революции произошло в Брюсселе 24 августа, по случаю представления в театре «Немой из Портичи».

Сюжетом этой пьесы служит восстание рыбака Мазаниелло в 1647 году в Неаполе. Мятеж был вскоре подавлен, но повлек за собой бунт, охвативший всю страну. Брабантские цвета заменяли на соседние — трехцветные; наскоро собранная городская охрана водворила спокойствие. Вначале казалось возможным вести переговоры с мятежниками, и с этой целью в Брюссель отправился старший сын короля, пользовавшийся любовью жителей. Однако новое восстание заставило второго сына короля 22 сентября вступить с войсками в Брюссель, в результате чего в городе вспыхнули кровопролитные бои, продолжавшиеся 24, 25 и 26 сентября, закончившиеся отступлением королевских войск. Временное правительство настойчиво требовало провозглашения полной независимости и начала с обстрела с цитадели города Антверпена, в котором заперся генерал Шассе с войсками; таким образом положен был конец всяким попыткам к примирению и диалогу.

Удачный исход революции в Париже произвел, однако, сильное впечатление на «восточные государства», на государства священного союза, и значительно изменил понятия; о вооруженном вмешательстве не было и речи. Конференция великих держав, занятая в то время в Лондоне обсуждением положения в Греции, занялась в ноябре более нужными и важными делами и прежде всего потребовала от обеих сторон приостановки военных действий.

Независимость Бельгии, 1831 г.

В Брюсселе 10 ноября собрался бельгийский национальный конгресс, состоящий из 200 членов. Требование независимости было выставлено еще раз, и для нового государства просили введения монархической конституции. Уже 20 декабря конференция признала, в принципе, независимость Бельгии, а следовательно полное разделение обоих государств. Нужен был король, и желательно было иметь французского принца; но Орлеанский был бы неприятен европейским державам, а Бонапарт неудобен новому французскому королю. В феврале 1831 года временно был назначен регентом президент конгресса Сюрлэ де Шокье. Только 4 июня снова собрался конгресс для выбора короля. Принц Леопольд Кобургский, зять Георга IV английского, которого уже имели в виду для вновь созданного греческого престола, был избран королем Бельгии. После подписания протокола от 26 июня 1831 года, составленного из 18 статей, в которых утверждены условия раздельного существования для обоих государств, и после принятия их конгрессом, король въехал в Брюссель. Однако войны не избежали.

Король Вильгельм был категорически против решений конференции и обратился к оружию. Второпях собранные бельгийские войска не могли равняться с его войсками, которые чуть не захватили короля-противника и готовились к наступлению на Брюссель. Англия и Франция отнеслись к этому поступку серьезно. Английская эскадра стала в устье Шельды. 50 000 человек французов, под командованием маршала Жерара, перешли границу. Этот поход был непродолжителен; голландцы потребовали приостановки военных действий и, одновременно с французами, они перешли обратно на свою территорию. Следующий протокол, состоявший уже из 24 пунктов (6 октября 1831 г.), предоставлял Голландии еще некоторые права и уступки и в остальном признал королевство Бельгию независимым и нейтральным государством. Король Голландии напрасно ссылался на свои права, которые в сущности не были так бесспорны. То, что европейские державы дали за пятнадцать лет из чувства благоприличия, то могли и отнять, руководствуясь тем же чувством, и тем более, что голландцы вовсе не желали продолжительного союза с Бельгией. Вильгельм I хотел только избежать насилия. Англия и Франция приняли эту миссию на себя; 43 000 французов осадили антверпенскую цитадель, которую 23 декабря 1832 года ее комендант, Шассе, сдал в виде кучи развалин. Только в 1838 году согласился голландский король на принятие 24 статей и в апреле 1839 года был заключен формальный мир, по которому Бельгия сохраняла за собой западную часть Люксембурга, а восточную и южную, по другую сторону Мааса, а также северо-восточную часть Лимбурга, с Мастрихтом и Венлоо — уступала.

Леопольд I

Выбор Леопольда I королем для нового государства был очень удачен. Конституция была крайне либеральная; это было современное сочинение, в котором королю предоставлены обычные конституционные преимущества. Кабинет министров назначался им и был ответствен перед народным представительством: сенат, палата представителей и король соединяли в руках своих государственное управление и законодательство. В сенат выбирали на восемь, в палату на четыре года — те же избиратели, права которых соединены с довольно высоким выборным цензом. Король Леопольд, родившийся в 1790 году, может служить примером того, как при исключительных обстоятельствах и немалых трудностях конституция может быть благотворной и содействовать процветанию страны. У него была блестящая мысль установить такую правительственную систему, при которой, как в Англии виги и тории, партии поочередно принимают участие в управлении страной и тем самым учатся сдержанности; страна же была разделена на две одинаково сильные и одинаково враждебные партии, — либеральную и клерикальную. Он призывал к деятельности истинно творческие силы страны, стараясь по возможности умно ими руководить и поощрять те силы, которые более чем политика влияют на жизнь народов; при этом он заботился об их нуждах, известных ему до мельчайших подробностей. Это был человек вполне владевший собой и очень живого ума; немец по рождению, он принадлежал к англичанам по своей первой, и французам по второй женитьбе (в августе 1832 г.) на Луизе, дочери Луи Филиппа; прирожденный талантливый политик, наблюдательный и опытный, он сумел придать и своему государству особенно веское уважаемое положение в Европе. Его страна была первой, в которой (с 1834 г.) железные дороги были построены по обдуманному и равномерно распределенному плану.

