Банк рефератов содержит более 364 тысяч рефератов, курсовых и дипломных работ, шпаргалок и докладов по различным дисциплинам: истории, психологии, экономике, менеджменту, философии, праву, экологии. А также изложения, сочинения по литературе, отчеты по практике, топики по английскому.
Полнотекстовый поиск
Всего работ:
364150
Теги названий
Разделы
Авиация и космонавтика (304)
Административное право (123)
Арбитражный процесс (23)
Архитектура (113)
Астрология (4)
Астрономия (4814)
Банковское дело (5227)
Безопасность жизнедеятельности (2616)
Биографии (3423)
Биология (4214)
Биология и химия (1518)
Биржевое дело (68)
Ботаника и сельское хоз-во (2836)
Бухгалтерский учет и аудит (8269)
Валютные отношения (50)
Ветеринария (50)
Военная кафедра (762)
ГДЗ (2)
География (5275)
Геодезия (30)
Геология (1222)
Геополитика (43)
Государство и право (20403)
Гражданское право и процесс (465)
Делопроизводство (19)
Деньги и кредит (108)
ЕГЭ (173)
Естествознание (96)
Журналистика (899)
ЗНО (54)
Зоология (34)
Издательское дело и полиграфия (476)
Инвестиции (106)
Иностранный язык (62792)
Информатика (3562)
Информатика, программирование (6444)
Исторические личности (2165)
История (21320)
История техники (766)
Кибернетика (64)
Коммуникации и связь (3145)
Компьютерные науки (60)
Косметология (17)
Краеведение и этнография (588)
Краткое содержание произведений (1000)
Криминалистика (106)
Криминология (48)
Криптология (3)
Кулинария (1167)
Культура и искусство (8485)
Культурология (537)
Литература : зарубежная (2044)
Литература и русский язык (11657)
Логика (532)
Логистика (21)
Маркетинг (7985)
Математика (3721)
Медицина, здоровье (10549)
Медицинские науки (88)
Международное публичное право (58)
Международное частное право (36)
Международные отношения (2257)
Менеджмент (12491)
Металлургия (91)
Москвоведение (797)
Музыка (1338)
Муниципальное право (24)
Налоги, налогообложение (214)
Наука и техника (1141)
Начертательная геометрия (3)
Оккультизм и уфология (8)
Остальные рефераты (21697)
Педагогика (7850)
Политология (3801)
Право (682)
Право, юриспруденция (2881)
Предпринимательство (475)
Прикладные науки (1)
Промышленность, производство (7100)
Психология (8694)
психология, педагогика (4121)
Радиоэлектроника (443)
Реклама (952)
Религия и мифология (2967)
Риторика (23)
Сексология (748)
Социология (4876)
Статистика (95)
Страхование (107)
Строительные науки (7)
Строительство (2004)
Схемотехника (15)
Таможенная система (663)
Теория государства и права (240)
Теория организации (39)
Теплотехника (25)
Технология (624)
Товароведение (16)
Транспорт (2652)
Трудовое право (136)
Туризм (90)
Уголовное право и процесс (406)
Управление (95)
Управленческие науки (24)
Физика (3463)
Физкультура и спорт (4482)
Философия (7216)
Финансовые науки (4592)
Финансы (5386)
Фотография (3)
Химия (2244)
Хозяйственное право (23)
Цифровые устройства (29)
Экологическое право (35)
Экология (4517)
Экономика (20645)
Экономико-математическое моделирование (666)
Экономическая география (119)
Экономическая теория (2573)
Этика (889)
Юриспруденция (288)
Языковедение (148)
Языкознание, филология (1140)

Статья: Либерализм в российской теории международных отношений

Название: Либерализм в российской теории международных отношений
Раздел: Рефераты по политологии
Тип: статья Добавлен 15:29:01 14 июня 2008 Похожие работы
Просмотров: 950 Комментариев: 2 Оценило: 0 человек Средний балл: 0 Оценка: неизвестно     Скачать

Павел Цыганков

В основе концептуальных построений российских либералов в области международных отношений (МО) лежит убеждение в том, что под влиянием стран Запада международная среда все более зримо эволюционирует из анархической в развивающееся по единым законам управляемое мировое сообщество. Последнее состоит не только из государств, но и из все более укрепляющих свои позиции (в том числе и за счет государств) негосударственных акторов — неправительственных организаций, частных финансовых и иных корпораций, сетевых структур и т.п. В стремительно меняющемся контексте МО основной целью внешней политики государств становится не отстаивание своих интересов, а сотрудничество во имя торжества универсальных ценностей, главные из которых — права и свободы человека, рыночное общество и плюралистическая демократия.

В отличие от реалистов и изоляционистов российские либералы никогда не считали распад СССР негативным явлением. Напротив, большинство из них рассматривало это событие как исторический шанс для России стать процветающей страной на благо всего общества и каждого его члена. Однако они подчеркивали, что использование этого шанса требует от российских политиков отказа от сложившихся стереотипов, прежде всего от подозрительности в отношении стран Запада [см., напр.: Козырев 1994; Шейнис 2003; Преображенная Россия в новом мире 1992] и традиционной российской «державности». Вместо этого необходимо «глобальное сотрудничество», «возвращение в сообщество демократических государств», а главное — сосредоточение на проблемах собственного экономического, социального и демократического развития [см.: Барабанов 2002; Шейнис 2003; Тренин 2000].

Нет оснований сомневаться в том, что после кратковременного «триумфа» либеральное направление было вынуждено уступить свои позиции умеренному реализму. Вместе с тем высказываемые иногда сомнения в возможности выделения либерализма в особую школу в отечественных исследованиях МО вряд ли оправданы. Данное течение не только «выжило» после краха популярности «младореформаторов» и внешнеполитического курса первых лет постсоветской России, но и, отчасти пересмотрев свои позиции, во многом обогатило их с учетом новых внутренних и международных реалий. На укрепление этих позиций существенно повлияли два фактора: приход к власти нового президента страны и ситуация, сложившаяся в мире после 11 сентября 2001 г.

Непосредственно после распада СССР в центре дискуссий оказались вопросы о характере международной среды, о самоидентификации новой России и основных направлениях ее внешней политики [cм., напр.: Преображенная Россия в новом мире 1992]. Особое внимание академического сообщества привлекли проблемы, связанные с определением содержания (и в целом наличия) российских национальных интересов, анализом соотношения в стране государства и общества, характеристикой «цивилизованного сообщества» (под которым представители рассматриваемого течения понимали Запад как единое целое). Общими чертами этих дискуссий были, во-первых, сохранение элементов горбачевского «нового политического мышления» *, а во-вторых, относительная недифференцированность данного течения, выступавшего под флагом «демократии» против «консерватизма».

Со второй половины 1990-х годов, особенно после 11 сентября 2001 г . , на первый план выходят такие проблемы, как сущность и последствия глобализации, ее «историческая миссия», мирорегулирование, содержание национального суверенитета и судьба государства как института политической организации, роль Европы в самоопределении России, «полярность» в мировой политике и др. Дискуссии по этим вопросам велись между либералами и другими школами в российской теории международных отношений (ТМО) — реалистами, евразийцами и марксистами, а также в рамках самого либерального направления, в котором все более заметно обозначались конкурирующие подходы.

Российский либерализм: основные положения и теоретические подходы

Хотя в XXI в. российский либерализм вступил как довольно разветвленное направление, его сторонников объединяет общая приверженность ряду основополагающих принципов, во многом свойственных либерализму как теоретическому течению и на Западе. Эти принципы, достаточно четко и аргументировано изложенные А. Мельвилем в 1998 г . [Мельвиль 1998], сводятся к следующему:

существование неизменных геополитически заданных национальных интересов той или иной страны не подкреплено неопровержимыми аргументами;

внешний мир в целом благоприятствует воплощению и утверждению основополагающих либеральных принципов — индивидуальной свободы, индивидуализма, демократии, прав человека, правовых основ МО;

либерализму присуще деятельностное начало, импульс активной внешней политики, порой доходящий до либерального экспансионизма;

либерализму свойственны принципы и нормы права, ориентация на международные организации;

либерализм отличает вера в то, что именно экономический рост на свободной рыночной основе является главным фактором внешнеполитической мощи и общего положения государства на мировой арене;

либерализм неотделим от прогрессизма, который в данном случае понимается не просто как поступательная эволюция природы МО к их все большей управляемости и миролюбию, а как вера в то, что развитие мировых процессов ведет в конечном счете к воплощению идеалов либеральной идеологии;

либерализм ориентируется на внутренние цели национального развития, которыми являются нужды и потребности гражданского общества, а не государства [см.: Мельвиль 2002: 332–333].

