Банк рефератов содержит более 364 тысяч рефератов, курсовых и дипломных работ, шпаргалок и докладов по различным дисциплинам: истории, психологии, экономике, менеджменту, философии, праву, экологии. А также изложения, сочинения по литературе, отчеты по практике, топики по английскому.
Полнотекстовый поиск
Всего работ:
364150
Теги названий
Разделы
Авиация и космонавтика (304)
Административное право (123)
Арбитражный процесс (23)
Архитектура (113)
Астрология (4)
Астрономия (4814)
Банковское дело (5227)
Безопасность жизнедеятельности (2616)
Биографии (3423)
Биология (4214)
Биология и химия (1518)
Биржевое дело (68)
Ботаника и сельское хоз-во (2836)
Бухгалтерский учет и аудит (8269)
Валютные отношения (50)
Ветеринария (50)
Военная кафедра (762)
ГДЗ (2)
География (5275)
Геодезия (30)
Геология (1222)
Геополитика (43)
Государство и право (20403)
Гражданское право и процесс (465)
Делопроизводство (19)
Деньги и кредит (108)
ЕГЭ (173)
Естествознание (96)
Журналистика (899)
ЗНО (54)
Зоология (34)
Издательское дело и полиграфия (476)
Инвестиции (106)
Иностранный язык (62792)
Информатика (3562)
Информатика, программирование (6444)
Исторические личности (2165)
История (21320)
История техники (766)
Кибернетика (64)
Коммуникации и связь (3145)
Компьютерные науки (60)
Косметология (17)
Краеведение и этнография (588)
Краткое содержание произведений (1000)
Криминалистика (106)
Криминология (48)
Криптология (3)
Кулинария (1167)
Культура и искусство (8485)
Культурология (537)
Литература : зарубежная (2044)
Литература и русский язык (11657)
Логика (532)
Логистика (21)
Маркетинг (7985)
Математика (3721)
Медицина, здоровье (10549)
Медицинские науки (88)
Международное публичное право (58)
Международное частное право (36)
Международные отношения (2257)
Менеджмент (12491)
Металлургия (91)
Москвоведение (797)
Музыка (1338)
Муниципальное право (24)
Налоги, налогообложение (214)
Наука и техника (1141)
Начертательная геометрия (3)
Оккультизм и уфология (8)
Остальные рефераты (21697)
Педагогика (7850)
Политология (3801)
Право (682)
Право, юриспруденция (2881)
Предпринимательство (475)
Прикладные науки (1)
Промышленность, производство (7100)
Психология (8694)
психология, педагогика (4121)
Радиоэлектроника (443)
Реклама (952)
Религия и мифология (2967)
Риторика (23)
Сексология (748)
Социология (4876)
Статистика (95)
Страхование (107)
Строительные науки (7)
Строительство (2004)
Схемотехника (15)
Таможенная система (663)
Теория государства и права (240)
Теория организации (39)
Теплотехника (25)
Технология (624)
Товароведение (16)
Транспорт (2652)
Трудовое право (136)
Туризм (90)
Уголовное право и процесс (406)
Управление (95)
Управленческие науки (24)
Физика (3463)
Физкультура и спорт (4482)
Философия (7216)
Финансовые науки (4592)
Финансы (5386)
Фотография (3)
Химия (2244)
Хозяйственное право (23)
Цифровые устройства (29)
Экологическое право (35)
Экология (4517)
Экономика (20645)
Экономико-математическое моделирование (666)
Экономическая география (119)
Экономическая теория (2573)
Этика (889)
Юриспруденция (288)
Языковедение (148)
Языкознание, филология (1140)

Сочинение: Творчество А.Т. Твардовского

Название: Творчество А.Т. Твардовского
Раздел: Биографии
Тип: сочинение Добавлен 02:08:54 30 мая 2001 Похожие работы
Просмотров: 3717 Комментариев: 11 Оценило: 10 человек Средний балл: 4.1 Оценка: 4     Скачать

Содержание

Вступление

Глава 1 Становление поэта

1.1.Детство поэта

1.2. Первые шаги в литературе

Глава 2 Жизнь - одна, и смерть - одна

2.1 Создание поэмы “Василий Тёркин”

2.2. Вперёд за будущим днём, как за огневым валом

Заключение

Вступление

Имя Александра Трифоновича Твардовского, крупнейшего советского поэта, лауреата Ленинской и Государственных премий, пользуется в нашей стране широкой известностью.