Леопольд I. король Бельгии. Литография работы Гюбнера с портрета кисти проф. Крюгера

Швейцария

Июльская революция привела к установлению нового государственного положения, достойного и прочного; в значительной степени подействовала она и на Германию и ее соседнюю страну, Швейцарию. В Швейцарии в 1814–1815 годах она нанесла смертельный удар по бессердечным и бессмысленным патрициям, состоявшим под покровительством Австрии. Этой стране, как нейтральной, трудно было утвердить в течение последних двадцати лет свое благородное право давать убежище политическим преступникам, когда всюду господствовала государственная полиция. Медленно, как в Германии, ослабленной разделением на мелкие и крошечные государства, пробивалась здесь новая свободная жизнь. Теперь, в часы испытания, ясно было, что «существующее» не способно было противостоять даже умеренному давлению, и менее чем за год, почти во всех кантонах, — в Фрейбурге, Люцерне, Золотурне, Цюрихе, Санкт-Галлене, Тургау, Ааргау, Ваадте, Шафгаузене, наконец и в самом большом, в Берне (31 июля 1831 г.), составлена была новая конституция, в которой демократический принцип (расширение прав общего совета и реформа избирательного права), более или менее, но везде доминировал, предвещая и обеспечивая дальнейшее свое развитие. Осталась верховная власть кантонов, так как более строгой централизации союза не было введено. Консервативный частный союз — Сарнский союз, между Базелем, от которого отпала часть его округа, Швицeм, от которого отделился округ «внешний Швиц», и Ури, Унтервальденом, Валлисом, Нейенбургом, — привел к сбору союзного войска в 20 000 человек (1833 г.), вследствие чего Сарнский союз должен был подчиниться, а Швейцария получила к 22-м своим кантонам, еще и 23-й, Базельские земли с главным городом Листаль.

Германия. 1830-1840

Известия из Франции породили в разных местах Германии, в Ахене, Эльберфельде, Берлине, Бреславле, Гамбурге, Карлсруэ, Мангейме, волнения, не имевшие политического характера. Собственно революцию пережили при совершенно особенных обстоятельствах, только в герцогстве Брауншвейгском, где выродившийся отпрыск старинного дома, порочный и дрянной юноша, герцог Карл, злоупотреблял терпением населения со времени (1823 г.) вступления в самостоятельное правление. Теперь, в тревожное время, он раздражал народ своими грубыми отказами рассмотреть их самые справедливые жалобы. Он бежал потому, что положение народа приняло угрожающий характер.

При недостаточных мерах по охране раздраженная народная толпа сожгла большую часть дворца, и государственный совет призвал брата герцога Вильгельма принять правление. Попыткой вернуть себе власть, с помощью вооруженных поселян, герцог сделал свое возвращение невозможным. Даже великий союз должен был согласиться на несоблюдение легитимистского принципа, когда стала известна неспособность его к управлению. Принц Вильгельм вступил в правление 20 апреля 1831 года как государь, и новое государственное устройство было объявлено 12 октября 1832 года. В Ганновере, Саксонии и Гессене вопрос о государственном управлении был почти решен: в Ганновере 9 октября 1833 года, после того как король Вильгельм IV был уведомлен о настоятельных нуждах страны; в Саксонии 4 сентября 1831 года, после того как старый король Антон взял себе в соправители своего племянника Фридриха Августа; в Кургессене, 9 января 1831 года, после того как большое число вооруженных граждан, выйдя на площадь перед дворцом в Касселе, дали понять тирану — второму в этом столетии, Вильгельму II — что терпение народа иссякло.

В других государствах если и поднимались кое-где бунты, то большей частью незначительные и скорее хозяйственного порядка, нежели политические, легко проходившие после первой критической минуты. Между тем влияние парижских событий на умы было громадно, и правители могли понять, что теперь они имеют дело не с прежним, до 1815 года, народом, требовавшим спокойствия и работы. Либеральное стремление, хотя и не глубокое и не сильное, приняло радикальный оттенок; у либералов был свой орган и свои руководители, жаждавшие деятельности.

27 мая 1832 года была устроена большая демонстрация на склоне замковой горы рейнско-баварского городка Гамбаха, и сборище здесь было значительно буйнее и космополитичнее, чем во время Вартбургского торжества 1817 года, которое было несравненно спокойнее. Здесь было высказано много громких фраз о союзных свободных штатах Германии или о конфедеративной республиканской Европе. Политика Меттерниха по обыкновению вмешалась и тут. Союз заставляли принять целый ряд постановлений, за которые могли бы укрываться единичные правители. Учредили особую комиссию на пять лет для наблюдения за сословными переговорами в союзных землях, что казалось князю особенно опасным.