Дифференцированность теоретических подходов в рамках либерального течения российской ТМО, как правило, не затрагивает существа этих принципов. Вместе с тем разногласия, касающиеся их осмысления, трактовки значения и роли в общем комплексе либерального видения МО, достаточно велики.

Основные течения

В целом в рамках российского либерализма можно выделить пять относительно самостоятельных течений. Крайние полюса занимают приверженцы интервенционизма и ограниченного суверенитета, с одной стороны, и сторонники международного сообщества как коллектива равноправных и суверенных (демократических) государств — с другой. Широк и политический спектр — от сторонников правых сил, выражающих интересы капитала, до «новых социал-демократов», развивающих социал-реформистские идеи М. Горбачева. Тем не менее приверженность общим принципам либерализма проявляется в том, что одни и те же лица могут разделять взгляды нескольких внутрилиберальных течений. Здесь следует оговориться, что в «зачислении» конкретных ученых или экспертов в те или иные идейно-теоретические течения достаточно много условного и субъективного. Во-первых, при все более очевидной дифференцированности российской ТМО развитых течений парадигмального характера, свойственных американской IR, у нас не сложилось (как уже отмечалось, российская ТМО более адекватно описывается в терминах таких тенденций, как плюрализм, западничество и изоляционизм). Во-вторых, конкретизация по персоналиям хотя и необходима, но в российских условиях (в силу краткосрочности самой «истории» постсоветского периода в развитии отечественной ТМО) не в состоянии отразить эволюцию взглядов того или иного исследователя. Наконец, в-третьих, достаточно условный, более того, во многом преимущественно инструментальный характер носят и выделенные нами внутрилиберальные течения. Со всеми указанными оговорками эти течения можно представить следующим образом.

« Универсалисты ». В эту группу могут быть включены, в соответствии с критериями и терминологией Х. Булла, сторонники «революционаризма» — адепты кантианских идей достижения «вечного мира» за счет расширения демократии. Ее представители исходят из демократизации как магистральной тенденции современного мирового развития (родоначальник отечественной школы «транзитологии» А. Мельвиль, Д. Тренин и др.), разделяют и пропагандируют теорию «демократического мира» (В. Кулагин, Ю. Давыдов [Кулагин 2000: 23–37; Давыдов 2002а: 57–69]), идеи «гуманитарной интервенции» и «ограниченного суверенитета» в эпоху глобализации (А. Никитин, Ю. Федоров [Никитин 2000; Федоров 1999a: 5–27; Федоров 1999б: 457–483]). По мнению Тренина, Е. Ясина и Ю. Рыжова, залогом и гарантом поступательной демократической эволюции МО является безусловное лидерство США в современном мире, которое дает постсоветской России исторический шанс при условии ее адаптации к изменившимся условиям мирового развития [см.: Тренин 2000: 7–19; Россия и Запад 2001; Внешняя политика России: поиск стратегии 2001; Фонд «Либеральная миссия» 2002].

« Глобалисты » . Представители данного течения — А. Володин, Г. Широков, Ю. Федоров, В. Михеев [см.: Володин, Широков 2001; Федоров 2001; Михеев 1999] основывают свое видение МО на глобализации как центральном политикоформирующем процессе современного мирового развития. Глобализация рассматривается как процесс формирования единого человеческого сообщества — мегаобщества (в терминологии Кувалдина [Кувалдин 2001: 70–75]). В этих условиях, отмечает М. Лебедева, серьезную конкуренцию государствам в мировых политических процессах составляют негосударственные акторы — транснациональные корпорации, неправительственные организации, глобальные экономические структуры (G8, ВТО, МВФ, ОЭСР) и др. Государства сохраняются в качестве более или менее самостоятельных структурных единиц, однако их суверенитет все более заметно размывается под воздействием глобальных процессов [Лебедева 2001]. Главный вопрос, который стоит сегодня на повестке дня, считает О. Барабанов, — это вопрос о глобальном регулировании, формами которого могут выступать и отчасти уже выступают глобальное межгосударственное сотрудничество и глобальное управление, осуществляемое автономными от государств международными организациями [Барабанов 2002]. Близких позиций придерживается и Ясин. «Глобализация продолжается, — подчеркивает он, — и… главный ее признак — не распространение информационных технологий и расширение рынков капитала, а то, что государства уступают международным институтам свой суверенитет, благодаря чему повышается прозрачность экономики. И хотя временами отказ от суверенитета был вынужденным, именно его я назвал бы основной чертой последних двадцати лет ХХ века» [см.: Фонд «Либеральная миссия» 2002].

« Утописты ». К ним можно отнести таких сторонников создания мирового правительства, как Г. Шахназаров, А. Адамишин, отчасти М. Хрусталев и А. Салмин [в работах начала 1990-х годов; см., напр.: Салмин 1993: 9–10]. Констатируя негативные последствия глобализации (рост бедности, углубление социального неравенства, распространение теневой экономики, религиозной нетерпимости и терроризма, усиление хищнической эксплуатации природных ресурсов и деградации окружающей среды), Адамишин приходит к выводу: системный кризис человечества — «единой цивилизационной семьи» — может быть преодолен только на пути создания «новых правил международного поведения, которые были бы приняты подавляющим большинством стран» [Адамишин 2002: 16]. С этой целью необходимо преобразовать структуры и Устав ООН, совершенствовать функции Совета безопасности и обновить всю схему управления международными процессами. При сохранении центрального места обновленной ООН в создании всемирной коалиции государств для противостояния новым угрозам, ведущая роль в мировой экономике и политике должна быть признана за США [Адамишин 2002: 18]. В свою очередь Хрусталев полагает, что в условиях падения роли и авторитета ООН прообразом будущего «мирового правительства», с известной долей условности, можно считать страны «Большой семерки», превратившейся фактически уже на заключительном этапе «холодной войны» в глобальный управляющий центр [Хрусталев 1999: 48–51].

Сторонники «альтернативной многополярности» . Либералы фактически едины в неприятии реалистической концепции многополярного мира, выдвинутой Е. Примаковым [Примаков 1996: 3–13]. Они считают ее конфронтационной, не учитывающей таких новых явлений мировой политики, как безусловное экономическое, военное и иное превосходство США над всеми остальными государствами и любой их коалицией, возросшая роль негосударственных субъектов, перемещение центра тяжести в МО с конфликтов к сотрудничеству, отмирание суверенитета как системообразующего принципа мировой политики. Ряд представителей либеральных взглядов — Л. Шевцова, В. Сергеев, Н. Загладин, М. Хрусталев, отчасти В. Пастухов [см., напр.: Хрусталев 1999; Пастухов 2000] — занимают альтернативную по отношению к концепции «многополярности» позицию. Так, например, с точки зрения Загладина, путь к новому мировому порядку проходит через создание взаимодействующих «единых пространств». Факторами единства уже существующих (ЕС, НАФТА и др.) и формирующихся новых «пространств» и «подпространств» выступают интеграция производства и капитала, объединенных в структурах ТНК и ТНБ, а также общность интересов, связанных с преодолением «нового мирового беспорядка» [Загладин 2000: 14]. Шевцова обращает внимание на то, что одновременно с возникновением зачатков новой организации миропорядка «мир неизбежно начнет двигаться в сторону многополюсности… Но речь идет не о той многополюсности, о которой говорил Евгений Примаков, то есть об альтернативной многополюсности, направленной исключительно против США. Нынешний миропорядок, видимо, будет развиваться в направлении возникновения нескольких центров притяжения в рамках либеральной системности» [см.: Россия и Запад 2001]. По мнению Сергеева, «глобализация ведет не к устранению, а к своеобразному усилению “многополярности”, но “многополярности” особого сорта — не политической, а регионально-экономической» [Сергеев 2001: 228].

