Банк рефератов содержит более 364 тысяч рефератов, курсовых и дипломных работ, шпаргалок и докладов по различным дисциплинам: истории, психологии, экономике, менеджменту, философии, праву, экологии. А также изложения, сочинения по литературе, отчеты по практике, топики по английскому.
Полнотекстовый поиск
Всего работ:
364150
Теги названий
Разделы
Авиация и космонавтика (304)
Административное право (123)
Арбитражный процесс (23)
Архитектура (113)
Астрология (4)
Астрономия (4814)
Банковское дело (5227)
Безопасность жизнедеятельности (2616)
Биографии (3423)
Биология (4214)
Биология и химия (1518)
Биржевое дело (68)
Ботаника и сельское хоз-во (2836)
Бухгалтерский учет и аудит (8269)
Валютные отношения (50)
Ветеринария (50)
Военная кафедра (762)
ГДЗ (2)
География (5275)
Геодезия (30)
Геология (1222)
Геополитика (43)
Государство и право (20403)
Гражданское право и процесс (465)
Делопроизводство (19)
Деньги и кредит (108)
ЕГЭ (173)
Естествознание (96)
Журналистика (899)
ЗНО (54)
Зоология (34)
Издательское дело и полиграфия (476)
Инвестиции (106)
Иностранный язык (62792)
Информатика (3562)
Информатика, программирование (6444)
Исторические личности (2165)
История (21320)
История техники (766)
Кибернетика (64)
Коммуникации и связь (3145)
Компьютерные науки (60)
Косметология (17)
Краеведение и этнография (588)
Краткое содержание произведений (1000)
Криминалистика (106)
Криминология (48)
Криптология (3)
Кулинария (1167)
Культура и искусство (8485)
Культурология (537)
Литература : зарубежная (2044)
Литература и русский язык (11657)
Логика (532)
Логистика (21)
Маркетинг (7985)
Математика (3721)
Медицина, здоровье (10549)
Медицинские науки (88)
Международное публичное право (58)
Международное частное право (36)
Международные отношения (2257)
Менеджмент (12491)
Металлургия (91)
Москвоведение (797)
Музыка (1338)
Муниципальное право (24)
Налоги, налогообложение (214)
Наука и техника (1141)
Начертательная геометрия (3)
Оккультизм и уфология (8)
Остальные рефераты (21697)
Педагогика (7850)
Политология (3801)
Право (682)
Право, юриспруденция (2881)
Предпринимательство (475)
Прикладные науки (1)
Промышленность, производство (7100)
Психология (8694)
психология, педагогика (4121)
Радиоэлектроника (443)
Реклама (952)
Религия и мифология (2967)
Риторика (23)
Сексология (748)
Социология (4876)
Статистика (95)
Страхование (107)
Строительные науки (7)
Строительство (2004)
Схемотехника (15)
Таможенная система (663)
Теория государства и права (240)
Теория организации (39)
Теплотехника (25)
Технология (624)
Товароведение (16)
Транспорт (2652)
Трудовое право (136)
Туризм (90)
Уголовное право и процесс (406)
Управление (95)
Управленческие науки (24)
Физика (3463)
Физкультура и спорт (4482)
Философия (7216)
Финансовые науки (4592)
Финансы (5386)
Фотография (3)
Химия (2244)
Хозяйственное право (23)
Цифровые устройства (29)
Экологическое право (35)
Экология (4517)
Экономика (20645)
Экономико-математическое моделирование (666)
Экономическая география (119)
Экономическая теория (2573)
Этика (889)
Юриспруденция (288)
Языковедение (148)
Языкознание, филология (1140)

Реферат: Тема памяти в поэзии А.Ахматовой и А.Галича

Название: Тема памяти в поэзии А.Ахматовой и А.Галича
Раздел: Сочинения по литературе и русскому языку
Тип: реферат Добавлен 05:15:47 28 апреля 2006 Похожие работы
Просмотров: 1906 Комментариев: 2 Оценило: 1 человек Средний балл: 3 Оценка: неизвестно     Скачать

Ничипоров И. Б.

Значительное место в русле целостного трагедийного осмысления истории и современности, составившего содержательный центр песенной поэзии А.Галича, занимают культурфилософские художественные рефлексии поэта, обращенные к самым различным творческим судьбам, образным мирам и эпохам.

