Банк рефератов содержит более 364 тысяч рефератов, курсовых и дипломных работ, шпаргалок и докладов по различным дисциплинам: истории, психологии, экономике, менеджменту, философии, праву, экологии. А также изложения, сочинения по литературе, отчеты по практике, топики по английскому.
Полнотекстовый поиск
Всего работ:
364150
Теги названий
Разделы
Авиация и космонавтика (304)
Административное право (123)
Арбитражный процесс (23)
Архитектура (113)
Астрология (4)
Астрономия (4814)
Банковское дело (5227)
Безопасность жизнедеятельности (2616)
Биографии (3423)
Биология (4214)
Биология и химия (1518)
Биржевое дело (68)
Ботаника и сельское хоз-во (2836)
Бухгалтерский учет и аудит (8269)
Валютные отношения (50)
Ветеринария (50)
Военная кафедра (762)
ГДЗ (2)
География (5275)
Геодезия (30)
Геология (1222)
Геополитика (43)
Государство и право (20403)
Гражданское право и процесс (465)
Делопроизводство (19)
Деньги и кредит (108)
ЕГЭ (173)
Естествознание (96)
Журналистика (899)
ЗНО (54)
Зоология (34)
Издательское дело и полиграфия (476)
Инвестиции (106)
Иностранный язык (62792)
Информатика (3562)
Информатика, программирование (6444)
Исторические личности (2165)
История (21320)
История техники (766)
Кибернетика (64)
Коммуникации и связь (3145)
Компьютерные науки (60)
Косметология (17)
Краеведение и этнография (588)
Краткое содержание произведений (1000)
Криминалистика (106)
Криминология (48)
Криптология (3)
Кулинария (1167)
Культура и искусство (8485)
Культурология (537)
Литература : зарубежная (2044)
Литература и русский язык (11657)
Логика (532)
Логистика (21)
Маркетинг (7985)
Математика (3721)
Медицина, здоровье (10549)
Медицинские науки (88)
Международное публичное право (58)
Международное частное право (36)
Международные отношения (2257)
Менеджмент (12491)
Металлургия (91)
Москвоведение (797)
Музыка (1338)
Муниципальное право (24)
Налоги, налогообложение (214)
Наука и техника (1141)
Начертательная геометрия (3)
Оккультизм и уфология (8)
Остальные рефераты (21697)
Педагогика (7850)
Политология (3801)
Право (682)
Право, юриспруденция (2881)
Предпринимательство (475)
Прикладные науки (1)
Промышленность, производство (7100)
Психология (8694)
психология, педагогика (4121)
Радиоэлектроника (443)
Реклама (952)
Религия и мифология (2967)
Риторика (23)
Сексология (748)
Социология (4876)
Статистика (95)
Страхование (107)
Строительные науки (7)
Строительство (2004)
Схемотехника (15)
Таможенная система (663)
Теория государства и права (240)
Теория организации (39)
Теплотехника (25)
Технология (624)
Товароведение (16)
Транспорт (2652)
Трудовое право (136)
Туризм (90)
Уголовное право и процесс (406)
Управление (95)
Управленческие науки (24)
Физика (3463)
Физкультура и спорт (4482)
Философия (7216)
Финансовые науки (4592)
Финансы (5386)
Фотография (3)
Химия (2244)
Хозяйственное право (23)
Цифровые устройства (29)
Экологическое право (35)
Экология (4517)
Экономика (20645)
Экономико-математическое моделирование (666)
Экономическая география (119)
Экономическая теория (2573)
Этика (889)
Юриспруденция (288)
Языковедение (148)
Языкознание, филология (1140)

Реферат: Молитвенная лирика Ф.И. Тютчева

Название: Молитвенная лирика Ф.И. Тютчева
Раздел: Сочинения по литературе и русскому языку
Тип: реферат Добавлен 23:38:18 07 июня 2006 Похожие работы
Просмотров: 1337 Комментариев: 2 Оценило: 0 человек Средний балл: 0 Оценка: неизвестно     Скачать

Афанасьева Э.М.

В лондонском сборнике 1861 г. «Русская потаенная литература XIX столетия» под заглавием «Молитва» было помещено стихотворение:

«Не дай нам духу празднословья!»