« Интернационалисты ». Если трактовать этот термин в духе Х. Булла, то к данной группе можно отнести приверженцев нормативного регулирования МО, усиления регулирующей роли международного права и международных организаций. Эту точку зрения можно найти в работах В. Барановского, Ю. Борко, Ю. Давыдова, А. Загорского, В. Кременюк, А. Салмина, отчасти И. Клямкина [см., напр.: Борко 1999: 67–71; Загорский 1999: 516–537; Барановский 1999: 220–259; Кременюк 2002: 482–496; Салмин 2001: 50–70]. Так, например, Давыдов подчеркивает, что нынешняя тенденция к глобализации, все больше проявляющая себя в области мировой политики, экономики и безопасности и влияющая на состояние национальных обществ, вновь возвращает политическое мышление к идеям гроцианского международного общества. В настоящий момент, считает он, «на место силового регулирования (и соответственно силовой системы международных отношений), преобладающего столетиями, приходит — не без воздействия процессов глобализации — нормативное мирорегулирование (и соответственно нормативная система международных отношений)» [Давыдов 2002б: 29–32]. В свою очередь Барановский, Загорский, Борко и др. подчеркивают значение и роль международных институтов в регулировании МО.

Основные проблемы

Проблемы, которые привлекают наиболее пристальное внимание российских либералов, можно разделить на три группы:

к какому миропорядку ведет эволюция МО и какой тип мирорегулирования наиболее предпочтителен;

каковы судьбы национального суверенитета, самого государства и национальных интересов;

каким должно быть самоопределение Россия и какую стратегию она должна избрать для себя в складывающихся условиях.

Именно по этим вопросам либералы ведут наиболее острые споры с представителями других направлений в исследовании МО (прежде всего, с реалистами и евразийцами), а также «в своем кругу». События сентября 2001 г . практически не повлияли на содержание дебатов. Теракты в США лишь конкретизировали их направление и придали большую остроту.

Хронологически можно выделить два этапа дискуссий: первый — с распада СССР до середины 1990-х годов; второй — с середины 1990-х годов по настоящее время.

Либерализм и дискуссии по проблемам МО после распада СССР

После распада СССР дискуссии между либералами и представителями других течений в исследовании МО, а также в рамках самого либерального направления велись скорее в терминах практической политики, нежели международно-политической теории: «демократы» против «консерваторов», «евразийцы» против «западников», «державники» против «атлантистов» и т.п. Политики участвовали в научных дискуссиях, а академические дебаты были окрашены политическими предпочтениями.

Новый миропорядок?

Отношение российских либералов к исчезновению Советского Союза с политической карты мира с самого начала отличалось от восприятия этого факта реалистами. Последние рассматривали распад СССР как геополитическую катастрофу, несущую в себе потенциальную угрозу не только России, но и миру в целом. «Это не только нарушает равновесие сил в Европе, но и представляет огромные соблазны для традиционной европейской дипломатии… Предупреждение или компенсация силы, имевшей бы преобладающее влияние на развитие ситуации в Европе и мире, безусловно оказывается предметом внимания США», — прогнозировала Н. Нарочницкая. В этой связи она подчеркивала, что основой внешней политики Российской Федерации должно быть «осознание новых геополитических реальностей и появления новых политических соперников и оппонентов» [Нарочницкая 1992: 116, 122]. Напротив, либералы считали, что распад СССР следует расценивать как «позитивный факт, поскольку в “постколониальном” пространстве больше не существует ни геополитической ниши, ни природных или демографических ресурсов, достаточных для выживания военно-бюрократического монстра» [см.: «Независимая газета» 07.02.1992 ]. По их мнению, распад Советского Союза означал окончание «холодной войны» и исчезновение внешней угрозы безопасности России, а также появление возможностей для российских граждан приобщиться к универсальным ценностям цивилизованного мира — ценностям демократии, рыночной экономики, защиты прав человека — и тем самым «вернуться в нормальный цикл развития, из которого выпали на семьдесят лет» [Козырев 1992: 92].

Значительной части исследователей либерального направления представлялось, что окончание «холодной войны» и осознание растущей взаимозависимости мира влекут за собой едва ли не автоматическое изменение принципов международного взаимодействия в сторону всеобщего партнерства и учета взаимных интересов. Большинство российских либералов разделяло и убежденность в том, что одной из основных тенденций в мире становится «работа членов международного сообщества по созданию нового типа межгосударственных отношений, где главная составляющая — совместное управление международными проблемами на основе правовых норм» [Лебедева 1992: 97]. В то же время на другом крыле либерального направления не было столь оптимистической уверенности, касающейся становления нового миропорядка. Так, по мнению А. Салмина, «долговременная энтропия послевоенного миропорядка (политического, экономического, технологического, культурного) привела к явному кризису и потенциальной дестабилизации мировой системы» [Салмин 1993: 8]. Именно этим объясняется, считает он, потребность в мировом правительстве, честные и квалифицированные проекты которого могут, по меньшей мере, дать стимул к осознанию необходимости выхода из кризиса и началу строительства стабильного и более совершенного мироустройства [Салмин 1993: 10, 14].

В целом же в среде российских либералов в рассматриваемый период доминировала уверенность в общем либерально-демократическом будущем для всего человечества. Объединяло их и представление о возможности совместного, равноправного, на основах взаимного партнерства участия всех членов мирового сообщества, в том числе и России, в созидании такого будущего. В значительной мере общими были представления и о путях движения к новому миропорядку — через развитие и совершенствование международного права, реорганизацию существующих институтов и создание целостной, взаимоувязанной системы глобальных и региональных структур, опирающихся на синтез культурных ценностей. В связи с этим неизбежно вставал вопрос о роли национального суверенитета и о месте самого института государства в формирующемся миропорядке.

Национальные интересы и гражданское общество

В рассматриваемый период анализ этих вопросов российским либерализмом сконцентрировался в дискуссиях, посвященных выяснению содержания понятия «национальные интересы». Первоначально представители либерального направления стремились отмежеваться от этого понятия, показать его несущественность как инструмента анализа и опоры внешней политики. Именно поэтому некоторые из них настаивали, что «мы… резко преувеличиваем роль национальных интересов (термин не очень определенный, … но подразумевающий нечто материальное — нефть, деньги, территорию, военную мощь) и недооцениваем роль более “тонких” психологических факторов» [Фурман 1995: 11]. Вслед за А. Козыревым часть либералов полагала, что национальные интересы не могут быть сформулированы конкретным образом: «для любого государства интерес сводится к тому, чтобы быть здоровым и богатым, а как конкретно это делается — решается в зависимости от собственных возможностей и внешних обстоятельств» [Козырев 1992: 91–92].

Однако к середине 1990-х годов в свете той критики, которой подвергались внешнеполитические установки МИД со стороны прокоммунистической оппозиции в политической жизни общества и сторонников политического реализма в академической среде, отстаивать подобные позиции стало невозможно. Российские либералы активно включились в дискуссию [см., напр.: Западники и националисты 2003; Национальный интерес 1995; Концепция национальных интересов 1996; Капустин 1996; Красин 1996; Национальные интересы во внешней политике России 1996; Перевалов 1995 и др.]. Но в отрицании значимости «национального интереса» они пошли значительно дальше своих западных коллег. (Представители либерального направления западной ТМО проявляют достаточно устойчивый интерес к проблеме национального интереса [см.: Battistella 2002: 139–166]. Их понимание данной категории существенно отличается от ее понимания реалистами. Во-первых, для либералов национальный интерес, к которому стремится государство, не выше частных интересов и определяется внутренними социетальными потребностями государства, а не внешней средой; кроме того, он является не унитарным, а плюралистическим. При этом, с позиций либерализма, нет никакого стихийного совпадения частных интересов: разные социетальные участники, акторы обладают разными ресурсами и по-разному способны повлиять на формулирование государством национальных интересов. Во-вторых, для либералов в основе национальных интересов лежат соображения экономического благосостояния, а не политического и военного влияния. В-третьих, либеральное понимание национальных интересов государства не исключает признания национальных интересов других государств. Более того, поскольку рациональные индивиды стремятся избегать рисков, постольку национальный интерес постепенно эволюционирует в сторону все большего признания национальных интересов других.

Противопоставляя государство и общество, властные политические структуры и нацию, державность и демократию, интегративные и солидарные функции «Левиафана» потребностям развития и независимости индивида, российские либералы были склонны в лучшем случае согласиться с правомерностью категории «национальный интерес» в применении к западным странам. Что же касается современной России, то, по их мнению, груз государственнических и авторитарных традиций и все еще отсутствующее у нас гражданское общество делают данную категорию не только неприменимой, но и опасной для становления демократии [см.: Аболин 1995: 110; Поляков 1995: 108–109].