Если вдруг где-то введут положение об отмене податей, то союз может, не дожидаясь приглашения заинтересованной земли, приняться за дело, и никакой законодательный акт того государства не может воспрепятствовать исполнению союзных обязанностей. При дальнейшем исполнении этих постановлений от 28 июня 1832 года были возобновлены и усилены полицейские меры, как, например, ребяческая борьба против черно-красно-желтых лент и подобных знаков. Хотя во многих местностях протягивали революционные нити, но так неискусно, что можно было только удивляться неспособности народа к заговорам, его пылких адвокатов и приват-доцентов, принимавшихся за эти дела. Чересчур смешное покушение 3 апреля 1833 года, ночью, около 10 часов, происшедшее на гауптвахте в полиции и в прилегающих улицах Франкфурта-на-Майне, могло вполне успокоить на этот счет. Человек пятьдесят молодых людей, опоясанных черно-красно-желтыми шарфами, напали на часовых и отняли у них оружие. Сбежалась толпа и услышала призывы поднять восстание за свободу. Тем временем франкфуртский батальон был вызван по тревоге и в очень короткое время после бесцельного сопротивления вспышка недовольства была подавлена.

Для реакции она была очень кстати. Министры России и Пруссии собрались в Теплице, а монархи съехались в Мюнхенгреце; среди них и император Николай, в то время уже попавший под влияние Меттерниха; в Вене, в январе 1834 года, собирались конференции министров и вопросы решались по принципу, насколько сильна ненависть и опасение перед маленькими немецкими парламентскими собраниями со стороны австрийского министра. Либеральный дух этих собраний был в последующие годы подавлен даже в Баварии, где правительство понимало опасность, грозившую самостоятельности государств от покровительства великих держав; также и в Бадене, где со времени вступления в правление Леопольда I (март 1830 г.) либерализму было дано больше свободы, и такие люди, как Роттек, Ицштейн, Велькер, вдохновленные работой конституционной машины в большом соседнем государстве, защищали либеральные требования.

В этом направлении сделан был действительный шаг вперед, когда в октябре 1831 года депутат Карл Теодор Велькер предложил правительству вести дело к тому, чтобы наряду с союзным собранием во Франкфурте было созвано национальное представительство — указывалась в первый раз действительно политическая и при терпеливой работе достижимая цель; выработана программа и выставлено знамя. Но потом, при новых выборах в 1835 году, либералы оказались в меньшинстве. Если палата становилась обременительна своими предложениями и совещаниями по «неудобным вопросам», ей грозили отсрочками, роспуском и мерами против таких членов оппозиции, до которых можно было добраться.

Нарушение конституции в Ганновере, 1837 г.

В 1837 году, после смерти Вильгельма IV, на ганноверский престол вступил герцог Кумберландский под именем Эрнста Августа и начал свое правление бесчестным и бесстыдным нарушением конституции. Он просто объявил себя не связанным положениями конституции страны 1833 года, хотя она полностью вступила в силу, и ноябрьской прокламацией 1837 года самовольно ее упразднил, обещая выпустить новую конституцию, которую намеревался выработать совместно с государственными чинами: по конституции 1819 года их нужно было еще созвать. Сознание своих прав и чувство, что этим посягательством затронуто конституционное начало в Ганновере, было настолько сильно и повсеместно распространено в Германии, что целый ряд палат в жесткой форме потребовал объяснений. В Ганновере защищала себя против чрезмерной несправедливости очень умеренная по своим проявлениям, но крепкая и твердая оппозиция. Семь профессоров Гёттингенского университета отказались принять участие, согласно конституции 1819 года, в выборе уполномоченного, и собрание сословий в феврале 1838 года решило, что конституция 1833 года остается в силе.

Союзному совету королем было представлено было ходатайство о возврате имений несмотря на то, что конституция 1833 года заменила их цивильными листами (liste civile). Потому, не стесняясь, он объявил конституцию 1819 года восстановленной. Когда на собрании союза баварский посланник заявил, что по статье 56-й венского заключительного акта областные конституции могут быть изменены только конституционным путем, тогда его предложение — иного от этого собрания нельзя было ожидать — было отклонено большинством голосов, а это большинство образовал именно сам Ганновер. Так провел свою волю король Эрнст Август, а в 1840 году выработан был новый конституционный закон. Прошло не более четверти века и эта династия, как и еще худшая, кургессенская, исчезли из Германии, многократно нарушив права и совершив немало преступлений против собственного народа и против немецкой нации.

Австрия. Франц I

Из двух немецких держав Австрия в течение десятилетия, последовавшего после парижских событий, не представила ничего важного во всемирно-историческом аспекте. Внутренняя связь с общественной жизнью немцев и их прогрессом для немцев габсбургских земель утрачивалась все больше. Меттерних, зная о плачевном состоянии австрийской государственной власти и способный только к проведению полицейской политики, не доводил дел до крайности и примирился с новым королевством во Франции. Даже с Италией, как увидим ниже, где почва была горячая, разногласия уладили благодаря миролюбивой политике нового короля.

В 1835 году (2 марта) умер император Франц I, а наследовавший ему совершенно неспособный к правлению, Фердинанд I, никак не изменил положение руководящего министра. Его власть, насколько может идти речь о правительственной власти вообще, сделалась еще более неограниченной и его мнение было решающим по любому из вопросов. Государственные дела были предоставлены сами себе и все жили одним днем.

В Венгрии дела были в таком виде, что другим государственным людям доставили бы множество забот, но не государственной конференции, которая управляла делами в Вене. Так как в народе, и особенно среди дворянства, не была забыта старая конституция страны, то в 1825 году пришлось опять собрать сейм и правительству на нем и на следующих собраниях пришлось выслушать настойчивые требования. Этот народ понемногу стал снова признавать себя за народ. Начали опять заботиться о мадьярском языке; один из магнатов, горячий и умный патриот, граф Стефан Сегени, показал своим сотоварищам и народу пример организацией разных полезных обществ. В 1839 году, при открытии нового моста через Дунай, по его предложению очень незаметно и просто была уничтожена привилегия в отношение подати тем, что дворянству предложено было платить мостовую пошлину наравне с другими сословиями. В нашем повествовании уже встречались имена Деака и Кошута, впоследствии о них будет рассказано подробнее.