И так от нынешнего дня

Ты в силу нашего условья

Молитв не требуй от меня.

Его автограф не известен, но исследователи рукописного наследия Ф.И. Тютчева связывают этот текст с его именем на том основании, что оно было помещено в альбоме 1820-х гг. вместе с другими его произведениями за подписью Ф.Т. [1]

Уже в конце жизни в 1872 (1873 (?)) [2] поэт обратился к переложению великопостного светильна, исполняемого на утрене в первые три дня Святой седмицы: «Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду вон: просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя». Приведем это переложение.

Чертог Твой, Спаситель, я вижу украшен,

Но одежд не имею, да вниду в него. [3]

Тютчев, лишив стихотворение просительной молитвенной части, акцентировал внимание на уверенности в необходимости духовного поступка и духовного подвига веры. «Не дай нам духу празднословья...» и «Чертог Твой, Спаситель, я вижу украшен...» – два полюса в авторской концепции молитвенного слова, между ними поиск духовной опоры в мироздании, пророческие предсказания и исповедальное переосмысление пережитого.

Молитвенная тема в лирике Ф.И. Тютчева входит в контекст поэтических размышлений о природе религиозного мировосприятия [4]. С одной стороны, сакральное слово воспринимается как абсолютная ценность, в частности в проповедническом призыве, обращенном ко всему человечеству: «Молитесь Богу, // В последний раз вы молитесь теперь» (1, 156). С другой стороны, отвергается ее сакральная идея: «И смысла нет в мольбе» (1, 172).

Оксюморонный способ осмысления темы не подвергается однозначной трактовке, но обращает к проблеме дискурсивной установки в разработке молитвенной ситуации. Можно обнаружить любопытную закономерность, характерную для поэтики Тютчева. Сомнения в отношении ключевых аспектов религиозного мировоззрения возникают только в субъективной сфере «моего» знания о мире, причем эти сомнения представлены как интимнейшие откровения исповедального плана. Эти откровения могут получать исторический аспект при оценке современного состояния общества, одержимого революционными идеями. Но когда религиозная проблематика проецируется в область «другого» сознания (при этом наличествует эстетическая дистанция между субъектом и объектом лирического действа, отстраненный взгляд на молитвенное событие), то она осознается как непоколебимая данность или неизбежная необходимость.

Сопоставим два типа контекстов реализации мотива молитвы. К первому отнесем интимную сферу чувств, «герметизирующую» представления о взаимоотношениях человека с Богом, когда молитва осознается как органичная форма самовыражения и мировосприятия. Ко второму – надличностные аспекты моральной, этической значимости, когда размышления о необходимости обращения к вере вообще и к молитве в частности обретают характер проповеди.

Герой Тютчева находится в постоянном колебании, размышляя о возможности приобщения к сакральному слову. Примером органичного восприятия молитвенного состояния является судьба тютчевских героинь, освященных молитвенным дыханием. Молитва «дышит на устах» возлюбленной («Восток алел... Ладья катилась...» 1831–36), освящает ее любовь («Чему молилась ты с любовью...» 1851–52) и материнское чувство к младенцу («Не раз ты слышала признанье...» 1851). Молитвенной печалью проникается и сам герой в день поминовения возлюбленной, провидя ее ангельский образ в запредельном мире («Вот бреду я вдоль большой дороги...» 1864). Грехопадение – рождение – смерть – воскресение: на уровне частной жизни сакральное слово вписывается в христианский цикл искупления.

И другой аспект. В стихотворении «Наш век» (1851) представлен доведенный до апокалипсического абсурда эстетический вариант несостоявшейся молитвы. Безверие, выворачивающее наизнанку сами представления о вечных ценностях, разрушает целостность религиозного мировосприятия, поэтому возникает осознание погибели и жажда веры и тут же обостряется трагическая невозможность обращения к просительному слову.

Подразумеваемая искупительная молитва в век безверия вводится в стихотворение через свое собственное отрицание:

Не скажет век, с молитвой и слезой,

Как ни скорбит перед замкнутой дверью:

«Впусти меня! – я верю, Боже мой!