Еще одно существенное отличие части отечественных либералов состоит в трактовке термина «национальный» как этнического. В этой связи высказывается сомнение в применимости понятия «национальный интерес» к многоэтническим государствам вообще и к России в частности. Поэтому некоторые авторы предлагают говорить не о национальных, а о «государственных» интересах, противопоставляя таким образом первые вторым [Сорокин 1995: 116, 117]. Другие, напротив, в стремлении примирить этническое и государственное высказываются за термин «национально-государственные интересы» [Пантин 1995: 102]. И только часть авторов исходит из понимания нации как политического субъекта и придерживается точки зрения, согласно которой, «обсуждая концепт “национального интереса”, прежде всего надо отрешиться от ассоциаций с национальностью-этничностью» [Ильин 1995: 87]. Но и среди последних нет единства относительно того, что понимать под «нацией» — «двуединство суверенного территориального государства и гражданского общества» или же «некое предполагаемое единство населения территориального государства с объемлющими соответствующую территорию интегративными властными структурами» [Ильин 1995: 81, 87]. Отличия этих двух позиций, на первый взгляд, незначительны. Однако при неизменном напряжении, существующем между гражданским обществом и государством, с одной стороны, и при неодинаковой степени развитости гражданского общества в той или иной стране, с другой, многое в понимании «национального интереса» зависит как от остроты противоречия между двумя компонентами нации-государства, так и от трактовки того места, которое должно занимать в его структуре гражданское общество. Поскольку в России «интерес государства всегда был самодовлеющ по отношению к интересам общества», постольку, по мнению некоторых представителей либеральных подходов, говорить о национальных интересах России в связи с этим некорректно: нет «нации» — не может быть и «национальных интересов» [Кара-Мурза 1995: 97]. Иначе говоря, дело представляется таким образом, что вначале создается гражданское общество как формообразующая основа, на которой возникает нация, и только после этого формируется национальный интерес.

В конечном счете, c точки зрения российских либералов, вопрос о национальных интересах носит в основном второстепенный характер и потому должен быть подчинен целям демократических преобразований и создания гражданского общества.

Стратегия для России

После распада СССР основной тезис внешнеполитического кредо либералов состоял в присоединении к сообществу «цивилизованных стран». В складывающемся после окончания «холодной войны» новом миропорядке, подчеркивали они, развитые страны Запада стали нашими естественными союзниками. Партнерские отношения с ними и особенно с США трактовались как единственная возможность спасти Россию, которая не выйдет из экономического кризиса без финансовой поддержки Запада, и соответственно как необходимость поддержки всех западных инициатив в области мировой политики.

Подобные рассуждения нередко сопровождались разного рода саморазоблачениями, публичными покаяниями за подлинные и мнимые преступления советской и досоветской империй перед народами России, СССР, ближними и дальними соседями. Обществу навязывались комплекс неполноценности, пренебрежительное отношение к исторической памяти. Постсоветский период в развитии российского общества (с его очевидными тяготами для большинства населения), трактуемый как «светлое настоящее», противопоставлялся «империи зла», в духе которой одномерно характеризовалось историческое прошлое страны. Подобные идеологические суррогаты были довольно опасны. Как подчеркивали специалисты, в лучшем случае они просто не воспринимались массовым сознанием или снижали степень доверия людей к правящему режиму, в худшем — способствовали формированию в сознании народа чувства собственной неполноценности [см.: Косолапов 1993: 38], а в самом худшем — вызывали агрессивную ответную реакцию, одним из проявлений которой стали события октября 1993 г .

Идеологические пристрастия явно доминировали над прагматическими потребностями, связанными с непредвзятым анализом содержания национальных интересов России и формированием основных приоритетов ее внешней политики. Это, конечно, была уже не идеология официального «марксизма-ленинизма» или же «нового политического мышления». Но противопоставляя себя первой, идеологи постперестроечного периода во многом лишь внешне элиминировали вторую, совершая своего рода инверсию. Вместо тотальной конфронтации с Западом требовали не менее тотального «братания» с ним, хотя явно без взаимности (в 1992–1994 гг. Запад сделал ряд шагов, препятствующих интеграции России в международные институты и, по крайней мере отчасти, ведущих к ее изоляции [Салмин 1999: 19–20]). Идеалы «мировой социалистической революции» уступили место идеалам «триумфа рыночной идеологии во всем мире». Тезис о верховенстве прав человека идеологизировался и, более того, догматизировался наподобие тезиса о верховенстве «классовых интересов».

Все это, наряду с ударом, который нанесла нарождающейся российской либеральной демократии несостоятельность постперестроечных «либералов-демократов» — бывших оппозиционеров-реформаторов из рядов КПСС [см.: Согрин 1993: 14–16], обернулось серьезным ущербом для авторитета либеральных идей и снизило относительный вес этого направления в российских исследованиях МО.

Современный либерализм и его место в российской ТМО

Переход российского политического и академического сообщества к относительной консолидации вокруг умеренного реализма не означал, что либерализм как направление российских исследований в области МО становится маргинальным. Напротив, как уже отмечалось, он сумел не только выстоять, но и выдвинуть в дискуссии со своими оппонентами ряд важных положений, стимулирующих развитие отечественной ТМО. В ходе дебатов, развернувшихся со второй половины 1990-х годов и продолжающихся по настоящее время, содержание вышеуказанных вопросов подверглось корректировке и конкретизации. На передний план вышли проблемы (1) миропорядка и мирорегулирования; (2) национального суверенитета и государства; (3) внешнеполитической стратегии России. По каждой из них либералы имеют свою точку зрению, отличающуюся от мнения представителей других подходов в исследовании МО.

Политический реализм, теории взаимозависимости, «центра–периферии» и т.п. не в состоянии объяснить такие феномены, как интенсификация европейских процессов, рост тенденций к региональной автономии и федерализации унитарных государств или падение роли суверенитета в функционировании международных взаимодействий, подчеркивает В. Сергеев [Сергеев 1999: 28]. Другие авторы отмечают, что в нынешних условиях возникает новое понимание таких явлений, как «мощь» и «сила», а современная реальность порождает иные регуляторы миропорядка [см., напр., выступление Л. Шевцовой: Россия и Запад 2001]. В то же время и в среде самих либералов нет единства по этим вопросам.

Миропорядок и мирорегулирование

Понимание миропорядка российскими либералами отличается от того, с которым работают их оппоненты — реалисты. Для отечественных реалистов миропорядок — это прежде всего состояние системы межгосударственных отношений, связанное с той или иной степенью ее стабильности. Это принципы, параметры и содержание такой системы, обусловленные ее структурой (под которой понимается полярность, связанная с распределением сил) и обеспечиваемые существующими институциональными и нормативными механизмами международной безопасности. Иначе говоря, для реалистов миропорядок — это прежде всего мироустройство [см., напр.: Кортунов 2002: 77–78, 93].

Напротив, для либералов миропорядок — это прежде всего способ мирорегулирования [см. напр.: Давыдов 2002б: 34]. Кроме того, важным отличием либерального понимания миропорядка является расширение его субъектности. Если для реалистов речь идет в первую очередь (а иногда и только) о межгосударственных отношениях, то для либералов такие отношения — лишь одно из измерений мировой политики, иногда отнюдь не главное (другими измерениями выступают многообразные негосударственные участники, потоки и сети) [см.: Лебедева 2003: 28–38]. Наконец, либералы акцентируют внимание не просто на переходности в состоянии современного миропорядка (об этом говорят и реалисты), а на предпосылках прогресса в этом отношении, которые демократические силы должны использовать на благо всего человечества.

В то же время представители различных течений в рамках либерализма по-разному трактуют содержание складывающегося в настоящее время миропорядка. « Универсалисты » считают, что в целом международные отношения развиваются в направлении однородно-демократического мироустройства. Так, В. Кулагин, обращая внимание на то, что уже в начале 1990-х годов «впервые в истории человечества потенциал демократических государств превысил потенциал государств авторитарных», считает это свидетельством «единообразия и одновременности основных “транснациональных” процессов мировой политики» [Кулагин 2000: 147]. Другие же, соглашаясь в целом с этой точкой зрения, полагают, что движение к такому мироустройству может быть более сложным [см. напр.: Лебедева, Мельвиль 2002: 66–75]. Близких позиций придерживаются « глобалисты » [см.: Кувалдин 2003: 84–87] и « утописты » [см.: Адамишин 2002] . Третьи трактуют современное состояние и обозримый результат МО как однополюсный мир [см., напр., выступления И. Бунина, Е. Сабурова: Фонд «Либеральная миссия» 2002; Шейнис 2003: 42].