Пруссия. Таможенный союз

С этой стороны Германии нечего было ожидать и, к несчастью, Пруссия во всем, что касалось политики, продолжала быть в зависимости от Австрии, — Австрии и России, так как с 1817 года император Николай был женат на Шарлотте, дочери Фридриха Вильгельма. Этот король ни шагу не сделал для выполнения обещания даровать империи конституцию. В ганноверском деле он был единомышленником Австрии за неправое дело; когда дело шло о сопротивлении или мщении за то, что эти союзники считали революционным направлением, этот в общем кроткий и справедливый человек допускал суровые и жестокие меры и не проявлял большого ума. Однако страна шла вперед и зрела для своего будущего призвания: сделаться центром, к которому примкнут все национальности, и на важном поприще международных отношений сделан был в этом десятилетии решительный шаг, который в силу внутренней необходимости должен был привести к политическому единству. К таможенному союзу присоединился в августе 1831 года Кургессен, вышедший из состава среднегерманского торгового союза.

В марте 1833 года обе группы слились в одно целое, соединенные уже торговыми отношениями: государства прусско-гессенской системы, Бавария, Вюртемберг, Гогенцоллерн. К этому союзу вскоре стали присоединяться одно государство за другим: Саксония, остатки маленьких тюрингенских государств (1833 г.), Баден, Нассау (1835 г.), Франкфурт (1836 г.). В состав германского таможенного союза входила уже территория в 8252 кв. мили и 25 000 000 жителей. Как мы видели, его создание было заслугой прозорливого, сведущего в народном хозяйстве и дальновидного прусского высшего чиновника и самого короля, который понимал эти дела подобно многим князьям его дома. Либерализм пользовался здесь небольшим почетом, либеральные головы были против присоединения, как, например, вольнодумный Баден, очень недальновидно противившийся присоединению, так как оно ставило перед ними необходимость поддерживать слишком тесные отношения с прусским, тогда еще неограниченным, правительством. Нельзя в полной мере оценить пользу возраставших торговых отношений и соответственного увеличения и улучшения торговли, вносившей в народную жизнь не только обмен товаров и продуктов, но и обмен мыслей и впечатлений, что к концу десятилетия было очень заметно. Еще важнее был закон о том, чтобы изменения проводились не союзом, а по договорам одного государства с другим. В силу этих законов Ганновер с Брауншвейгом, Ольденбургом, Шаумбург-Липпе устроили нижнесаксонское таможенное общество, которое должно было подорвать могущество таможенного союза. Это была одна из многих бесплодных попыток остановить медленное, но последовательное развитие германской нации.

Религиозные смуты

Было бы неплохо, если бы таможенный союз своим воздействием на промыслы дал новую связь единству народа, ввиду того, что в это тридцатилетие старинный враг германского единения — борьба протестантства и католичества выступала во всей своей силе. В то время, когда рационализм брал верх, было большим заблуждением уверить себя, что сила религии и церковных убеждений подорвана, тогда как она давала себя чувствовать даже с большей силой по мере того, как население втягивалось в общественные дела. В 1835 году умер веротерпимый патриот, архиепископ кёльнский, граф Шпигель. Под влиянием кронпринца Фридриха Вильгельма, который при большом уме, массе идей и живости чувств мало понимал в практических делах, был избран на это важное место вестфальский дворянин, с очень ограниченным образом мыслей, средневековый подвижник, обскурант Клеменс Август Дросте. Он тотчас стал во враждебную позицию по отношению к научной школе профессора Гермеса, от сочинений которого папа предостерегал верующих в своем послании от 26 сентября 1835 года. Гермесианцы надеялись убедить папу, как янсенисты сто лет тому назад, и столь же тщетно, что он ошибается в значении гермесианских законоучений. Однако Клеменс Август разослал послание к духовным отцам рейнского университетского города, в котором он запрещал под страхом наложения взыскания чтение гермесианских сочинений и посещение лекций богословия, которые придерживались этого направления (июнь 1837 г.). Прусское правительство впервые продемонстрировало свою неумелость в обращении с вопросами церковно-политического характера; через куратора университета велено было уведомить профессоров-католиков, что они должны полностью отказаться от упоминаний о гермесианских сочинениях и отзывах папы о них под страхом «увольнения от должности»; в это самое время уполномоченные гермесианцев были отосланы из Рима с отказом.