Приди на помощь моему неверью!..» (2, 40)

Заключительные два стиха восходят к евангельской легенде об исцелении Иисусом отрока, одержимого духом немым. Отец отрока в ответ на призыв Христа веровать, «если сколько-нибудь можешь», восклицает со слезами: «верую, Господи! Помоги моему неверию!» (Марк. 9, 23-24). У Тютчева евангельская цитата – иллюстрация вопиющей безысходности современного состояния мира, всего века. Это – нравственный, этический, а по большому счету, исторический тупик всего человечества, преодоление его в эстетической парадигме требовало особой коммуникативной стратегии, придающей авторской позиции активную роль.

Монументальный стиль, закрепленный в малых формах, – так определил особенность поэтики Тютчева Ю.Н. Тынянов [5]. В.Н. Касаткина, исследуя политическую лирику поэта, соотнесла стилевые особенности его панславистских произведений с проповеднической традицией [6]. Грандиозность поэтического побуждения к действию, к переосмыслению общечеловеческих ценностей вносила новые аспекты эстетического обоснования необходимости обращения к молитвенному миросозиданию. Романтическая тема пророческого предназначения поэтического слова суггестивно реализуется в поэзии Тютчева в эмоциональной напряженности стиха, в установке на его действенную природу [7]. Энергетические и функциональные потенции такого слова обретают грандиозный масштаб, насыщаясь религиозными, историософскими, ментальными свойствами. Тютчев говорит о необходимости обращения к вере как о последнем шансе, предоставляющемся человечеству.

Слово о преодолении безверия, греховности, высшей кары превращается в проповедь, в которой существенная роль отводится молитве. Лирическое высказывание насыщается энергией побуждения к действию, к религиозному поступку. Особенно остро проблема духовного самоопределения встает в творчестве Тютчева 1840–60 годов на волне раздумий об историческом пути России, возможности мирного диалога с Западом. К молитвенно-покаянному слову он обращает всех («Я лютеран люблю богослуженье...»1834): и императора («Пророчество» 1850), и папу Римского («Свершается заслуженная кара» 1867), и весь век заставляет задуматься о современном растлении духа («Наш век» 1851).

К середине XIX века молитвенная идея, получив проповедническое обрамление, вызвала не просто непонимание, а отторжение современников от подобной доселе незнакомой миссии, которую брала на себя светская литература. По характеру пророческого импульса и проповеднической идеи авторская позиция Тютчева сближается с эстетикой Н.В. Гоголя периода второго тома «Мертвых душ». Романтически идеализированный образ пророка растворяется в дискурсивной установке императивного, дидактического свойства, когда писатели не просто берут на себя функцию оценки современной жизни с наивысшей нравственно-этической позиции, но и поучают современников. Пиковая точка побуждения к религиозному самосознанию в поэзии Тютчева связана со страстным увещеванием об искупительной молитве... папы Римского (Пия IX): «Свершается заслуженная кара» (2, 185).

Проповеднический дискурс придал молитве новые функциональные черты, так как она теперь осознавалась как поступок, в своем высшем онтологическом значении. Она перестает быть словом, замкнутом в себе самом, а воспринимается как событие, вмещающее в себя космические законы, парадоксы современной жизни, нравственно-этическую доминанту века. Подобная установка провоцировала видоизменение утвердившейся в романтической поэзии молитвенной формы и некоторую переакцентацию ее онтологического наполнения [8].

* * *

Интерес к осмыслению ситуации богообщения в лирике Тютчева отразился в особой группе стихотворений, воссоздающих элементы молитвенной архитектоники и сакрального дискурса. Один из ярких тому примеров – «Олегов щит» [9], представляющий собой поэтическую реакцию на события русско-турецкой войны и заключение Андрианопольского мира [10].

В стихотворении звучат три «голоса»: молитва мусульман («Аллах! пролей на нас свой свет!..»), соборное слово христиан («Великий Бог! Веди нас ныне…») и отстраненное авторское пророческое заключение:

Глухая полночь! Все молчит!

Вдруг… из-за туч луна блеснула

И над воротами Стамбула

Олегов озарила щит. (1, 71)

Тютчев ориентируется не на внешнюю сторону исторического события, а на духовно-религиозное настроение нации, воспроизводя две мировоззренческие модели мира. Тема молитв обретает совершенно особый смысл за счет наслоения взаимоисключающих друг друга религиозных систем. В финальном отклике на потенциальные возможности двух со-бытий – лишь намек на их провиденциальный смысл, отсылающий к историческим событиям эпохи завоевания Царьграда Олегом [11].