В конечном счете, как бы ни парадоксально это выглядело на первый взгляд, последнее мнение разделяют и часть сторонников « альтернативной многополярности », считающих, что нынешний миропорядок, видимо, будет развиваться в направлении возникновения нескольких центров притяжения в рамках либеральной системности [см. выступление Л. Шевцовой: Россия и Запад 2001]. Некоторые авторы представляют «альтернативную многополярность» иначе. К примеру, для И. Бунина альтернативный полюс концентрируется не на уровне отдельного государства или региона, а в обществе — в попытках антиглобалистов, радикалов, исламистов противопоставить себя США. В. Сергеев и Н. Загладин усматривают формирование таких полюсов в регионализации, хотя и понимают ее по-разному. C точки зрения Сергеева, наилучшие перспективы стать полюсами влияния в рамках будущего глобального миропорядка имеют не национальные государства или их объединения, а регионы, являющиеся «воротами в глобальный мир» [Сергеев 2001: 229]. Речь идет о тесно взаимодействующей системе «небольшого числа небольших по размеру регионов, в которых концентрируются по существу все основные финансовые, интеллектуальные, экономические и коммуникационные ресурсы и через которые проходят финансовые, товарные и миграционные потоки. Фактически, каждые из таких “ворот” выступают в качестве одного из центров, стягивающих на себя коммуникационные ресурсы значительного региона». При этом такие центры могут не совпадать с центрами государственной власти, становясь по сути альтернативными центрами политического влияния в глобализирующемся мире [Сергеев 2001: 227–228]. По мнению же Загладина, полюсами влияния могут стать альтернативные государствам пространства и подпространства, формирующиеся на основе интеграции производства и капитала транснациональных структур [Загладин 2000: 24].

В свою очередь В. Пантин и А. Салмин считают, что современный постбиполярный мир нельзя однозначно определить как однополярный или многополярный. В некоторых ситуациях он выглядит как преимущественно однополярный, но в большинстве случаев проявляется как многополярный — с точки зрения разных измерений (национальных, транснациональных, наднациональных, культурных, цивилизационных, темпоральных и др.) [Пантин 2002: 79; Салмин 2001: 65].

Для « интернационалистов » современный миропорядок характеризуется однополярностью и силовым мирорегулированием. Однако они утверждают, что если США могут быть сегодня лидером (в той мере, в какой они принимают во внимание интересы других государств), то они не в состоянии оставаться гегемоном. Америка не способна нести в одиночку бремя материальных затрат по адаптации МО к новым реалиям и, кроме того, вынуждена считаться с интересами великих держав — Китая, Японии, Великобритании, Германии, Франции, Индии, отчасти России [Давыдов 2002б: 227–228, 285].

Соответственно по-разному трактуются тенденция и процесс мирорегулирования. По мнению « универсалистов » и других « однополярников », роль регулятора в современном мире играет Америка, защищающая его от маргиналов и хулиганов. « Интернационалисты » настаивают на первостепенности регулятивной роли международных организаций и правовых норм. При этом отход от силового регулирования к нормативной системе МО возможен прежде всего в том случае, если этому будут способствовать великие державы. Основания же для надежды на подобный ход событий дает то обстоятельство, что в последние годы международная политика великих держав либерально-демократической ориентации развивается (хотя и не без трудностей) именно в этом направлении. « Альтернативные многополярники » полагают, что координация взаимодействия негосударственных «полюсов» будет, скорее всего, осуществляться неправительственными организациями «с размытой ответственностью». В их случае речь идет об альтернативе в том числе и международному праву, поскольку такие его субъекты, как государства, главными признаками которых являются суверенитет и территориальность, сегодня «отмирают».

Национальный суверенитет и государство

Как уже отмечалось, после распада СССР одним из объектов международно-политологических дискуссий в России была проблема национальных интересов, трактовка которых касалась главным образом внутренних аспектов, прежде всего соотношения элементов государственности и гражданственности. Объект современных дебатов намного шире. Во-первых, национальные интересы анализируются преимущественно во внешнеполитическом аспекте. Во-вторых, в контексте и наряду с национальными интересами все большее внимание привлекают вопросы, связанные с историческими судьбами государства и его основных атрибутов.

Либералы первыми заявили о новом отношении к проблемам национального суверенитета и целостности государства. Так, « универсалисты » говорят о размывании содержания национальных интересов, поскольку новые субъекты мировой политики уже идут на смену государствам-нациям. По их мнению, глобализация не оставляет места для национальных интересов, заменяя их интересами мирового гражданского общества. Главным же элементом последних становится обеспечение прав и свобод личности, все еще подавляемых государством, особенно в странах с авторитарными политическими режимами. При этом некоторые из представителей данной точки зрения настолько «разводят» национальные и государственные интересы, что предлагают отказаться от части вторых в пользу достижения первых. К примеру, они утверждают, что «политика удержания суверенитета и территориальной целостности в долгосрочной перспективе никаких шансов не оставляет» [Пастухов 2000: 95–96].

О «растворении» нации-государства говорят и теоретики «альтернативной многополярности». По их мнению, тенденция к ограничению суверенитета нации-государства обусловлена развитием международных институтов, гарантирующих гражданские права, экспансией транснациональных корпораций, интеграционными тенденциями в отдельных регионах мира. Как пишет В. Сергеев, внутри «ядра» альтернативных центров влияния, которыми становятся «ворота в глобальный мир», процесс «десуверенизации» носит самоподдерживающийся характер [Сергеев 2001: 229].

« Глобалисты » придерживаются более осторожной позиции. Они утверждают, что глобализация расшатывает основы национального государства. Его различные ипостаси — институты, общество, нация, гражданство — начинают жить своей жизнью, освобождаясь от жесткой привязки друг к другу [см.: Кувалдин 2003: 83].

В свою очередь « интернационалисты » считают, что суть обсуждаемой проблемы в другом: «противоречивость процесса глобализации состоит в том, что по самой своей сути он требует наднационального управления глобальными процессами, но мир еще не готов к этому и пытается втиснуть эти процессы в традиционные национально-государственные рамки» [Давыдов 2002б: 28]. Как подчеркивает Ю. Давыдов, все решения, затрагивающие характер взаимодействия на международной арене, продолжают приниматься национальными государствами, даже если это происходит в рамках международных институтов, и даже ЕС на нынешнем этапе пытается создать федерацию государств, а не сверхгосударство [Давыдов 2002б: 10–11, 35].

В качестве доказательства «отмирания суверенитета» многие ссылаются на опыт европейской интеграции, на расширение функций и увеличение полномочий органов ЕС. Признанный специалист в этой области Ю. Борко пишет в этой связи: «Обычно подобные факты квалифицируются экспертами как свидетельство выхолащивания или даже отмирания национального суверенитета. В какой-то степени так оно и есть. Но это лишь одна сторона наблюдаемого процесса. А другая — в том, что государство передает на наднациональный уровень лишь те функции и полномочия, которые оно не в состоянии эффективно реализовать. Нация-государство не отказывается от своих суверенных прав — оно лишь изменило подход к их осуществлению… Столкнувшись с дилеммой — охранять свои суверенные права, не имея возможности их реализовать, или передать на уровень регионального союза, который сможет распорядиться ими более эффективно, — западноевропейские страны, вставшие на путь интеграции, выбрали второе. С формальной точки зрения государство как таковое утратило часть суверенитета, а фактически — выиграло функционально» [Борко 1999: 70] . Возражая против тезиса об «отмирании государства», Борко указывает на постоянный рост их количества и существенное расширение функций. По его мнению, данный тезис — не более чем миф, реальная же проблема заключается в адаптации государства к изменившимся условиям существования. Одним из важных условий такой адаптации он считает постоянное и широкое межгосударственное сотрудничество [Борко 1999: 67–68]. Подобная позиция высказывалась также О. Вьюгиным, И. Клямкиным и А. Салминым [см.: Фонд «Либеральная миссия» 2002] .