Вопрос о смешанных браках

Немногим лучше был решен вопрос о смешанных браках. Это был животрепещущий вопрос для католицизма в прусской рейнской провинции. Приказ, исходивший из королевского кабинета, от августа 1825 года, по которому в восточных провинциях требовалось, чтобы дети смешанных браков следовали религии отца, распространен был и на западные рейнские земли и Вестфалию. В клерикальных кругах вычислили очень верно, что в сравнительно короткое время от этого будет обращено в протестантизм все высшее сословие этих провинций, так как тут чаще всего бывают смешанные браки. Молодые чиновники или молодые купцы евангелического исповедания, которых посылают или которые сами переселяются сюда, — талантливые молодые люди, с будущим, большей частью женятся на обеспеченных местных девушках-католичках. Римская Церковь не одобряет, понятно, смешанных браков; но допускает по закону церковное их благословение, если дается обещание воспитать детей в католической вере. Такое бревэ Пия VIII появилось в марте 1830 года. Если такого обещания и не было дано, то допускалось присутствие католического священника — так называемое пассивное присутствие — или соглашение на брак в присутствии католического священника, но без всякого церковного торжества.

В кроткий и, смеем сказать, проникнутый христианским духом век, обе стороны на Рейне стали полагать, что папское бревэ и кабинетский указ тождественны, почему и сам указ является исполнимым для римского духовенства, так как бревэ не высказывается прямо против него. Клеменс Август перед избранием своим в архиепископы обещал поддерживать на основании бревэ состоявшееся соглашение между епископами и прусским правительством. После своего избрания он заявил, что бревэ и соглашение несовместимы. В Риме в то же время узнали о положении дел и об уловке, которая здесь допускалась. Священники стали отказываться венчать, если не давалось обещание воспитывать детей в католической вере. Так как архиепископ после напоминания о том, что он обязан исполнить обещание или отказаться от должности, ничего не сделал, то в ноябре 1837 года он был арестован в своем дворце, в Кёльне, и под конвоем отправлен в крепость Минден. Таким же образом отнеслись к архиепископу Познянскому и Гнезненскому, на основании пастырского послания в феврале 1838 года, в котором Клеменс Август угрожал отрешением от должности всякому священнику, благословившему смешанный брак и не взявшему обещания с родителей. И он тоже искупил свое настойчивое упорство весьма легким мученичеством, просидев некоторое время в крепости.

Эти происшествия всколыхнули общественное мнение не только в католических кругах. Меттерних мог радоваться тому настроению, которое арест епископа произвело в Рейнских провинциях и которое готовило прусскому правительству серьезные затруднения. Ультрамонтанская партия, к тому времени сильно окрепшая, так же как и Меттерних, ожидала проявления затруднений для прусского правительства, но их не произошло; хотя она жаловалась на принуждение в деле вероисповедания, но в этом она сама превосходила всякое протестантское правительство. В 1837 году из Циллерской долины выселилось 400 протестантов-тирольцев потому, что тамошний фанатизм отравлял им жизнь; в следующем году в Баварии, во время правления ультрамонтанского министерства Абеля, которому некогда либеральный король Людвиг временно передал все дела, появился, так называемый, коленопреклоняющий приказ, по которому все военные (значит и очень многочисленные солдаты-протестанты) должны были преклонять колено, когда проносили мимо Святое Тело Христово, sanctissimum, как называет это римская Церковь.

Однако прусское правительство не достигло своих целей в вопросе о смешанных браках, и на это нечего сетовать; католическое мировоззрение было справедливо, так как условия, при которых Церковь может или хочет дать свое благословение браку, не могут быть предписаны ей государственной властью. Заключение брака касается государственной власти только как гражданский акт, но в каких отношениях брачующиеся находятся к своей Церкви, дело их и Церкви. В остальном подчинение этих провинций государственной дисциплине шло спокойно; теперь, через полстолетия, обращение высшего общества в протестантизм, которого так опасался ультрамонтанизм, следовало признать как совершившийся факт. Спор не был еще полностью улажен, когда Фридрих-Вильгельм III умер, в возрасте 70 лет, 7 июня 1840 года.

Смерть Фридриха-Вильгельма III, 1840 г. Россия с 1830 г.

Россия невольно приняла активное участие в парижских происшествиях. Конституция и то особое положение, которое дано было Польше Александром I, не вполне привились в Польше, главным образом по причине особенностей польского национального характера. Народ, и в особенности польское дворянство, не заботились о спокойном развитии и мало ценили политику осторожного управления финансами князя Любецкого, способствовавшего подъему страны разными полезными начинаниями, а также и устройством ее в духе западноевропейской культуры. Настоящим патриотам это казалось скучным; тайные общества, заговоры и подобные искусства процветали здесь роскошнее, чем где бы то ни было. У них появилась цель, простая, хотя и наименее достижимая, — восстановление Царства Польского в его самых широких границах, до Днепра и Двины. При Николае настроение народа должно было ухудшиться в виду того, что он относился к полякам не сочувственно. Но, собственно говоря, первые признаки враждебного настроения по отношению к России со стороны Польши стали проявляться еще при жизни императора Александра I. Не мешает при этом припомнить, что по конституции 12 декабря 1815 года хотя император Всероссийский и признавался в то же время королем польским, однако, все дела внутреннего управления Польшей были предоставлены сейму, который состоял из двух палат: верхней (или Сената) и Палаты депутатов. В Сенате заседали высшие духовные и светские чины королевства; а в палате депутатов — шляхта и горожане. Кроме того Царству Польскому была присвоена особая финансовая система и монета, и даже дозволено было содержать польское войско, главнокомандующим которого являлся великий князь, наместник Царства Польского Константин Павлович, родной брат императора Николая I.