Обращение Тютчева к молитвенной архитектонике в 1829 г. связано с актуализацией одной из функций молитвенного действа – единения нации в кризисный исторический момент. Две мировоззренческие модели мира в молитвах мусульман и христиан, драматизируя лирическое событие, создают полифоническую основу «диалога диалогов». Военное столкновение вытесняется орудием веры [12]. Подобное освещение русско-турецкой войны придает значимость актуальнейшей для поэта теме бескровных завоеваний.

Следующим этапом осмысления природы молитвы станет стихотворение «Пошли, Господь, свою отраду…» Специфика тютчевского воссоздания молитвенной ситуации заключается в том, что она обрамляет относительно самостоятельное лирическое событие, жизненный фрагмент (путь «нищего», бредущего мимо сада), которому, в свою очередь, именно в силу отстраненного молитвенного видения придается глобальное общечеловеческое значение [13]. Тютчев подвергает художественному осмыслению религиозную молитву за ближних, когда охранный диалог молящегося с Богом направляет сакральное слово в сферу «другой» жизни и «другого» сознания.

Символика пейзажной горизонтали в стихотворении разворачивается на фоне духовной молитвенной вертикали, соединяющей мир земной и небесный. Пространственно-временная организация, вписываясь в образ креста, накладывает отпечаток на лирический сюжет, в котором взгляд изнутри лирического события подвергается переосмыслению в молитвенном видении. Природная зарисовка насыщена реальными зримо представляемыми образами, что создает целостную картину локального пейзажа, которая в то же время теряет свою конкретику, обретая оттенки призрачности, ирреальности. В стихотворении Тютчева нет даже определенного субъекта лирического действа. Ведь нищий – это не герой стихотворения, а лишь парафраза «того, кто…»:

Пошли, Господь, свою отраду

Тому, кто в летний жар и зной,

Как бедный нищий, мимо саду,

Бредет по жесткой мостовой… (2, 19)

Символическая модель мира в данном случае формируется за счет смены и взаимодействия двух точек зрения. Городской пейзаж представлен словно в двойном видении: реальные образы (мостовая, сад, фонтан, грот), воспринимаемые в линейной перспективе, преломляются в трансцендентном молитвенном видении, насыщаясь интертекстуальными ассоциациями, основной из которых становится архетип утраченного рая [ 14].

Архитектоническая модель молитвы в этом стихотворении находит предельную концентрацию всего в одном стихе (но дважды воспроизведенном): «Пошли, Господь, свою отраду». Возможности молитвенной темы развиваются не за счет актуализации просительной части, а за счет привлечения внимания к судьбе «другого», «ближнего», «того, кто...» Финальный повтор начальных стихов акцентирует значимость охранного слова. Оно превращается из «моего слова о другом» в «мое слово о каждом», бредущем «жизненной тропой».

Обратим внимание и на еще один важный момент, связанный с внутренней идеей стихотворения. Мировоззрение лирического «героя» и субъекта сакрального богообщения драматически не совпадают. В этом стихотворении молитвенное слово в своем отстраненно-медитативном качестве проецируется на жизненную сферу «того...», в поле зрения «которого» не входят ни молитвенное событие, ни молитвенный поступок, ни молитвенная перспектива. Поэтому просьба, обращенная к Господу, предполагает активную позицию не человека, а Бога, это – просьба о проявлении божественной вездесущности в судьбе конкретного человека.

Дальнейшее осмысление возможностей молитвенного дискурса в лирике Тютчева практически закономерно соотнесено с поэтическими рассуждениями об онтологической природе слова. Поэтому несомненный интерес в аспекте исследуемой проблемы представляет стихотворение 1856 г.:

Все, что сберечь мне удалось,

Надежды, веры и любви,

В одну молитву все слилось:

Переживи – переживи! (2, 78)

Молитвенной функцией в данном случае наделяется одно слово, значимость которого усиливается за счет финального удвоения. Стихотворение датируется 8 апреля. Дата значительная – день рождения Эрнестины Федоровны, жены поэта. Р.Ф. Брандт высказал предположение, что в этом произведении Тютчев обращается к супруге и просит для нее сил пережить его сближение с Е.А. Денисьевой [ 15].