Творческая индивидуальность и жизненный путь А.Ахматовой не раз становились предметом изображения в стихах-песнях Галича. Во многом ориентируясь на опыт автора "Венка мертвым", Галич создал в цикле "Литераторские мостки" своеобразный "мартиролог" русских поэтов и писателей ХХ в. Художественная категория памяти в наследии двух поэтов многогранна: от индивидуально-личностного плана до памяти бытийного и историко-культурного значения.

Тема памяти весома уже в ранней интимной лирике Ахматовой 1910-х гг. В стихотворении "В последний раз мы встретились тогда…" (1914) в пунктире припоминания, психологическом параллелизме проступают кульминационные моменты лирического переживания: "Как я запомнила высокий царский дом // И Петропавловскую крепость…". А в триптихе "В Царском Селе" (1911) интимное воспоминание о "смуглом отроке, бродившем по аллеям" сопряжено с предметной детализацией ("треуголка и растрепанный том Парни") и обретает надвременный культурный смысл: "И столетие мы лелеем еле слышный шелест шагов". Во многих "лирических новеллах" молодой Ахматовой ("Тяжела ты, любовная память…", "О тебе вспоминаю я редко…", "Словно ангел, возмутивший воду…" и др.) "ассоциативный механизм памяти становится сюжетным каркасом", путем передачи любовного чувства, а в позднем стихотворении "Подвал памяти" (1940) овеществленный образ памяти как нравственного испытания прочности души предстает в развернутой метафоре: "Когда спускаюсь с фонарем в подвал, // Мне кажется – опять глухой обвал // За мной по узкой лестнице грохочет".

В стихах "Белой стаи" наблюдается заметная онтологизация звучания темы памяти. Если в стихотворении "Как белый камень в глубине колодца…" (1916) сохранение в памяти "скорбного рассказа" о пережитой любви приобретает масштаб вечности, который раскрывается в таинственных метаморфозах всего сущего ("Я ведаю, что боги превращали // Людей в предметы, не убив сознанья, // Чтоб вечно жили дивные печали. // Ты превращен в мое воспоминанье…"), то в стихотворении "И вот одна осталась я…" (1917) память впервые предстает у Ахматовой в религиозном аспекте – как поминовение. В народнопоэтической образности стихотворения, в картине мира, пронизанной тайными знаками памяти ("И слышу плеск широких крыл // Над гладью голубой"), приоткрывается древний праопыт мистического общения с поминаемыми душами: "И песней я не скличу вас, // Слезами не верну. // Но вечером в печальный час // В молитве помяну…".

Категория памяти становится существенной гранью интимной поэзии Ахматовой и Галича, ассоциируясь с лирической темой детства, юности, воспринимаемой обоими поэтами в качестве противовеса лютым испытаниям современности.

В ахматовском стихотворении "Вижу выцветший флаг над таможней…" (1913) из возникшей в первой строке метонимической детали развертывается в призме памяти образ "приморской девчонки", а наложение времени севастопольского детства на тревожное мироощущение настоящего усиливает драматизм лирического переживания: "Все глядеть бы на смуглые главы // Херсонесского храма с крыльца // И не знать, что от счастья и славы // Безнадежно дряхлеют сердца". В IV главке и эпилоге поэмы "Реквием" подобное совмещение временных планов, антитеза беззаботной юности и катастрофической взрослой судьбы наполняется глубоко нравственным трагедийным смыслом. "Стояние под "Крестами"" – своего рода Высшее вразумление "насмешнице", "царскосельской веселой грешнице"; финальный же символический образ памятника приоткрывает нелегкую нравственную работу в душе героини, отобравшей то единственное, что достойно памяти, а значит, и вечности: "Ни около моря, где я родилась: // Последняя с морем разорвана связь… // А здесь, где стояла я триста часов…".

Близкий смысл получает тема памяти о детстве и юности в таких произведениях Галича, как "Песня, посвященная моей матери" (1972), "Песня про велосипед" (1970), "Разговор с музой" (1968) и др.