Смуты в Царстве Польском

Казалось бы, что всего этого было бы на первых порах достаточно для мирного и постепенного развития страны, но на деле оказалось, что даже на первом сейме поляки в очень резкой форме стали высказывать недовольство своим положением. На втором сейме, после шумных публичных заседаний, депутаты отвергли основные законы, предложенные русским правительством. В связи с этим правительство посчитало вынужденным допускать публичные заседания сеймов только при их открытии и закрытии. Это дало повод полякам возмущаться в отношение того, что правительство нарушило конституцию, хотя, в сущности, оно имело право и было обязано наблюдать за порядком на сеймах и охранять общественное спокойствие в Царстве Польском.

Таким образом в польском обществе образовались две партии: аристократическая (умеренная), предводимая Адамом Чарторийским, и демократическая (крайняя), во главе которой стоял историк Лелевель. С обычным своим легкомыслием поляки стали мечтать о восстановлении прежних вольностей и о полной независимости от России. В конце царствования Александра I поляки уже готовились к восстанию, и не только в Царстве Польском, но и в Литве, и в Подолии (где дворянство было по преимуществу польское), и всюду уже существовали тайные кружки, которые старались всякими средствами поднять народ против русского правительства. При этом поляки возлагали надежды на свое польское войско, превосходно обученное и образцово устроенное великим князем, наместником, а также и на ту неприязнь, которую Австрия и Англия питали в это время к России, и даже не старались скрывать.

Восстание в Польше

17 ноября 1830 года в Варшаве неожиданно вспыхнул бунт. Заговорщики по заранее условленному плану устремились одновременно к дворцу наместника и к арсеналу, где разграбили оружие и раздали народу. Великому князю удалось спастись, но многие из его приближенных и преданных ему лиц были убиты. Восстание вначале легко могло быть подавлено русскими войсками, стоявшими в окрестностях Варшавы, но великий князь Константин Павлович проявил нерешительность и даже слишком большую снисходительность в своих действиях против мятежников. Предполагая уладить дело миром, он не только приказал русским войскам отступить, но даже сдать полякам сильную крепость Модлин, в которой хранилось большое количество военного снаряжения и боеприпасов. Такая уступчивость привела только к тому, что восстание быстро распространилось по всему Царству Польскому и что все польское войско перешло на сторону мятежников.

Главнокомандующим повстанцев был избран старый генерал Хлопицкий, сражавшийся еще под знаменами Костюшко. Однако этот главнокомандующий не надеялся на успешный исход борьбы с Россией и потому советовал поскорее примириться с русским правительством. Но другие руководители восстания с ним не соглашались и один из них, Лелевель, настаивал на объявлении войны России и даже на вторжении в Литву. Однако после долгих споров в Петербург была все же отправлена делегация к императору Николаю для оправдания происшедшего в Польше переворота и для переговоров о дальнейшей участи Польши. Император Николай ответил им следующими памятными словами: «Пусть поляки положатся на меня, и они будут счастливы. В качестве польского царя я считаю своей обязанностью подавить восстание и наказать преступников. Если же нация начнет вооруженную борьбу против меня, то поляки своими же пушечными выстрелами ниспровергнут Польшу».

Когда на сейме в январе 1831 году посланные в Петербург депутаты передали слова императора, сейм объявил низложение дома Романовых, и решение этого вопроса предоставлено было оружию. Русские войска, с которыми великий князь покинул страну, тем временем соединились в большую армию, 100 000 человек, под командованием генерала Дибича, против которых повстанцы могли выставить не более 60 000. 19 февраля при Грохове поляки, несмотря на отчаянную храбрость, понесли поражение, но граф Дибич сделал большую ошибку. Вместо того, чтобы немедля двинуться на Варшаву, он стал выжидать, надеясь что поляки покорятся России без дальнейшего сопротивления. Это промедление дало полякам возможность оправиться и усилить свою армию до 80 000 человек. Новый главнокомандующий, сменивший Хлопицкого, Скшинецкий, даже решился действовать наступательно и напасть на гвардейский корпус, расположенный отдельно от главных сил русских, между реками Бугом и Наревом. Здесь, при Остроленке, польское войско было вторично разбито. Но действия русской армии были вновь парализованы развившейся среди нее холерной эпидемией, жертвами которой пали и великий князь Константин Павлович, и Дибич. Пока не был назначен новый главнокомандующий военные действия почти не велись. Но когда главнокомандующим был назначен граф Паскевич, то он тотчас же переправился через Вислу и подступил к Варшаве. Прежде чем вести войска на приступ, главнокомандующий, по желанию императора Николая, вступил в переговоры с поляками, требуя, чтобы они признали императора Николая королем польским и отказались от своих притязаний на воссоединение Польши с Литвой и западнорусскими областями. На эти вполне разумные предложения поляки ответили надменным требованием «полного восстановления Польши в пределах, в каких она существовала до первого раздела». Тогда Паскевич приказал сказать полякам, что «на их требования будет отвечать пушечными выстрелами», и на другой день (25 августа 1831 г.) повел войска на штурм. Несмотря на то, что в это время в Варшаве происходили кровавые раздоры между вожаками польского восстания, а чернь неистовствовала в городе, поляки защищались отчаянно. Однако русские заняли главный пункт их позиции, сильно укрепленное селение Волю, а затем и всю переднюю линию варшавских укреплений. Два дня спустя русские войска вступили в Варшаву, а польские войска, преследуемые русскими, вынуждены были перейти через австрийскую и прусскую границы, и там сложить оружие. За границу ушли и предводители восстания; большинство их поселилось во Франции и впоследствии много способствовали ухудшению отношений между Россией и Западной Европой, а в особенности — между Россией и Францией.