Внешнеполитический выбор России

Позиции представителей различных либеральных течений сказываются и на их взглядах относительно внешнеполитического выбора России. Общее мнение отечественных либералов по этому поводу выразил И. Потоцкий: Россия должна смириться со своим нынешним статусом, оставить великодержавные иллюзии и принять некоторые ограничения, связанные с несамостоятельностью ее позиционирования. Если же Россия не будет проводить политику стратегического сближения с НАТО, ЕС и Западом в целом, ориентироваться на западные и евро-атлантические ценности, ей грозит неизбежная маргинализация [см.: Фонд «Либеральная миссия» 2002]. При этом, если на первом этапе либералы видели в качестве российского партнера в первую очередь США, то теперь большинство выступает за сотрудничество прежде всего с Западной Европой. Некоторые, однако, считают, что выбора между Европой и Америкой попросту не существует, а «существует лишь выбор между ориентацией на Запад в целом и тупиковым “прагматизмом” той политики, которая проводилась до 11 сентября» [см. выступление И. Клямкина: Фонд «Либеральная миссия» 2002]. Подобный выбор облегчается тем, что «Россия — страна иудео-христианской, европейской цивилизации, хотя и особого, в силу исторических обстоятельств, ее ответвления» [Шейнис 2003: 34]. Правда, здесь уже есть некоторые разногласия: часть либеральных исследователей предпочитает говорить только о христианстве, а многие из них ограничиваются указанием на географическую, историческую и культурно-цивилизационную принадлежность России к Европе. В ответ некоторые « интернационалисты » указывают, что большая часть российской территории находится все-таки за Уралом, где проживает значительное количество населения. Поэтому, если « универсалисты », провозглашая проевропейский выбор России, настаивают на отказе от ее самопредставления как Евразии и предлагают дистанцироваться во внешней политике от азиатских государств, то « интернационалисты », напротив, выступают за многовекторную политику.

Фактически представители всех внутрилиберальных течений, кроме « интернационалистов » и « утопистов », полагают, что сближение с КНР невыгодно и даже опасно для России. Свою позицию они мотивируют следующим образом. Во-первых, учитывая многократно превосходящий экономический и демографический потенциал Китая, Россия способна выступать в отношениях с ним лишь в роли младшего партнера. Во-вторых, подобное сотрудничество, которое к тому же сопровождается сотрудничеством со «странами-изгоями», может быть расценено Соединенными Штатами как направленное на противостояние с Америкой и Западом в целом. Самостоятельную же внешнюю политику на мировой арене Россия не в состоянии проводить, поскольку для этого у нее нет ресурсов.

Поэтому главной стратегией России должны стать дистанцирование от стран Азии и скорейшая интеграция во все западные политические структуры. Кроме того, она должна предлагать Западу сотрудничество в военной области и в области совместной безопасности (например, совместная ПРО). Иначе говоря, если уж выступать в роли младшего партнера, то роль «старшего» следует отдать наиболее развитым странам Запада, точнее, Евро-Атлантического сообщества.

Проблема, однако, заключается в том, что Запад неохотно идет на сотрудничество с Россией. В этой связи встает вопрос, на какой основе наша страна должна строить свое стратегическое партнерство с Западом? Поскольку для многих либералов — « универсалистов », теоретиков « альтернативной многополярности » и части « глобалистов » суверенитет и территориальность — не более чем «священные коровы» [Шейнис 2003: 40], постольку ответ прост: для вхождения в западную систему координат Россия должна поступиться суверенитетом. Так, например, Е. Ясин полагает, что нам следует постепенно уступать свой суверенитет транснациональным корпорациям и международным организациям [см.: Фонд «Либеральная миссия» 2002]. Л. Шевцова предлагает подумать над тем, чтобы отдать Курилы Японии, получив взамен кредиты для освоения Сибири, а на территории Калининграда создать свободную зону с особым правовым климатом и предложить ее в качестве зоны сотрудничества России, Германии и Скандинавии [см. выступление Шевцовой: Россия и Запад 2001]. По существу ту же мысль проводит и В. Сергеев, утверждающий, что в некоторых случаях у регионов, являющихся «воротами в глобальный мир», может появиться желание приобрести атрибуты государственности [Сергеев 2001: 230].

Другие представители «универсализма» не разделяют эту точку зрения. И. Клямкин отмечает, что передача части суверенитета международным организациям сегодня имеет место только в Европе, подключение же к этому процессу России невозможно в силу отсутствия у нее современного типа государственности, что является серьезным препятствием на пути интеграции страны в западные институты. В свою очередь О. Вьюгин считает, что подобный путь никак не противоречит логике укрепления государства [см. выступления Клямкина и Вьюгина: Фонд «Либеральная миссия» 2002].

Внешнюю политику современной России, особенно с учетом шагов, предпринятых В. Путиным после 11 сентября 2001 г . , отечественные либералы в целом одобряют. Вместе с тем они считают ее недостаточно последовательной, критикуя за сотрудничество со «странами-изгоями», за сохраняемую в ее лексиконе терминологию великодержавности и многополюсности, за стремление вести самостоятельную игру в АТР и попытки играть на противоречиях между США и ЕС. Однако главный предмет либеральной критики — это разрыв между внутренней и внешней политикой нынешнего российского руководства. По всей вероятности, общее мнение отечественных либералов по этому поводу выразил В. Шейнис: «Разрыв между внешнеполитическим курсом на интеграцию страны в сообщество демократических государств и внутриполитическими процессами налицо. Развернувшееся строительство “управляемой демократии”… ставит под удар и главные национальные интересы и место нашей страны в мире» [Шейнис 2003: 46].

* * *

Анализ либерального направления в российских исследованиях МО убеждает в том, что оно занимает в них достаточно весомое место. Публикации либералов весьма заметны в общем комплексе отечественной научной литературы по международно-политической проблематике. Либеральную направленность имеют некоторые из лучших журналов общенационального значения («Pro et Contra», «Полис», «Мировая экономика и международные отношения», «Полития» и др.), а также престижных академических и образовательных институтов (Институт Европы, МГИМО). Зачастую либеральные авторы довольно метко указывают на недостатки, присущие отдельным реалистским стратегиям. К числу таковых, как правило, относят чрезмерное внимание к силовым факторам внешней политики, к традиционной геополитике, конфликту государственных интересов на международной арене; недооценку новых феноменов мировой политики — роста числа, многообразия и роли негосударственных, надгосударственных и субгосударственных акторов, изменения структуры, функций и роли национального государства и таких его атрибутов, как суверенитет и территориальность; недоучет взаимосвязи внутренней и внешней политики. Либералы аргументировано критикуют «евразийцев» за идеологизацию внешнеполитических представлений и склонность к изоляционизму. Наконец, они справедливо подчеркивают возросшую необходимость управления мировыми процессами в эпоху глобализации, налаживания эффективного международного сотрудничества и борьбы с общими угрозами, наращивания усилий нашей страны по интеграции в мировые процессы.

Вместе с тем авторитет либерального направления в российском академическом сообществе не столь высок, как можно было бы ожидать. Отчасти в этом повинны уже отмеченные факторы, связанные с ошибками и злоупотреблениями либерально-демократических политиков «первой волны». Причины такого положения можно усмотреть и в непоследовательности, а иногда и недружественности западной политики в отношении России. Но есть также объяснения «внутреннего порядка», обусловленные противоречиями, присущими самому либеральному направлению в российских исследованиях МО. Либерализм не является набором абсолютно неизменных ценностей, который везде один и тот же. На него, так же как на любое другое политическое или теоретическое течение, накладывают отпечаток условия, социальные реалии, в рамках которых оно формируется и развивается, так называемые национальные традиции, поиски или особенности существующей идентичности. «Базовый набор» постулатов либеральной теории весьма подвижен. Европейским либералам, например, свойственен иной, по сравнению с доминирующим в США, взгляд на национальные интересы и будущее международных отношений. В рамках самого европейского видения имеются различия, касающиеся, к примеру, трактовки вопросов о соотношении государства и общества в условиях глобализации или же роли международных институтов в регулировании мировых процессов. Еще больше несовпадений между западными и незападными либералами, и их вряд ли можно объяснить «незрелостью» какой-либо одной из версий либерализма. Поэтому трудно согласиться с тезисом представителей наиболее радикального направления российского либерализма — « универсалистов-западников » — о «чистоте» либеральных принципов, их независимости от места и времени, от национального контекста.

Как ни парадоксально, наиболее радикальной версии российского либерализма иногда присущи конфронтационность, высокомерие, претензии на окончательную и единственную истину, нетерпимость к иному мнению, элементы манихейского видения и догматизма в объяснении международных реалий. Это можно объяснить условиями его возникновения и реально стоявшей перед теорией международных отношений задачей преодоления стереотипов прошлого. Однако трудно понять, почему и сегодня российские либералы иногда позволяют себе вести дискуссии с представителями других направлений в духе и даже в терминах, унаследованных от эпохи противоборства «демократов» и «консерваторов».