Память о детстве, осознаваемая поэтом-певцом как залог душевного просветления лирического "я", позволяет ощутить целостность и преемственность различных этапов жизненного пути: "В жизни прошлой и в жизни новой, // Навсегда, до конца пути, // Мальчик с дудочкой тростниковой, постарайся меня спасти!". Сам процесс обретения этой памяти оказывается для галичевского героя весьма напряженным, ибо к ней, как к "свече в потемках", он прорывается сквозь лживую действительность "жизни глупой и бестолковой". Возвращенный памятью заряд "детской" непосредственности придает барду-сатирику энергию в создании гротескного образа советской современности:

И тогда, как свеча в потемки,

Вдруг из давних приплыл годов

Звук пленительный и негромкий

Тростниковых твоих ладов.

И застыли кривые рожи,

Разевая немые рты,

Словно пугала из рогожи,

Петухи у слепой черты…

("Песня, посвященная моей матери")

Как и у Ахматовой, память о юности в стихах-песнях Галича образует сплав интимно-личностного и эпохального.

В "Разговоре с музой" лейтмотив возвращения в родной "дом у маяка" знаменует противостояние памяти тоталитарному беспамятству ("Наплевать, если сгину в какой-то Инте"), прорыв – вопреки агрессивному нажиму современности – к бессмертию. Разговорные и даже сниженные речевые обороты естественно соединяются здесь с высокой патетикой, призванной и к сатирическому развенчанию "безразличного усердия" беспамятной эпохи, и к экстатическому утверждению силы памяти:

Если с радостью тихой партком и местком

Сообщат наконец о моем погребении,

Возвратись в этот дом, возвратись в этот дом,

Где спасенье мое и мое воскресение!

В этом доме,

В этом доме у маяка…

В поэзии Ахматовой сближение интимной и исторической памяти все отчетливее обозначается с середины 1910-х гг. и оказывается перспективным для ее последующего творчества.

Особенно значим в этом плане творимый Ахматовой "петербургский текст" ("Стихи о Петербурге", "Петроград, 1919", "Городу Пушкина", "Летний сад" и др.). В ранних "Стихах о Петербурге" (1913) детализированный исторический портрет города, сквозное психологическое изображение "улыбки холодной императора Петра" становятся камертоном к лирической исповеди героини, сводя воедино мимолетное и величественно-монументальное: "Что мне долгие года! // Ведь под аркой на Галерной // Наши тени навсегда". А в позднем диптихе "Городу Пушкина" (1945, 1957), стихотворении "Летний сад" (1959) в сфере воспоминания формируется надвременное онтологическое пространство. Это и воскрешение дорогих примет сожженного "города Пушкина", и преодоление, благодаря силе памяти, субъектно-объектных граней в картине мира, запечатлевшей век прожитой жизни: "Где статуи помнят меня молодой, // А я их над невскою помню водой".

Постигая, как и Галич, нравственную природу памяти, Ахматова расширяет свод личностных воспоминаний до архетипических обобщений ("Лотова жена", 1924), до масштаба "страшной книги грозовых вестей" – как в стихотворении "Памяти 19 июля 1914" (1916), где в индивидуальных впечатлениях героини от дня объявления войны ("Дымилось тело вспаханных равнин. // Вдруг запестрела тихая дорога, // Плач полетел, серебряно звеня") таится пророчество о народной судьбе. Долг памяти сопрягается в сознании ахматовской героини с системой нравственных императивов, побуждающих ее к активному духовному деянию – поминовению и осмысленной вербализации всего сохраняемого в памяти: "А вы, мои друзья последнего призыва! // Чтоб вас оплакивать, мне жизнь сохранена. // Над вашей памятью не стыть плакучей ивой, // А крикнуть на весь мир все ваши имена!" – "In memoriam", 1942).

У Галича историческая память становится также серьезным личностным испытанием как для самого лирического "я", так и для его песенных героев.

В "Петербургском романсе" (1968) в сфере памяти сопрягаются, как и в "эпической" поэзии Ахматовой, личность, век и история. В свете потрясений и сдвигов 1968-го историческая параллель с декабристским восстанием приобретает в песне характер нравственного испытания: "И все также – не проще – // Век наш пробует нас: // Можешь выйти на площадь?! // Смеешь выйти на площадь?!". А в песне "Смерть юнкеров, или памяти Доктора Живаго" (1972) историческая память о днях революционного лихолетья запечатлевается в детально прописанном эпизоде ("Повозки с кровавой поклажей // Скрипят у Никитских ворот") и обогащается творческим диалогом с образным контекстом романа Б.Пастернака и поэзии А.Блока:

Опять над Москвою пожары,

И грязная наледь в крови…

И это уже не татары,

Похуже Мамая – свои!