Подавление восстания. Органический статут, 1832 г.

1 ноября после окончательного подавления восстания император Николай объявил амнистию. В феврале 1832 года конституция была упразднена, польское войско, понятно, также перестало существовать; вместо конституции страна управлялась «органическим статутом» от 26 февраля 1832 года и во главе управления страной стал в качестве наместника фельдмаршал Паскевич. При наместнике был учрежден особый совет, который подразделялся на комиссии, и каждая из них занималась особой отраслью управления (финансами, юстицией, просвещением и т. п.). Университеты Виленский и Варшавский, ввиду вредного влияния, оказываемого ими на воспитание молодежи в Польше, были закрыты.

Воссоединение униатов с Православной Церковью

Но наряду с этими строгими мерами была принята и в высшей степени важная государственная мера. После усмирения польского мятежа император Николай обратил внимание на положение народа в Царстве Польском и в Западном крае, где большинство чисто русского населения подвергалось вредному влиянию католического духовенства. Ради устранения этих влияний с 1830 года в Литве, на Волыни и в Подолии были приняты правительством меры к разъединению католиков и униатов. С этой целью управление униатской Церковью в западнорусских областях было отделено от управления католической. Несколько лет спустя (8 июня 1839 г.), униатские епископы и духовенство, собравшись на Собор в Полоцке, просили государя «о дозволения униатам присоединиться к Православной Церкви Всероссийской». Ходатайство их было уважено и греко-униатская Церковь воссоединилась с Церковью Всероссийской, в память чего и выбита была специальная медаль.

Медаль в память о воссоединении униатов с Православной Церковью

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Великобритания при Вильгельме IV и при королеве Виктории. Войны в Испании и в Португалии. Первое десятилетие царствования Луи Филиппа

Англия при Вильгельме IV

Перемены, происшедшие на английском престоле 26 июня 1830 года, то есть за месяц до французской «Великой недели», и воцарение брата короля Георга, Вильгельма IV, должны были обязательно поднять вопрос о реформах нижней палаты и решить парламентский вопрос. Ни одна страна в Европе не перенесла столько ужасов, столько злоупотреблений и противоречий во внутреннем устройстве, как Англия. В своей государственной жизни она опередила намного всех по свободе, благосостоянию, справедливому разделению монархических, аристократических и демократических начал. Однако в вопросах государственного управления, общественного развития, народного воспитания, судопроизводства и исполнения наказаний, в области жизнеобеспечения фабричного населения было множество вопиющих злоупотреблений, которые переходили от одного поколения к другому.

История этого народа научила его прекрасной политической практике — всегда иметь в виду одну определенную цель, если дело идет о государственных преобразованиях. И вот реформа нижней палаты сделалась теперь именно таким объектом нападок. Бестолковый состав нижней палаты, выборное право, связанное с поселками в два-три дома, «гнилыми местечками», в действительности принадлежавшими кому-нибудь из аристократов денежных или урожденных, и делавшиеся предметом недостойной торговли, в то время как города с сотнями тысяч жителей не обладали выборным правом, — достаточно освещены были все возмутительные, позорные сцены, происходившие при этих выборах; все зло, порожденное искажением первой конституции, все было развенчано обычным в Англии путем — в самом парламенте, в литературе, на общественных собраниях. Теперь, когда во главе страны стоял честный, прямой и почти свободный от всех предрассудков старого торийского английского общества король, и жители знали, что у него нет никаких серьезных причин противиться парламентским реформам, какие были у его предшественника, то они посчитали своевременным решить этот важнейший вопрос, который одна из двух больших партий, виги, успела своевременно вырвать из рук назревавшей радикальной партии.

Вильгельм IV, король великобританский. Гравюра работы Э. Дауэ с портрета кисти Дж. Кокрэна

1830 г . Билль о реформах

В ноябре этого года, после того как министерство Веллингтон-Пиля вышло в отставку, король призвал графа Чарльза Грея, который до первой французской революции боролся за реформу нижней палаты. В управление, которое он сформировал, вошли деятели, которых впоследствии долго упоминали в связи с судьбами английской и европейской свободы — лорд Генри Броугэм, лорд Ландсдоун, лорд Мельбурн, Годерих, Пальмерстон, лорд Джон Россель. В феврале 1831 года они предложили парламенту билль о реформах. [24] По английской традиции размеренный, он упразднял 168 мест, замещаемых теми 60 обесславленными «гнилыми местечками», о которых мы уже упоминали. Эти 168 мест были предоставлены Лондону и другим большим городам (42), а прилегающим графствам, стало быть, сельским округам, предоставлено 55; общее число членов палаты уменьшили с 658 до 596. Борьба велась долго, горячо и всеми возможными средствами, допускаемыми законом. Борьба велась путем, достойным великого народа, победа одержана законным порядком, без кровопролития и разрушения, и большое государство было выведено на новый путь.