« Универсалисты » не совсем последовательны, когда говорят о необходимости избежать роли младшего партнера Китая и призывают смириться с подобной же ролью по отношению к Европе или Западу в целом. Они не учитывают, что время постоянных и длительных союзов с одними и теми же партнерами на мировой арене уходит в прошлое. Как утверждает А. Кокошин, для России союзнические отношения с сильными государствами — это неизбежное подчинение им, а со слабыми — их субсидирование при дефиците располагаемых ею ресурсов. Но при этом, подчеркивает он, мы должны уметь быстро формировать коалиции, квазиальянсы с различными партнерами под конкретные задачи, прежде всего экономические. И сегодня борьба на мировых рынках за «место под солнцем» — это борьба через стратегическое партнерство и различные альянсы — как государственные и негосударственные, так и смешанные [Кокошин 2001: 28]. На это же обращает внимание и А. Салмин: взаимодействуя, например, с США, ЕС, Китаем и другими «акторами» в разных измерениях, Россия может попытаться выстроить систему своего рода «уравновешивающих» коалиций [Салмин 2001: 67].

Вообще, тезис « универсалистов » о безальтернативности российской внешней политики выглядит не слишком убедительно. Вопреки популярному в либеральных кругах рефрену «третьего не дано», специалисты в вопросах региональной политики указывают на возможность для России именно «третьего пути», который предусматривал бы движение на Восток, в АТР, в Тихоокеанское сообщество без противопоставления себя евро-атлантическому сообществу [см., напр.: Воскресенский 1999: 40–55; Печатнов 2001: 457–468].

Недостаточно аргументированным представляется и утверждение об отсутствии у России ресурсов для проведения самостоятельной внешней политики. Наша страна остается мировой ядерной и космической державой, имеет статус одной из великих держав, постоянного члена Совета безопасности ООН с правом вето. Медленнее, чем хотелось бы, но все же у нас улучшается экономическая ситуация. Занимая восьмую часть мирового сухопутного пространства, Россия обладает богатейшими запасами минеральных ресурсов и является крупнейшим игроком на мировом энергетическом рынке. Наконец, от нее, с учетом геополитического положения и влияния в ряде соседних стран и на Ближнем Востоке, зависит решение соответствующих региональных проблем. Именно поэтому, считает В. Никонов, «Россия, которую многие списывают со счетов, остается серьезным фактором в мировой системе, а потому может и будет играть в ней достойную и самостоятельную роль» [Никонов 2002]. Косвенно это признают и те, кто заявляет об отсутствии у страны внешнеполитических ресурсов.

По меньшей мере спорен тезис « универсалистов » и « альтернативных многополярников » о необходимости (даже о возможности) отказа России от части своего суверенитета и территориальности. Как справедливо подчеркивал Салмин, «то, что может не казаться принципиально значимым в рамках чисто экономической логики, профессионально близкой части отечественного истеблишмента, жизненно важно с точки зрения судьбы российской государственности и России как страны и как исторически сложившегося культурного синтеза». В конечном итоге это вело бы не к какой-то интегрированности в глобализацию, сколько стало бы для России «испытанием на разрыв», по крайней мере в экономическом отношении [Салмин 2001: 59]. Концепции типа «ворот в глобальный мир» или же логика «взаимодействующих единых пространств» не учитывают того, что это путь к реальному распаду российской государственности, который вряд ли может обойтись без кровопролитных конфликтов.

В свою очередь « утописты » явно переоценивают регулирующую роль G7–G8 в мировых процессах. Как считает российский дипломат В. Луков, стремление членов данного клуба к совместному регулированию ключевых вопросов международной жизни не может интерпретироваться как претензии на роль «мирового правительства»: для этой роли они не обладают необходимыми единством позиций, внутригрупповой дисциплиной, а также материальными ресурсами. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов усиливающуюся критику этой группы — как с точки зрения недостаточной, по мнению многих, эффективности, так и с точки зрения легитимности ее существования [Луков 2002: 49, 56]. На это обращают внимание и независимые эксперты из стран «Большой восьмерки». Они приходят к выводу, что с момента создания клуба его эффективность в целом резко снизилась. Это происходит из-за очевидного нежелания «Большой восьмерки» заниматься самокритикой при явной склонности критиковать других, что и повлекло за собой кризис легитимности этой организации [см.: «Большая восьмерка» 2003: 165–193].

Российские « универсалисты » допускают определенные просчеты и тогда, когда некритически воспроизводят идеи западного неолиберализма о первостепенной роли в создании справедливого миропорядка гуманитарного права и необходимости закрепить прецедентное право гуманитарной интервенции. Подобная позиция способствует разрушению действующего международного права в условиях отсутствия ему разумной замены (кроме права сильного действовать по своему усмотрению, исходя из собственных ценностей и интересов). Более того, как показывают примеры Косова, отчасти Чечни, эти идеи могут быть использованы в своих интересах радикальными националистическими группировками, ведущими дело к обострению религиозных и/или этнических конфликтов.

Несколько односторонне выглядит и представление о том, что внешняя политика того или иного государства детерминирована исключительно и безусловно его внутриполитическим устройством и идейными предпочтениями. При всех тех явно недемократических тенденциях, которые присутствуют во внутренней политике США, в целом вряд ли можно сомневаться в том, что они остаются демократической страной по основным показателям, содержащимся в определении Дж. Ли Рея и часто цитируемым российскими либералами. Но в то же время не менее трудно квалифицировать их действия на международной арене как воплощение демократических идеалов. Как пишет В. Кременюк, США относятся к остальному миру так же, как метрополии — к своим колониям [Кременюк 2002: 484–486].

Наконец, спорным представляется и положение о фатальной непримиримости парадигм, в частности либерализма и реализма, которое проскальзывает в рассуждениях « универсалистов » и с позиций которого подвергаются критике примеры соединения двух подходов [см., напр., критику В. Мартынова, А. Арбатова и А. Пикаева в статье В. Кулагина: Кулагин 2000]. Между тем в мировой ТМО имеет место тенденция к размыванию плотин между конкурирующими подходами. Нельзя сказать, что российская ТМО сознательно встраивается в нее, потому что при всех имеющихся расхождениях во взглядах между приверженцами разных подходов, столь же четкого размежевания как на Западе (прежде всего, в США) у нас в целом не произошло. Но именно здесь и открывается путь для вхождения в упомянутую тенденцию, минуя этап изнурительной «войны парадигм». Своеобразием отечественной ТМО может стать в этом случае содержательная составляющая международно-политологических исследований, их тематика и анализ, диктуемые не столько идейными предпочтениями, сколько характером проблем, которые перед нами стоят (не «отмирание государства», а его укрепление в свете новых вызовов; не отрицание геополитики и не ее абсолютизация, а включение ее в анализ; не противопоставление национальных интересов общественным, а их примирение, и т.п.). Возможно, при этом в отечественных исследованиях будет некоторое время наблюдаться более высокая доля «мягкого реализма» (в духе Б. Бузана), чем, например, во Франции. Не случайно умеренные либералы-«интернационалисты» в отдельных положениях смыкаются с умеренными реалистами. А. Салмин, например, не без оснований утверждает: «Сегодня, во всяком случае, тенденция такова, что сквозь то, что осталось от либерально-институциональной модели, все определеннее просматриваются элементы той конструкции, которая (правда, с другими идеологическими составляющими) многие десятилетия считалась, собственно, ее противоположностью, — иерархической модели мирового порядка, предполагающей в принципе “реалистический” подход к окружающему миру» [Салмин 2001: 63].

* Это проявилось, в частности, в широком использовании таких понятий, как «общечеловеческие ценности», «единый взаимозависимый мир», «сообщество демократических государств», «перестройка международных отношений», с одной стороны, а с другой — в отсутствии собственного языка, который начал вырабатываться позднее. — Прим. авт.

Список литературы

Аболин О.А. 1995. Отказ от принципа «абсолютного суверенитета» // «Полис», № 1.

Адамишин А.Л. 2002. На пути к мировому правительству // «Россия в глобальной политике», № 1, ноябрь–декабрь.

Барабанов О.Н. 2002. Глобальное управление и глобальное сотрудничество // Глобализация: человеческое измерение. М.

Барановский В.Г. 1999. Международные организации как механизмы регулирования международных отношений // Современные международные отношения. М.

«Большая восьмерка»: возрождение лидерства. 2003 // «Россия в глобальной политике», т. 1, № 2, апрель–июнь.

Борко Ю.А. 1999. Проблема национального суверенитета: опыт европейской интеграции // «Космополис». Альманах. М.

Внешняя политика России: поиск стратегии. 2001. Материалы «круглого стола» в Фонде «Либеральная миссия», 30.07.: http://www.liberal.ru/sitan0.asp?Num=21.

Володин А., Широков Г. 2001. Глобализация: вызовы и риски // «Международная политика», № 7.