Приобретая особую достоверность во взволнованном "повествовании", эта память разбивает ложь предвзятого исторического "рассказа о днях мятежа": "А суть мы потом наворотим // И тень наведем на плетень!".

В художественном сознании Ахматовой и Галича весома антитеза выстраданной в индивидуальном опыте памяти – и беспамятства тоталитарной эпохи, энтропии времени исторических катастроф.

У Ахматовой впервые эта оппозиция прочерчивается в стихотворении "Когда в тоске самоубийства…" ("Мне голос был…") (1917), где спор проникнутого "скорбным духом" лирического голоса с безликим "чужим словом" увенчивается отвержением пути беспамятства, забвения ("новым именем покрою боль поражений и обид") и получает значимый историко-культурный смысл, ибо проистекает на фоне торжествующей энтропии: "И дух суровый византийства // От русской церкви отлетал", "приневская столица, забыв величие свое…". А в ахматовской лирике военных лет, где важна идея творческого "собирания" раздробленного мира, память насыщается культурфилософским смыслом, воплощаясь в сакральном Логосе, противостоящем беспамятству: "И мы сохраним тебя, русская речь, // Великое русское слово…".

У Галича же, который не раз высказывался в интервью о происходящем в советской действительности разрушении памяти русского языка, – в глубоко автобиографичном стихотворении "А было недавно, а было давно…" (1974) возникает знаменательная перекличка с ахматовским "Мужеством" (1942). Тема памяти как нерушимого Логоса, "закаленного" в горниле исторических потрясений, спроецирована здесь на судьбы русской эмиграции, увидена в зеркале трагической панорамы века:

Вы русскую речь закалили в огне,

В таком нестерпимом и жарком огне,

Что жарче придумать нельзя.

И нам ее вместе хранить и беречь,

Лелеять родные слова.

А там, где жива наша Русская Речь,

Там – вечно – Россия жива!..

Противостояние памяти беспамятству оказывается художественным "нервом" многих стихов-песен Галича. Это возвращение в народную память знания о лагерной действительности – например, в стихотворении "Летят утки" (1969) или песне "Облака" (1962), где, как и у поздней Ахматовой, человеческая память окрашивает собой природное мироздание, хранящее трагические письмена истории: "И нашей памятью в те края // Облака плывут, облака…". А в песне "Ошибка" (1962), "Балладе о Вечном огне" (1968), "Песне о твердой валюте" (1969) ценой колоссальных душевных усилий герой пытается восстановить первозданную память о военном прошлом, свободную от официозного грима.

"Баллада о Вечном огне" выстроена как горестное сказание о войне, где, в противовес тоталитарной амнезии ("Но порой вы не боль, а тщеславье храните, // Золоченые буквы на черном граните"), – на первый план выдвигается масштаб индивидуальных, покореженных войной судеб:

Пой же, труба, пой же,

Пой о моей Польше,

Пой о моей маме –

Там, в выгребной яме!..

Безликой монументальности советского стиля здесь противопоставляется глубоко личностное и одновременно эпически масштабное сказовое повествование, где меняющийся ритмический рисунок (от протяжных анапестических строк до логаэдов и динамичного ямба), сочетание песенного и речитативного, непременно обращенного к слушателям исполнения ("не забудьте, как это было"), контраст трагедийного звучания основных строф и рефрена, взятого из изначально мажорной песни, – доносят до воспринимающей аудитории саднящую, "неудобную", но необходимую обществу историческую память:

"Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка,

Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка,

Тум-балалайка, шпилт-балалайка…"

Рвется и плачет сердце мое!

…А купцы приезжают в Познань,

Покупают меха и мыло…

Подождите, пока не поздно,

Не забудьте, как это было:

Как нас черным огнем косило,

В той последней, слепой атаке…

Лиро-эпическая природа творческого дарования Ахматовой и Галича, взаимопроникновение индивидуальной и общенациональной памяти в их произведениях обусловили во многом сходные жанровые искания двух художников в сфере большой поэтической формы: поэмы и лирического цикла.