Начало стихотворения вызывает ассоциации с христианским преданием об обратном. О мученицах Вере, Надежде, Любви и их матери Софии, пострадавших за веру. Метафорический пласт стихотворения таит в себе мотив «новой Софии». Жизненные победы в драматическом совмещении несовместимого: вер, любовий, – выливаются в молитвенную просьбу о преодолении жизни и примирении с реальностью.

Драматизм лирической ситуации в стихотворении передается с помощью расщепления авторского сознания, через отношение к себе как к другому [ 16]. То, что является «нормой» для авторского я («веры и любви»), для авторского ты нуждается в молитвенном преодолении. Установка на самообращение трансформирует религиозную форму.

В сферу молитвенного события в стихотворении входит одно только побуждение «переживи». Эстетическая установка полностью подчиняет себе религиозную концепцию молитвенного слова. Весь жизненный опыт сливается в молитвенном проникновении в область слова-состояния. Пере-живи – это преодоление жизни в ее пограничном слиянии со смертью, мучительное ее продолжение в новом измерении после пережитых утрат и тяжких испытаний. Глубоко интимное философское осмысление семантического взаимовлияния приставочной и корневой морфем слова создают фон осмысления его сущности. Для выявления онтологической природы молитвенного осмысления бытийности СЛОВА необходим краткий экскурс в авторскую трактовку этого явления.

Состояние преодоления непреодолимого, очевидно, впервые наиболее остро постигло поэта после смерти жены. К этому времени (октябрь 1838 г.) относится его признание В.А. Жуковскому: «Есть ужасные годины в существовании человеческом... Пережить все, чем мы жили – жили в продолжение целых двенадцати лет... Что обыкновеннее этой судьбы – и что ужаснее? Все пережить и все-таки жить. Есть слова, которые мы всю нашу жизнь употребляем, не понимая... вдруг поймем... и в одном слове, как в провале, как в пропасти, все обрушится». И далее: «Не вы ли сказали где-то: в жизни много прекрасного и кроме счастия. В этом слове есть целая религия, целое откровение» (выделено Тютчевым (4, 113)). Попытка вербализовать боль произошедшего придает напряжение каждому слову. Жить и пере-жить впервые осознаны Тютчевым как явления абсолютно разного масштаба, в глаголе «пережить» уже заключается боль утраты родного человека.

Романтизм создает условия для онтологического осмысления слова как микромодели мироздания. Для Тютчева глагол переживи в определенный момент становится отражением жизненного состояния, с которым невозможно примириться, но которое присутствует как некая данность, неизбежность. Жизнь в ее пограничном осмыслении превращается в источник поэтической рефлексии. В 1850 г. это передается следующим образом:

Живя, умей все пережить:

Печаль, и радость, и тревогу –

Чего желать? О чем тужить?

День пережит – и слава Богу! (2, 18)

Магнетическое притяжение бытийности слова набирает новую силу после сильнейшего потрясения, пережитого Тютчевым со смертью Е.А. Денисьевой. Восприятие слова как отражения состояния духовного надлома вновь входит в сферу поэтической философии Тютчева. «Весь день она лежала в забытьи...» – одно из самых драматичных стихотворений. Угасание жизненных сил возлюбленной на фоне неиссякаемой энергии мира, веселья летних звуков, – одновременно переживаемые лирическим героем антиномии вводят в стихотворение мотив «живого трупа»: «Я был при ней, убитый, но живой...» Вновь появляется глагол пережить, буквально прочитываемый как преодоление смерти близкого человека, когда в одно жизненное событие входит конечность другой жизни:

Любила ты, и так, как ты, любить –

Нет, никому еще не удавалось –

О Господи!.. и это пережить...

И сердце на клочки не разорвалось...

(Выделено в первоисточнике (2, 129))

Онтология жизненной сферы с конца 1830-х гг. аккумулирует в себе два полярных состояния: жить и пережить. За первым – восприятие полноты и целостности бытия, за вторым – надлом и катастрофичность мира. С наибольшей силой этот контраст обнажается в стихотворении 1866 г. «Графине А.Д. Блудовой», где глагол пережить наполняется окказиональным смыслом, притупляющим семантику корневой части слова: «То, что нам с каждым днем яснее, // Что пережить – не значит жить» (выделено Тютчевым (2, 154)).