Воскресенский А.Д. 1999. «Третий путь». Внешняя политика России перед выбором // «Свободная мысль-XXI», № 5.

Давыдов Ю.П. 2002а. Демократия, демократизация и проблемы войны и мира // Внешняя политика и безопасность современной России. 1991–2002: Хрестоматия. В 4-х тт. Т. II. Исследования. М.

Давыдов Ю.П. 2002б. Норма против силы. Проблема мирорегулирования. М.: Наука.

Загладин Н.В. 2000. «Новый мировой беспорядок» и внешняя политика России // «Мировая экономика и международные отношения», № 1.

Загорский А.В. 1999. Внешнеполитические процессы в СНГ // Современные международные отношения. М.

Западники и националисты: возможен ли диалог? 2003. М .: Фонд «Либеральная миссия»; Объединенное гуманитарное издательство.

Ильин М.В. 1995. Критерий современности в политике // «Полис», № 1.

Капустин Б.Г. 1996. «Национальный интерес» как консервативная утопия // «Свободная мысль-XXI», № 3.

Кара-Мурза А.А. 1995. Между «империей» и «смутой» // «Полис», № 1.

Козырев А.В. 1992. Выступление на научно-практической конференции МИД РФ «Преображенная Россия в новом мире» 26–27 февраля 1992 г . // «Международная жизнь», № 3–4.

Козырев А.В. 1994. Стратегия партнерства // «Международная жизнь», № 5.

Кокошин А.А. 2001. Феномен глобализации и интересы национальной безопасности // Мир и Россия на пороге XXI века. Вторые Горчаковские чтения. М.

Концепция национальных интересов: общие параметры и российская специфика. 1996 // «Мировая экономика и международные отношения», №№ 7–9.

Кортунов С.В. 2002. Становление нового мирового порядка // «Международная жизнь», № 6.

Косолапов Н.А. 1993. Россия: самосознание общества и внешняя политика // «Мировая экономика и международные отношения», № 5.

Красин Ю.А. 1996. Национальные интересы: миф или реальность? // «Свободная мысль-XXI», № 3.

Кременюк В.А. 2002. США и окружающий мир: уравнение со многими неизвестными // Внешняя политика и безопасность современной России. 1991–2002: Хрестоматия. В 4-х тт. Т. I. Исследования. М.

Кувалдин В.Б. 2001. Глобализация: рождение мегаобщества // Мир и Россия на пороге XXI века. Вторые Горчаковские чтения. М.

Кувалдин В.Б. 2003. Глобальность: новое измерение человеческого бытия // Грани глобализации: трудные вопросы современного развития. М.

Кулагин В.М. 2000. Гипотеза «демократического мира» в контексте альтернатив мирового развития // «Полис», № 1.

Лебедева М.М. 1992. Дипломатия России: что впереди? // «Международная жизнь», № 2.

Лебедева М.М. 2001. Мировая политика. М.

Лебедева М.М. 2003. Новые транснациональные акторы и изменение политической системы мира // «Космополис», № 1(3).

Лебедева М.М., Мельвиль А.Ю. 2002. «Переходный возраст» современного мира // Внешняя политика и безопасность современной России. 1991–2002: Хрестоматия. В 4-х тт. Т. I. Исследования. М.

Луков В.Б. 2002. «Большая восьмерка» в современном и будущем мире // «Международная жизнь», № 3.

Мельвиль А.Ю. 1998. Либеральная внешнеполитическая альтернатива для России? // «Открытая политика», № 6.

Мельвиль А.Ю. 2002. Либеральная внешнеполитическая альтернатива для России? // Внешняя политика и безопасность современной России: 1991–2002. Хрестоматия. В 4-х тт. Т. I. Исследования. М.

Михеев В.В. 1999. Логика глобализации и интересы России // «Pro et Contra», т. 4, № 4.

Нарочницкая Н.А. 1992. Национальный интерес России // «Международная жизнь», № 3-4.

Национальные интересы во внешней политике России. 1996 // «Международная жизнь», № 3.

Национальный интерес (заочный «круглый стол»). 1995 // «Полис», № 1.

«Независимая газета», 1992, 07.02.

Никитин А.И. 2000. Миротворческие операции: концепция и практика. М.: МОНФ.

Никонов В.А. 2002. Назад, к концерту // «Россия в глобальной политике», № 1, ноябрь–декабрь.

Пантин В.И. 1995. Логика разума или логика страстей? // «Полис», № 1.

Пантин В. 2002. Россия в неустойчивом мире: вызовы и проблемы // Место и роль России в трансформирующейся системе международных отношений. М.; Н. Новгород.

Пастухов В.Б. 2000. Национальный и государственный интересы России: игра слов или игра в слова? // «Полис», № 1.

Перевалов В.П. 1995. Соотношение государства, нации и народа в европейской истории Нового времени // «Полис», № 1.

Печатнов В.О. 2001. Американо-центристский мир и его последствия для России // Мир и Россия на пороге XXI века. М.

Поляков Л.В. 1995. Эпоха буржуазного прагматизма // «Полис», № 1.

Преображенная Россия в новом мире. 1992. Научно-практическая конференция МИД РФ, 26–27 февраля 1992 г . // «Международная жизнь», № 3–4.

Примаков Е.М. 1996. На горизонте многополярный мир // «Международная жизнь», № 10.

Россия и Запад. 2001. Материалы дискуссии, организованной Фондом «Либеральная миссия» совместно с Московским центром Карнеги, 28.06.: http://www.liberal.ru/sitan.asp?Num=115.

Салмин А.М. 1993. Дезинтеграция биполярного мира и перспективы нового мирового порядка // «Полис», № 4.

Салмин А.М. 1999. Россия, Европа и новый мировой порядок // «Полис», № 2.

Салмин А.М. 2001. Россия в новом европейском и мировом порядке // Мир и Россия на пороге XXI века. М.

Сергеев В.М. 1999. Государственный суверенитет и эволюция системы международных отношений // «Космополис». Альманах. М.

Сергеев В.М. 2001. Экономические центры силы на пороге XXI века // Мир и Россия на пороге XXI века. М.

Согрин В.В. 1993. Новая идеология для России: драма из современной истории // «Мировая экономика и международные отношения», № 10.

Сорокин К.Э. 1995. Государственные интересы как обобщение национальных // «Полис», № 1.

Тренин Д.В. 2000. Третий возраст: российско-американские отношения на пороге XXI века // «Pro et Contra», т. 5, № 2.

Федоров Ю.Е. 1999а. Критический вызов для России // «Pro et Contra», т. 4, № 4.

Федоров Ю.Е. 1999б. Движущие силы внешней политики Российской Федерации // Современные международные отношения. М.

Федоров Ю.Е. 2001. Глобализация: вызовы и альтернативы для России // «Международная политика», № 7.

Фонд «Либеральная миссия». 2002. Россия в поисках стратегической позиции, 14.02.: http://www.liberal.ru/sitan0.asp?Num=33.

Фурман Д. 1995. Внешнеполитические ориентиры России // «Россия и мусульманский мир». Бюллетень реферативно-аналитической информации, № 12(42).

Хрусталев М.А. 1999. Эволюция системы международных отношений и особенности ее современного этапа // «Космополис». Альманах. М.

Шейнис В.Л. 2003. Национальные интересы и внешняя политика России // «Мировая экономика и международные отношения», № 4.

Battistella D. 2002. L'Interet national. Une notion, trois discours // Pollitique etrangere. Nouveaux regards. Sous la dir. de Frederic Charillon. Presses de Sciences Po.

Оценить/Добавить комментарий
Имя
Оценка
Комментарии:
Где скачать еще рефератов? Здесь: letsdoit777.blogspot.com
Евгений07:09:46 19 марта 2016
Кто еще хочет зарабатывать от 9000 рублей в день "Чистых Денег"? Узнайте как: business1777.blogspot.com ! Cпециально для студентов!
12:47:47 25 ноября 2015

Работы, похожие на Статья: Либерализм в российской теории международных отношений

Назад
Меню
Главная
Рефераты
Благодарности
Опрос
Станете ли вы заказывать работу за деньги, если не найдете ее в Интернете?

Да, в любом случае.
Да, но только в случае крайней необходимости.
Возможно, в зависимости от цены.
Нет, напишу его сам.
Нет, забью.



Результаты(149898)
Комментарии (1829)
Copyright © 2005-2016 BestReferat.ru bestreferat@mail.ru       реклама на сайте

Рейтинг@Mail.ru