В поэмах-реквиемах Ахматовой и Галича ("Реквием" и "Кадиш" ) осуществлен синтез интимного лиризма и эпического обобщения о народной судьбе.

Многоплановость художественной категории памяти в поэме Ахматовой сопряжена с противостоянием героини соблазну беспамятства, который она мучительно вытравляет из собственной души, видя в нем угрозу безумия ("надо память до конца убить" (VII гл.) – "боюсь забыть" в эпилоге), и которому она бросает вызов как порождению тоталитаризма: "Хотелось бы всех поименно назвать, // Да отняли список, и негде узнать".

Если у Ахматовой безликость и беспамятность давящей Системы передаются через "анонимные" метонимические образы ("кровавые сапоги", "шины черных марусь"), то в поэме Галича это осуществляется в экспрессивном изображении знаков псевдопамяти: "Гранитные обелиски // Твердят о бессмертной славе, // Но слезы и кровь забыты…".

Личностная экзистенция героини "Реквиема" получает бытийное расширение в мистической причастности печали стоящей у Креста Богоматери, горю "безвинно корчившейся Руси"; энергию своего голоса она обретает в соединении с голосом, "которым кричит стомильонный народ". В поэтическом же реквиеме Галича, увековечившем трагические страницы польского антифашистского сопротивления, речевое пространство лирического монолога вбирает в свою орбиту и фрагменты дневника Корчака – польского врача, которому посвящена поэма, и голоса жертв оккупации, которые в завершающей части произведения звучат уже из "посмертья": "Но – дождем, но – травою, но – ветром, но – пеплом // Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!..".

Вводная часть поэмы Ахматовой, отразившая трагедию личности в беспамятную эпоху, выделена из остального текста прозаической формой, у Галича же подобные прозаические "вкрапления" пронизывают все произведение и также являются своеобразным ритмическим и смысловым "курсивом", которым подчеркнуты либо значимое "чужое" слово (дневник Корчака), кульминационные повороты в сюжетном движении, либо прямые авторские обращения к аудитории, усиливающие как историческое, так и бытийное звучание темы памяти: "Когда-нибудь, когда вы будете вспоминать имена героев, не забудьте, пожалуйста, я очень прошу вас, не забудьте Петра Залевского, бывшего гренадера, инвалида войны, служившего сторожем у нас в "Доме сирот" и убитого польскими полицаями осенью 42-го года".

Таким образом, личностная память перерастает в лиро-эпических поэмных полотнах двух художников в тему национально-исторического, бытийного и даже мистического содержания.

Важным аспектом анализируемой темы стала в произведениях Ахматовой и Галича и творческая память о Поэте, духовным усилием сберегаемая в эпоху всеобщего забвения.

В раннем стихотворении Ахматовой "Я пришла к поэту в гости…" (1914) сохраненный в индивидуальной памяти лирический портрет Блока обретает надличностный смысл ("У него глаза такие, // Что запомнить каждый должен"), а в позднем миницикле "Три стихотворения" (1944-1960) память о "трагическом теноре эпохи", представая в "интерьерах" шахматовского хронотопа, погруженного в ночной мрак Петербурга, – углубляется многоплановыми интертекстуальными связями с блоковской поэзией: "Он прав – опять фонарь, аптека…". В трех частях этого цикла высветились начала и концы блоковского Пути и слитая с ними память о перепутьях России рубежа веков.

Поминовение ушедших поэтов воспринимается поздней Ахматовой как нравственно-религиозный императив. Бытийный смысл этой "тайной тризны" раскрывается в "Царскосельских строках" (1921), а также в "поминальном" цикле "Венок мертвым" (1938-1961), перекликающемся с создававшимися в конце 1960-х – начале 1970-х гг. "Литераторскими мостками" Галича.