Вернемся к стихотворению 1856 г. Неожиданный и в какой-то степени неоправданный поэтический вариант молитвы, воплощенный в одном слове «переживи», оказывается актуальным для художественной философии Тютчева. Само по себе это слово не обладает молитвенной идеей. Она актуализируется только в поэтическом и эпистолярном контекстах. Одно слово концентрирует в себе авторскую мифологему жизненного состояния в своем пограничном варианте. За молитвенным побуждением здесь проступает молитвенное напряжение, духовная концентрация сил в поисках опоры жизненного существования. Авторски маркированный глагол пережить часто выделяется Тютчевым как в письмах, так и в стихотворных произведениях. Весь жизненный опыт в своем переосмысленном виде предстает в этой словесной модели побуждения к дальнейшей возможности жизни.

Еще одним авторским вариантом сакрального жизнеосмысления станет искупительная молитва о страдании. Речь пойдет о стихотворении «Есть и в моем страдальческом застое…» В истории публикации этого текста обнаруживается упорное неприятие молитвенного финала. В усеченном виде оно предстало уже при первой публикации (И. Аксаков «Биография Ф.И. Тютчева»), а в материалах Р. Брандта молитвенные строки названы «добавочными», которые «ценны, как биографическое указание; однако художественность от их упущения только выигрывает» [ 17].

Однако именно финальный прорыв в сакральную сферу придает стихотворению онтологический масштаб. Источник молитвенной рефлексии – острое переживание тяжелейшего жизненного момента, связанного с переживаниями смерти Денисьевой. Начало стихотворения – фиксация эмоционального надрыва, показанная сквозь призму временной конкретики: «Часы и дни ужаснее других» (2, 137). У Тютчева опрокидывается объективное восприятие времени. Минувшее, настоящее и будущее обретают не горизонтальную линейную направленность, а принимают форму вертикали: минувшее – как труп, лежит под землей, а над ним – бездушный мир «действительности ясной». Субъективное восприятие времени очерчивает направленность лирической медитации, воплощенной в молитвенной вертикали обращения к Богу. Молитва о жгучем страдании, способном рассеять мертвенность души, представлена как единственно возможный эмоциональный всплеск.

О, Господи, дай жгучего страданья

И мертвенность души моей рассей –

Ты взял ее, но муку вспоминанья,

Живую муку мне оставь по ней, –

(курсив в первоисточнике (2, 137))

Через молитвенное слово лирический герой вступает в область духовного провидения той, которая умела «Страдать, молиться, верить и любить». Он словно соприкасается с каждым из этих состояний, творя молитву Господу о страдании, в которой воскресает образ возлюбленной. Ретроспекция и молитвенная перспектива сфокусированы в единственном образе, упорно возникающем в воспоминании «о ней».

Исследуя специфические особенности молитвенной архитектоники, особую роль в воссоздании духовной медитативной атмосферы мы отводим онтологии сакрального имени, которое концентрирует в себе ценностные аспекты миропорядка [ 18]. Обращение к Господу – это завязка молитвенного события. Молитвенное проникновение в иносферу в произведении «Есть и в моем страдальческом застое...» получает дополнительное контекстуальное осмысление, потому что потусторонний мир – прибежище умершей возлюбленной. Так в стихотворении Тютчева появляется еще одна сакральная именная сфера, онтологическим дублетом которой становится местоимение она. Рефренная анафора «По ней, по ней...» и авторски маркированное местоимение ее актуализируют эту сторону молитвенного поступка. Онтология ее присутствия в воспоминаниях молящегося равнозначна онтологии присутствия Господа в мире.

Следующим этапом осмысления молитвенной проблематики стала молитва старца. Тютчевские рассуждения в переписке и поэзии о реальности неизбежной смерти аккумулирует 1866 год. Причинами тому были смерть матери, скончавшейся 14 мая этого года, переживания смерти Денисьевой и ее детей. На волне раздумий о трагическом несовпадении космических законов бытия с жизненным циклом отдельной личности создается стихотворение «Когда дряхлеющие силы...» Это – рефлексия стареющего человека по поводу «изменяющей жизни».