Свобода, юмор, правдивость, удаль, естественность погружения в стихию народной жизни и народной речи покоряли и покоряют читателей Твардовского.

Его стихи входят в сознание читателя с детства: “Страна Муравия”, “Тёркин на том свете”, “Дом у дороги”, “За далью даль”, лирика и др.

Александр Твардовский - одна из самых драматических фигур в литературе и советской действительности середины 20 века, большой национальный поэт.

Глава 1 Становление поэта

1.1.Детство поэта

Через всю свою жизнь Твардовский пронес благодарную память о тех днях, которые называл “началом всех начал”, - о детстве. А было оно далеко не “золотым”.

Отец поэта, Трифон Гордеевич, при всех его достоинствах (о которых будет сказано ниже), был строг до суровости, честолюбив до болезненности, в нем были сильно развиты собственнические замашки, и детям - а впечатлительному и чуткому ко всякой несправедливости Александру в особенности - бывало с ним порой очень нелегко.

И все-таки условия, в которых протекало детство будущего поэта, складывались так, что он мог постигать сущность крестьянской работы и прелесть родной природы впитывать стихи классиков и учиться преодолевать трудности, ценить плоды человеческого труда и развивать в себе любознательность, проникаться непримиримостью к жадности, жестокости, трусости, подлости и лицемерию и давать простор своим безудержным мечтам, настойчиво добиваться цели и вырабатывать в себе еще на пороге юности определенный моральный кодекс - высокий нравственный кодекс советского гражданина и русского поэта.

Предоставим слово самому Твардовскому.

“Родился я в Смоленщине, - пишет он, - в 1910 году, 21 июня, на “хуторе пустоши Столпово”, как назывался в бумагах клочок земли, приобретенный моим отцом Трифоном Гордеевичем Твардовским, через Поземельный крестьянский банк с выплатой в рассрочку. Земля эта - десять с небольшим десятин, вся в мелких болотцах, “Оборках”, как их у нас называли, и вся заросшая лозняком, ельником, берёзкой, - была во всех смыслах незавидна. Но для отца, который был единственным сыном безземельного солдата и многолетним тяжким трудом кузнеца заработал сумму, необходимую для первого взноса в банк, земля эта была дорога до святости.

И нам, детям, он с самого малого возраста внушал любовь и уважение к этой кислой, подзолистой, скупой и недоброй, но нашей земле - нашему “имению”, как он в шутку и не в шутку называл свой хутор... Местность эта была довольно дикая, в стороне от дорог, и отец, замечательный мастер кузнечного дела, вскоре закрыл кузницу, решив жить с земли. Но ему то и дело приходилось обращаться к молотку: арендовать в отходе чужой горн и наковальню, работая исполу.

...Отец был человеком грамотным и даже нач4танным по-деревенски. Книга не являлась редкостью в нашем домашнем обиходе. Целые зимние вечера у нас часто отдавались чтению вслух какой-нибудь книги. Первое мое знакомство с “Полтавой” и “Дубровским” Пушкина, с “Тарасом Бульбой” Гоголя, популярнейшими стихотворениями Лермонтова, Некрасова, А. В. Толстого, Никитина произошло таким именно образом.

Отец и на память знал много стихов". “Бородино”, “Князя Курбского”, чуть ли не всего ершовского “Конька-Горбунка” (“Автобиография”).

Тогда-то, должно быть, и западали в сердце мальчика, еще еле-еле читавшего по складам, неприязнь и отвращение к коронованному палачу Ивану Грозному, к изменнику Мазепе, к самодуру Кириле Петровичу Троекурову. Здесь, вероятно, истоки всем известной жажды справедливости Твардовского, начало его “детской мстительной мечты”. И, может быть, нет ничего ни удивительного, ни случайного в том, что самое первое его стихотворение, сочиненное в таком возрасте, когда автор еще не знал всех букв алфавита, обличало мальчишек-сверстников, разорителей птичьих гнезд.