Стихотворения из "Венка мертвым", обращенные к И.Анненскому, О.Мандельштаму, М.Цветаевой, Б.Пастернаку, М.Булгакову, М.Зощенко и др., запечатлели общее для многих из них родовое древо художественной культуры Серебряного века – от "учителя" Анненского до "собратьев" по постсимволистскому "цеху". Творческая память автора, отраженная в интертекстуальном пространстве цикла, вбирает в себя полифонию лирических голосов, образных миров поэзии Цветаевой ("Поздний ответ"), Мандельштама ("Я над ними склонюсь, как над чашей…"), Пастернака ("Борису Пастернаку"). Это поминовение, позволяющее вступить в таинственное соприкосновение с душами ушедших из жизни адресатов – уже на "воздушных путях" иного бытия, – осуществляется посредством глубокого проникновения в ритмы природного мироздания: "Он превратился в жизнь дающий колос // Или в тончайший, им воспетый дождь…" ("Борису Пастернаку"); "Темная, свежая ветвь бузины… // Это – письмо от Марины" ("Нас четверо"); "Это голос таинственной лиры, // На загробном гостящей лугу…" ("Я над ними склонюсь…").

Диалогическая природа творческой памяти обнаруживается и в стихах-песнях Галича, особенно из цикла "Литераторские мостки", где память культуры, проявившаяся, как и в "поминальном" цикле Ахматовой, в многоплановой интертекстуальной поэтике (от эпиграфов до цитатных вкраплений, образных перекличек), – оказывается мощным противовесом тоталитаризму.

Ахматову и Галича сближает заметная общность в самом выборе "героев" поминальных стихотворений. В цикле Галича выстраивается поэтический "мартиролог" русских художников ХХ в. – в стихотворениях "Памяти Б.Л.Пастернака" (1966), "Возвращение на Итаку" (1969; с эпиграфом из Мандельштама), "На сопках Маньчжурии" (1969; посвящено памяти Зощенко) и др. В сопоставлении с "реквиемами" Ахматовой, у Галича значительно повышен удельный вес гражданских инвектив, направленных и против Системы, и против молчаливого "голосования" в угоду власти, пассивного "опускания пятаков в метро". Память для Галича – не только сакральное действо, нравственный долг сохранения Слова ("Но слово останется – слово осталось!"), но и мощное оружие нравственного возмездия, путь к нелицеприятному осмыслению исторического опыта, конкретных эпизодов травли поэтов:

И кто-то спьяну вопрошал:

"За что?.. Кого там?..",

И кто-то жрал, и кто-то ржал

Над анекдотом…

Мы не забудем этот смех

И эту скуку:

Мы – поименно – вспомнил всех,

Кто поднял руку!..

Особенно значимо у Галича и художественное обращение к личности Ахматовой. В стихотворении ""Кресты", или снова август" звучащий в реминисценциях голос героини ("Прости, но мне бумаги не хватило…"), характерные детали ее портрета ("по-царски небрежная челка") помогают воочию лицезреть трагическую судьбу поэта – то, как "ходила она по Шпалерной, // Моталась она у "Крестов"". Роковой в жизни Ахматовой август становится здесь символичным временным образом, эпохальным обобщением и ее судьбы как человека, художника ("Но вновь приходит осень – // Пора твоей беды!"), и исторической реальности ХХ в. в целом: произведение датировано переломным августом 68-го…

В стихотворении "Занялись пожары" (1972) связь с образным контекстом поэзии Ахматовой углубляется. Эпиграф из ее пророческих стихов, написанных на заре катастрофического столетия ("Июль 1914"), задает доминанту всему образному ряду:

Пахнет гарью. Четыре недели

Торф сухой по болотам горит.

Даже птицы сегодня не пели,

И осина уже не дрожит…

Образы гари, пожара в контексте произведения Галича воплощают агрессивное стремление тоталитарного века уничтожить творческую память ("И мы утешаем своих Маргарит: // Что рукописи не горят"); от ахматовского 1914 года протягивается нить к брежневской современности, мучительно переживаемой самим поэтом-певцом:

И опер, смешав на столе домино,

Глядит на часы и на наше окно.

Он, брови нахмурив густые,

Партнеров зовет в понятые.