Динамика молитвенных просьб вопреки стремлению к самоуспокоению раскрывает процесс постепенного сокрытия внешних, вербальных («малодушных укоризн», «клеветы»), и внутренних, невербальных («чувства затаенной злости», «желчи горького сознанья»), проявлений недовольства изменяющимся миром. Многочисленные синтаксические повторы, развивающие тему спасения не в религиозном, а в реально-бытовом плане, словно имитируют эффект старческого бормотания, задорной сварливости. Диалогическое расщепление сознания, спровоцированное формой просительной молитвы, обнажает болезненное переживание пороговой ситуации:

Когда дряхлеющие силы,

Нам начинают изменять

И мы должны, как старожилы

Пришельцам новым место дать, –

Прости тогда, нас, добрый гений,

От малодушных укоризн,

От клеветы, от озлоблений

На изменяющую жизнь… (2, 162)

Стихотворение использует элементы молитвенной архитектоники: здесь есть обращение к особого рода сакральному источнику («гению») и просьбы, имеющие охранительный смысл. Однако наполнение этой формы просительного слова имеет чисто эстетический характер. Обращение к «доброму гению» с просьбами о спасении, регламентирующими поведение человека на склоне жизни, становится той поэтической условностью, которая в отстраненном видении собственной беспомощности перед неизбежностью помогает найти возможность примирения с самим собой и миром. Эта условность тем более ощутима, что Тютчев использует ту лирическую схему, по канве которой были сотканы первые романтические излияния Музам, Гениям, Фебу и т.д. Но в начале века эти поэтические медитации носили юношески озорной характер первых романтиков, молитвенные излияния стареющего поэта к устаревшему кумиру – прибавляет стихотворению долю горькой иронии.

* * *

Специфика освещения молитвенной проблематики в творчестве Ф.И. Тютчева связана с осознанием поэтом катастрофичного состояния мира, находящегося на грани духовного растления или на грани разрушения личного бытия. Молитва, как искупительное действо, признается единственным событием, способным приобщить человека к мировой гармонии. С одной стороны, атеистические тенденции современного мира порождают грандиозную проблему целесообразности богообщения в творении, лишенном творца, но с другой, – именно вера и ее проявленность в молитве противостоит антихристанским революционным тенденциям.

Наделение сакрального слова искупительными функциями влияет на характер стихотворных молитв. В поэзии Тютчева молитвенный сюжет-архетип в большинстве случаев предстает в сжатом, концентрированном виде. Он является отправной точкой для воссоздания макродиалога. Концентрация молитвенной модели обращения к высшему божественному началу даже в пределах одного стиха становится мгновенной отсылкой к припоминанию известного, что организует горизонты читательского восприятия словесного события. Ни в одном из проанализированных нами стихотворений молитвенная диалектика не стала основой единого сюжета. Лирическая мысль у Тютчева стремится ускользнуть от сакральной вертикали, от привязанности к сакральному источнику и воссоздать свой мир, со своими земными ценностями, жизненными фрагментами. Однако именно онтологическая природа молитвенного слова придает этим рассуждениям бытийный смысл. Архитектонические фрагменты молитвенного сюжета, даже в своем концентрированном виде, организуют горизонты молитвенной макромодели мира и ее охранной природы.

Список литературы

[1] См. комментарий Г.И. Чулкова в издании: Тютчев Ф.И. Полное собрание стихотворений. М., 1994. Т.2. С. 502–503.

[2] Вопрос о датировке стихотворения не решен однозначно. Г.И. Чулков относит его к 1873 г., времени предсмертной болезни: Тютчев Ф.И. Полное собрание стихотворений… Т.2. С. 500; К.В. Пигарев – к 1872 г.: Тютчев Ф.И. Лирика: В 2-х тт. М., 1966. Т. 2. С. 336.

[3] Тютчев Ф.И. Полное собрание сочинений и письма: В 6-ти тт. М., 2002 – 2004. Т. 2. С. 239. В дальнейшем тексты Тютчева цитируются по этому изданию с указанием в скобках тома и страницы.

[4] Розадеева М.А. Евхаристическое богословие Ф.И. Тютчева // Религиозные и мифологические тенденции в русской литературе XIX в. М., 1997. С. 88–97.