Большое влияние в детстве на формирование будущего поэта оказало его приобщение к труду, и, прежде всего “учёба” в отцовской кузнице, которая для всей округи была “и клубом, и газетой, и академией наук”. “Эстетику труда”, о которой Твардовский впоследствии говорил на учительском съезде, ему не нужно было постигать специально - она входила в его жизнь сама, когда он “ребенком малым” видел, как под кузнечным молотом отца “рождалось все, чем пашут ниву, корчуют лес и строят дом”. А часы ожидания заказчика заполнялись яростными сопорами людей, жаждавших потолковать с грамотным человеком.

На восемнадцатом году жизни Александр Трифонович Твардовский покинул родное Загорье. К этому времени он уже не раз был в Смоленске, однажды побывал в Москве, лично познакомился с М. В. Исаковским, стал автором нескольких десятков напечатанных стихотворений.

1.2. Первые шаги в литературе

Впервые имя Твардовского увидело свет 15 февраля 1925 года. В газете “Смоленская деревня” была опубликована его заметка “Как происходят перевыборы кооперативов”. 19 июля эта же газета напечатала его первое стихотворение “Новая изба”.

В последующие месяцы появилось еще несколько заметок, корреспонденции, стихов Твардовского в различных газетах Смоленска; а в начале 1926 года, когда поэт специально приехал в этот город, чтобы познакомиться с М. В. Исаковским, он снова публикует свои стихи в газете “Рабочий путь”. Художник И. Фомичев рисует карандашный портрет “селькора Александра Твардовского”, который напечатан на одной газетной странице с его стихами. В апреле 1927 года смоленская газета “Юный товарищ” помещает заметку об Александре Твардовском вместе с подборкой его стихов и фотографией - все это объединено общим заголовком “Творческий путь Александра Твардовского”. А было Александру 17 лет.

По свидетельству Исаковского, “это был стройный юноша с очень голубыми глазами и светло-русыми волосами. Одет был Саша в куртку, сшитую из овчины. Шапку он держал в руках”.

Юноша переселился в Смоленск. Но в редакции “Рабочего пути” никакой штатной должности для Твардовского не нашлось. Предложили писать заметки в хронику, что, естественно, не гарантировало постоянного заработка. Но он согласился, хотя прекрасно понимал, что обрекает себя на полуголодное существование.

Летом 1929 года, когда многие сотрудники “Рабочего пути” ушли в отпуск, Твардовского загрузили работой, посылая его с корреспондентскими заданиями и районы. Прибавились заработки, расширился круг знакомств, в том числе и литературных. Поэт осмелился послать свои стихи в Москву, в редакцию журнала “Октябрь”. И - о счастье! Михаил Светлов напечатал стихи девятнадцатилетнего Твардовского. После этого события смоленские горизонты стали казаться ему слишком узкими, и он устремился в столицу. Но получилось примерно то же самое, что со Смоленском. Меня изредка печатали, кто-то одобрял мои опыты, поддерживая ребяческие надежды, но зарабатывал я ненамного больше, чем в Смоленске, и жил по углам, койкам, слонялся по редакциям, и меня всё заметнее относило куда-то в сторону от прямого и трудного пути настоящей учебы, настоящей жизни. Зимой тридцатого года я вернулся в Смоленск...”, - так с предельным лаконизмом рассказал поэт о своем пребывании в Москве многие годы спустя.

Трудно сказать, как бы складывалась литературная судьба Твардовского, если бы он остался в Москве, что было вовсе не исключено, имей он постоянное и надежное жилье. Но, надо думать, главная причина его возвращения в Смоленск все-таки в ином. У Твардовского возросла требовательность к. Себе как поэту, и он сам стал все чаще испытывать неудовлетворённость своими стихами. Вероятно, он понимал, что пока родной стихией, питавшей его поэзию, была только жизнь села: его быт, природа, коллективизация и все с нею связанное. Но все эта осталось позади. Позднее он писал: “Был период, когда я, уйдя из деревни, одно время был, по существу, оторван от жизни, вращаясь в узколитературной среде”.