Катастрофические перипетии поединка поэта с эпохой отобразились в стихотворении "Без названия" (1972-1973). Эпиграф из ахматовской "Славы мира" предваряет здесь авторские размышления о творческой, в буквальном смысле – языковой трагедии поэта: "…это не совесть, а русская речь // Сегодня глумится над нею". Проникновенное вчувствование в потрясенное состояние героини усиливается благодаря параллельному изображению лагерной участи ее сына ("И сын ее вслед уходившим смотрел – // И ждал этой самой строки!") и детальному прописыванию самой сцены создания прославляющих Сталина стихов:

Торчала строка, как сухое жнивье,

Шуршала опавшей листвой…

Но Ангел стоял за плечом у Нее

И скорбно кивал головой…

Таким образом, ахматовский "текст" поэзии Галича, став актом творческой преемственности, соединил изображение личности Ахматовой, ее противоречивой и трагической судьбы с эпохальными обобщениями, касающимися отношений Поэта и Времени в ХХ в.

Важной для Ахматовой и Галича оказывается онтология творческой памяти.

В ахматовском стихотворении "Данте" (1936) память поэта о родной земле, даже изгнавшей его, оказывается нелегким крестом и бытийным даром, простирающимся в посмертную сферу: "Он из ада ей послал проклятье // И в раю не мог ее забыть". А в поздней философской миниатюре "Надпись на книге" творческий дух автора генерирует неодолимую силу сопротивления энтропийным веяниям современности ("Из-под каких развалин говорю…") и массовому беспамятству: "Но все-таки услышат голос мой // И все-таки опять ему поверят".

У Галича онтология творческой, исторической памяти также окрашивается в трагедийные тона. Сквозной коллизией в стихотворениях "Черновик эпитафии" (1971), "Когда-нибудь некий историк…" (1972) становится упорное сопротивление художника в борьбе с жерновам времени и беспамятства. Невольно вторя ахматовским стихам, герой поэзии Галича устремляется на суд вечности, смело переступая через неправый суд "историка", втискивающего человеческую судьбу в прокрустово ложе бессодержательной "сноски": "Но будут мои подголоски // Звенеть и до Судного дня!.. // И даже не важно, что в сноске // Историк не вспомнит меня".

А в поэтической притче "Виновные найдены" (1966) образ "украденной" памяти являет частую дезориентированность как современников, так и личности вообще, в историческом пространстве и духовно-нравственной сфере – проблема, обретающая здесь не только острый общественно-политический, но и надвременный, онтологический смысл:

Хоть всю землю шагами выстели,

Хоть расспрашивай всех и каждого:

С чем рифмуется слово "истина",

Не узнать ни поэтам, ни гражданам!

Итак, тема памяти в творчестве Ахматовой и Галича весьма многопланова. Она предстает в ракурсе как интимной, так и гражданской лирики, выводит на глубинное постижение ритмов исторического бытия личности и поэта в ХХ в.

Память обретает в произведениях двух поэтов и сакральный смысл, ассоциируясь с религиозным поминовением (явным у Ахматовой и в большей степени имплицитным у Галича), с апелляцией к надвременному суду истории. Движимые пафосом сохранения культурной преемственности вопреки торжеству массовой амнезии, Ахматова и Галич, поэты с развитым эпическим мышлением, сблизились в "интертекстуальной" поэтике памяти, в жанровых исканиях, создав свои поэмы-реквиемы и поминальные лирические циклы. Поддержание преемственных связей в поэтической культуре ХХ века подкрепляется здесь и тем, что судьбы Ахматовой и ее величайших современников получили в песенно-поэтическом мире Галича глубокое творческое осмысление.

Оценить/Добавить комментарий
Имя
Оценка
Комментарии:
Где скачать еще рефератов? Здесь: letsdoit777.blogspot.com
Евгений22:14:58 18 марта 2016
Кто еще хочет зарабатывать от 9000 рублей в день "Чистых Денег"? Узнайте как: business1777.blogspot.com ! Cпециально для студентов!
14:33:30 24 ноября 2015

Работы, похожие на Реферат: Тема памяти в поэзии А.Ахматовой и А.Галича

Назад
Меню
Главная
Рефераты
Благодарности
Опрос
Станете ли вы заказывать работу за деньги, если не найдете ее в Интернете?

Да, в любом случае.
Да, но только в случае крайней необходимости.
Возможно, в зависимости от цены.
Нет, напишу его сам.
Нет, забью.



Результаты(151323)
Комментарии (1844)
Copyright © 2005-2016 BestReferat.ru bestreferat@mail.ru       реклама на сайте

Рейтинг@Mail.ru