[5] Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 38–51.

[6] Касаткина В.Н. Поэтическое мировоззрение Ф.И. Тютчева. Саратов, 1969. С. 84.

[7] Ср.: Вересов Д.А. Концепция евангельского слова в поэтике Ф.И. Тютчева (постановка темы) // Евангельский текст в русской литературе XVIII-XX веков. Петрозаводск, 1998. С. 254–268.

[8] Подробнее в нашей работе: «Молитва» в русской лирике XIX века // Русская стихотворная «молитва» XIX века. Антология. Томск, 2000. С. 7–56.

[9] Название появилось только в 1854 г. при публикации в «Рауте», первая публикация – 1829 г., вместе со стихотворением «Видение»: Гаврилов А.К. «Видение» Ф.И. Тютчева: История жанрового переосмысления // Жанр и композиция литературного произведения: Историко-литератур. и теоретич. исследования. Петрозаводск, 1989. С. 41–56.

[10] Шеремет В.И. Турция и Андрианопольский мир 1829 г. Из истории Восточного вопроса. М., 1975. О тютчевском осмыслении «Восточного вопроса» см.: Котельников В.А. Восточный вопрос в русской политике и литературе // Русская литература. 2004, № 2. С. 17–19.

[11] См.: Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1989. Т.1. С. 103–105.

[12] Молитва как «орудие веры» – частотный образ в святоотеческой традиции. См.: Иоанн Лествичник. Лествица, возводящая на небо. М., 1997. С. 277.

[13] В истории осмысления этого шедевра Тютчева молитвенная идея не учитывалась. Ср.: Аксаков И.С. Биография Федора Ивановича Тютчева. М., 1997. С. 108; Берковский Н.Я. Ф.И. Тютчев (Вступительная статья) // Тютчев Ф.И. Полное собрание стихотворений. Л. 1987. С. 37; Петрова И.В. Мир, общество и человек в лирике Тютчева // Тютчев Ф.И. Литературное наследство. Т. 97. Кн. 1. С. 34–35; Пигарев К.В. Тютчев Ф.И. и его время. М., 1978. С. 270.

[ 14] См. нашу работу: Образ мира в стихотворении Ф.И. Тютчева «Пошли, Господь, свою отраду...» // Вестник Томского государственного педагогического университета. Серия: «Гуманитарные науки» (Филология). Томск, 1999. Вып. 6 (15). С. 6–8.

[ 15] Брандт Р. Материалы для исследования «Федор Иванович Тютчев и его поэзия» // Известия отделения русского языка и словесности Императорской Академии Наук. 1911. Т. XVI. Кн. 2 . С. 194.

[ 16] Ср.: Лотман Ю.М. Заметки по поэтике Тютчева // Лотман Ю.М. О поэтах и поэзии. СПб., 1996. С. 555.

[ 17] Брандт Р. Материалы для исследования «Федор Иванович Тютчев»... С. 211.

[ 18] Булгаков С.Н. Философия имени. СПб., 1998; Лосев А.Ф. Имя. Сочинения и переводы. СПб., 1997: его же: Философия имени. М., 1990. Онтологические аспекты имени, применительно к молитвенной лирике, рассмотрены в нашей работе: Русская стихотворная «молитва» XIX века. Антология... С. 21–25.

Оценить/Добавить комментарий
Имя
Оценка
Комментарии:
Где скачать еще рефератов? Здесь: letsdoit777.blogspot.com
Евгений22:08:45 18 марта 2016
Кто еще хочет зарабатывать от 9000 рублей в день "Чистых Денег"? Узнайте как: business1777.blogspot.com ! Cпециально для студентов!
14:30:48 24 ноября 2015

Работы, похожие на Реферат: Молитвенная лирика Ф.И. Тютчева

Назад
Меню
Главная
Рефераты
Благодарности
Опрос
Станете ли вы заказывать работу за деньги, если не найдете ее в Интернете?

Да, в любом случае.
Да, но только в случае крайней необходимости.
Возможно, в зависимости от цены.
Нет, напишу его сам.
Нет, забью.



Результаты(150724)
Комментарии (1839)
Copyright © 2005-2016 BestReferat.ru bestreferat@mail.ru       реклама на сайте

Рейтинг@Mail.ru