В течение первого года обучения в институте он обязался сдать экзамены за среднюю школу по всем предметам и успешно с этим справился. “ Эти годы учебы и работы в Смоленске - писал впоследствии Твардовский, - навсегда отмечены для меня высоким душевным подъемом... Отрываясь от книг и учебы, я ездил в колхозы в качестве корреспондента областных газет, вникал со страстью во все, что составляло собою новый, впервые складывающийся строй сельской жизни, писал статьи, корреспонденции и вел всякие записи, за каждой поездкой отмечая для себя то новое, что открылось мне в сложном процессе становления колхозной жизни” (“Автобиография”).

Начиная с 1929 года Твардовский стал писать по-новому, добиваясь предельной прозаичности стиха. Ему, как он впоследствии рассказывал, хотелось писать “естественно, просто”, и он изгонял “всякий лиризм, проявление чувства”. Поэзия немедля отомстила ему за это. В некоторых стихотворениях (“Яблоки”, “Стихи о всеобуче”) наряду с подлинно поэтическими стали появляться и такие, например, строчки:

И сюда

Ребят больших и малых

Соберётся школьный коллектив.

Впоследствии Твардовский понял, что это ошибочный путь, ибо то, что он ставил превыше всего - сюжетность, повествовательность стиха, конкретность, - выражалось у него на практике, как признал он в 1933 году, “в насыщении стихов прозаизмами, “разговорными интонациями” до того, что они переставали звучать как стихи и все в общем сливалось в серость, безобразность... в дальнейшем эти перегибы доходи подчас до абсолютной антихудожественности”

Долгий и трудный путь поисков пришлось пройти поэту, прежде чем он окончательно разуверился в жизненности полупрозаического стиха. Целое десятилетие бился он, как когда-то Некрасов, над решением мучительной задачи - “найти себя в себе самом”. Как и Некрасов, Твардовский прошел в молодости тернистый путь ученичества, подражания, временных успехов и горьких разочарований вплоть до отвращения к своим собственным писаниям, безрадостного и унизительного хождения по редакциям. Впоследствии он сам высказался об этом: “Некрасов был мне как-то лично близок, я знал его биографию, знал о его голодной юности и т. д. Я мечтал, что и я так же буду голодать, пробиваться, когда уеду со своими стихами из деревни; мечты эти, кстати сказать, впоследствии в достаточной мере осуществились, так как я и голодал, и безночлежничал и вообще мытарился порядочно. Но это между прочим. А я хочу сказать, что этот поэт был мне дорог еще и как личность, он был моим любимым героем”

Глава 2 Жизнь - одна, и смерть - одна

2.1 Создание поэмы “Василий Тёркин”

Первое утро Великой Отечественной войны застало Твардовского в Подмосковье, в деревне Грязи Звенигородского района, в самом начале отпуска. Вечером того же дни он был в Москве, а сутки спустя - направлен в штаб Юго-Западного фронта, где ему предстояло работать во фронтовой газете “Красная Армия”.

Некоторый свет на жизнь поэта во время войны проливают его прозаические очерки “Родина и чужбина~, а также воспоминания Е. Долматовского, В. Мурадяна, Е. Воробьева, 0. Верейского, знавших Твардовского в те годы, В. Лакшина и В. Дементьева, которым впоследствии Александр Трифонович немало рассказывал о своей жизни. Так, В. Лакшину он рассказал, что “в 1941 году под Киевом... едва вышел из окружения. Редакция газеты Юго-Западного фронта, в которой он работал, размещалась в Киеве. Приказано было не покидать город до последнего часа... Армейские части уже отошли за Днепр, а редакция все еще работала... Твардовский спасся чудом: его взял к себе в машину полковой комиссар, и они едва выскочили из смыкавшегося кольца немецкого окружения”. Весной 1942 года он вторично попал в окружение - на этот раз под Каневом, из которого, по словам И. С Маршака, вышел опять-таки “чудом” . В середине 1942 года Твардовский был перемещен с Юго-Западного фронта на Западный, и теперь до самого конца войны его родным домом стала редакция фронтовой газеты “Красноармейская правда”. Стала она родным домом и легендарного Тёркина.