Билль не прошел при третьем чтении в нижней палате и министры подали в отставку (апрель). Настроение страны в тех слоях, которые всегда составляют ядро, — в классах имущих, так как работающие и зарабатывающие составляют средний класс — было таково, что король воздержался принимать билль. Он решился распустить парламент, и при начавшейся новой предвыборной кампании народ показал свою зрелость: отстранил все требования, заходившие слишком далеко, поставил правительству билль о реформах в качестве единственной задачи программы. В результате получилась нижняя палата, какую искали и какую при существовавшей системе не так легко было найти, — палата, способная преобразовать себя. Большинством свыше ста голосов, после страшных споров, билль прошел во всех трех конституционных чтениях. Победа была одержана решительная: народная воля требовала перемен и потому их надо было добиться. Опасность была в способе и силе предстоящего противодействия и в средствах, которые могут понадобиться, чтобы сломить это сопротивление. В Палате лордов у противников было большинство и во главе их стоял «железный герцог», как они прозвали храброго патриота. Но в данном вопросе он был упорно ограниченным англичанином, как большинство называло герцога Веллингтона. У него были серьезные причины не принимать эту сторону: не при этой ли конституции Англия выросла в великую державу? Не через те же ли «местечки» прошли в парламент ее лучшие государственные люди? Если начать переделывать конституцию, тогда будет ли этому конец? 199 против 158 голосов отвергли билль при втором чтении (8 октября). Нижняя палата воспротивилась этому тотчас же и представила министрам свой доверительный notum. Но этим сопротивление не было уничтожено.

В сложившейся ситуации было два средства: первое, если король назначит такое число пэров, которого достаточно будет для обеспечения биллю большинства и в верхней палате; если король откажется от этого, то есть еще второе, отчаянное, последнее средство: отказ через Палату общин в выплате податей. На первый случай запланирован был день парламентского сбора. Решимость народа оставалась прежней. В декабре парламент снова собрался и Джон Россель предложил новый билль, соответствовавший первому по существу; подавляющим большинством голосов прошел он в нижней палате, во всех трех чтениях. Он дошел до лордов и тут получил большинство с перевесом в девять голосов, при втором чтении. Но когда после праздников Пасхи палаты снова собрались, лорды отвергнули его в третьем чтении, и тогда Грей потребовал от короля назначения пэров. Но тот не мог решиться на меру, хотя вполне конституционную, но которая потрясла бы верхнюю палату, бывшую одним из столпов староанглийской конституции, вместе с тем и саму конституцию расшатала бы до основания.

Король пригласил герцога Веллингтона сформировать новый кабинет министров. В народе принято было твердое решение; следующим шагом должен был быть отказ в уплате податей в палате общин; но это крайнее средство оказалось, к счастью, излишним. Герцог не мог найти министров, которые согласились бы на дальнейшее сопротивление тому, что желал английский народ, а не возмущенная толпа черни. Министерство Грея снова приняло управление делами; после объяснения, сделанного в верхней палате, герцог и около ста человек, его единомышленников вышли из палаты до голосования, в результате которого он был принят, а затем, 7 июня, принят также королем. Законы были очень умеренные и перемены были сделаны самые насущные; уничтожены были только невыносимые беспорядки, выборное право распространено было никак не в радикальном духе; шаг вперед был сделан и сохранена при этом связь с прошлым; ни один закон не был уничтожен, трон не потрясен, кровь не была пролита; был подан величавый пример в том, как у свободного народа разумная воля победоносно преодолевает большие предрассудки и освежает конституцию, удаляя с ее ствола сухие ветви.

Граф Чарльз Грей. Гравюра работы Хеслохля

Парламентская реформа одерживает верх

В Палате общин по новому закону оказалось большинство либералов, 509 против 149, но действовала она очень умеренно. Последовал ряд важных и благотворных реформ: новый закон о бедных 1834 года, который очень справедливо отделял бедных от получающих милостыню; первым помогали, а для последних создавались приюты, где они должны были заработать себе средства к существованию. Дальнейшим и последним шагом к уничтожению рабства в ост-индских колониях было назначение вознаграждения в 20 миллионов фунтов (1833 г.). Перемены в государственных обществах Англии и Валлисе, проведенные примерно в 178 городских общинах уничтожили массу застарелых злоупотреблений (1835 г.). Наконец была принята очень простая, но чрезвычайно важная по своим последствиям и благотворная мера — понижение почтовой платы за пересылку писем во всем соединенном государстве на один пенни (1840 г.). Граф Грей снял с себя полномочия в июле 1834 года. Король сформировал министерство из ториев, Веллингтона и сэра Роберта Пиля, которое через небольшой промежуток времени также ушло в отставку, имея против себя большинство в главном, в ирландском церковном вопросе. Оно уступило место министерству вигов, во главе с лордом Мельбурном, которому пришлось неожиданно выполнить и важную задачу, после кончины Вильгельма IV (20 июня 1837 г.), посвятить в дела его наследницу, Александру Викторию, дочь третьего сына Георга III, вступившую на престол в возрасте 18 лет и принятую с большим энтузиазмом со стороны народа, в огромном большинстве своем полностью верноподданного.

Смерть Вильгельма IV. Королева Виктория, 1837 г.

Это правительство вигов, до августа 1841 года стоявшее у кормила правления, не было очень дееспособным и все важные вопросы по мере их появления не были им разрешены. Один из них касался положения государственной Церкви в Ирландии, справедливости ради надо отметить, что в теории это очень простой вопрос, но составлявший давнишнюю и вопиющую несправедливость потому, что в стране, по преимуществу католической, было множество протестантских церквей и духовных лиц с полным церковным содержанием, получаемы