По воспоминаниям художника 0. Верейского, рисовавшего портреты Твардовского и иллюстрировавшего его произведения, “он был удивительно хорош собой. Высокий, широкоплечий, с тонкой талией и узкими бедрами. Держался он прямо, ходил, расправив плечи, мягко ступая, отводя на ходу локти, как это часто делают борцы. Военная форма очень шла ему. Голова его горделиво сидела на стройной шее, мягкие русые волосы, 'зачесанные назад, распадались в стороны, обрамляя высокий лоб, Очень светлые глаза его глядели внимательно и строго. Подвижные брови иногда удивленно приподнимались, иногда хмурились, сходясь к переносью и придавая выражению лица суровость. Но в очертаниях губ и округлых линиях щёк была какая-то женственная мягкость.

В 1940 году, по окончании вооруженного конфликта с Финляндией, имя 7еркина едва ли было известно многим за пределами Ленинграда и Карельского перешейка, да и сами авторы фельетонных куплетов о нем смотрели на свое детище несколько свысока, снисходительно, как на нечто несерьезное. “Мы по справедливости не считали это литературой”, - заметил впоследствии Твардовский. Но если его соавторы по “финскому” “Теркину”, как только кончились бои на перешейке, были уже одержимы иными замыслами, то Твардовский постоянно думал о том, что теперь, в мирное время, он должен написать о минувшей войне что-то крупное и серьезное. Его воображению уже рисовались отдельные эпизоды, из которых сложится путь его героя, но сам герой оставался еще неясным. И вдруг 20 апреля 1940 года (в тот день, когда его приняли в члены ВКП(б)) он записывает.

“Вчера вечером или сегодня утром герой нашелся, и сейчас я вижу, что только он мне и нужен, именно он, Вася Теркин! Он подобен фольклорному образу. Он - дело проверенное. Необходимо только поднять его, поднять незаметно, по существу, а по форме почти то же, что он был на страниц “На страже Родины”. Нет, и по форме, вероятно, будет не то.

А как необходима его веселость, его удачливость, энергия и неунывающая душа для преодоления сурового материала этой войны! И как много он может вобрать в себя из того, чего нужно коснуться! Это будет веселая армейская шутка, но вместе с тем в ней будет и лиризм. Вот когда Вася ползет, раненный, на пункт и дела его плохи, а он не поддается - это все должно быть поистине трогательно...

Вася Теркин из деревни, но уже работал где-то в городе или на новостройке. Весельчак, острослов и балагур, вроде того шофера, что вез меня с М. Голодным из Феодосии в Коктебель.

Теркин - участник освободительного похода в Западную Белоруссию, про который он к месту вспоминает и хорошо рассказывает. Очень умелый и находчивый человек... В нем сочетается самая простодушная уставная дидактика с вольностью и ухарством. В мирное время у него, может, и не обходилось без взысканий, хотя он и тут ловок и подкупающе находчив. В нем - пафос пехоты, войска, самого близкого к земле, к холоду, к огню и смерти.

Соврать он может, но не только не преувеличит своих подвигов, а, наоборот, неизменно представляет их в смешном, случайном, настоящем виде.

Твардовский заметил: “На этой книгой я думал и работал уже давно, находясь еще под непосредственным впечатлением финской войны. Затеялась она вот по каким ближайшим мотивам, как бы ни показались они странными и примитивными товарищам. Известно, какой успех имеют во фронтовой, армейской и вообще в печати так называемые фельетонные герои: Вася Теркин, Иван Гвоздев, Гриша Танкин. Я понимал, что это писалось и пишется довольно скверно. Это фельетон со сквозным героем, идущим из номера в номер, и главная его сущность - в такой уставной, очень обязательной дидактике: насчет поведения в разведке, обращения с оружием и т.д., но, как видно, так велика потребность полюбить какого-то своего, народного армейского героя, который был бы олицетворением и удачливости, и веселости, и жизнерадостности, так огромна эта потребность в создании армии, что эти герои пользуются очень большим успехом.

“Рядом с эпическим героем поэмы - Теркиным стоит ее лирический герой... Единство образов поэта и его героя особенно наглядно проявляется в их языке, т.е. в языке и стиле поэмы”.

“Теркин не “лирический герой” в том специальном смысле, в котором часто применяется этот термин, не авторская тень, не переодетый в шинель рядового бойца писатель Твардовский (в таком переодевании не было бы особой заслуги)... Но автор так сблизился с ним и его товарищами, так вошел в их воинскую судьбу... что может с абсолютной подлинностью и совершенной внутренней свободой выражать их мысли и чувства”.

“Есть в “Книге про бойца”, кроме героя-протагониста - Теркина, еще и второй герой. Этот герой - сам автор-поэт... Это не обязательно во всем сам Твардовский; правильнее, как и во всех подобных случаях... говорить о специально созданном по законам искусства, художественно обобщенном образе автора-повествователя, личность, характер которого определенным образом вырисовываются из произведения, сообщены даже некоторые внешнебиографические сведения, совпадающие с реальной биографией А. Твардовского... Тёркин, как было уже сказано, феерически талантлив. Таков же по типу талант Твардовского”.

Говоря об Александре Трифоновиче Твардовском как реальной личности, следует признать, что в некоторых чертах Теркин и его создатель “сходны меж собою”. Подобно Твардовскому, Теркин не любил людей спесивых”, был, как и автор, рассудителен и справедлив, не давал себя в обиду, но вовсе не был задирист; так же, как и его создатель, Теркин “щедрым сердцем наделен”, т.е. повышенной совестливостью (пробыв всего лишь сутки на отдыхе, досрочно возвращается назад, к передовой), которая в конечном счете есть не что иное, как высокое чувство гражданского долга. Автор и не скрывает, что Теркин - его единомышленник

Автор, несмотря на свое постоянное жизнелюбие, нередко, особенно в первые полтора года войны, бывал мрачен, замкнут, обособлен и угрюм. Теркин - балагур, весельчак и жизнелюб, который “курит, ест и пьет со смаком на позиции любой”.

Теркин в зависимости от обстоятельств может быть злым и добрым, веселым и печальным, честолюбивым и простодушным, насмешливым и серьезным, заносчивым и скромным, лукавым и прямым, задумчивым и игривым; может в какие-то мгновения быть и просто по-человечески слабым - “словом, парень сам собой он обыкновенный”. Но те качества, которые необходимы воину, - упорство, бесстрашие, выносливость, ловкость, мужество, быстрота реакции, а также глубоко осознанная и прочувствованная любовь к родной стране и все растущая ненависть к врагу - развиты в нем заметно сильнее, чем в некоем, если позволительно так выразиться, “среднем” бойце, - это-то и дает автору право сказать о нем: “герой героем”. Участник трех войн, известный военачальник генерал армии А. В. Горбатов сказал о Теркине: “В его дисциплине есть свобода, инициатива, он смело принимает свои решения”.

Да, в 1940 году автор мыслил Теркина человеком, в котором “сочетается самая простодушная уставная дидактика с вольностью и ухарством”. Но в “Книге про бойца” если и есть дидактика, то ее уж никак не назовешь уставной - скорее, это своеобразные “политбеседы”, как, например, в главах “О потере” и “Бой в болоте”. Обе они - чистейший экспромт, оба раза повод был один: кто-то из бойцов начинал унывать. “Без кисета, как без рук”, - сокрушался бедолага, потерявший кисет. “Согласись, Василий Теркин, хуже нет уже беды?” - жалобно промолвил новичок, третьи сутки лежавший голодным в сырой торфяной траншее. Теркин, который с первых дней войны повторял одну “политбеседу”: “Не унывай!”, в обоих случаях, счел нужным немедленно ободрить приунывших товарищей.

Тёркин всегда решителен, в любых ситуациях, и упускать то, что заслужил, не склонен, хотя человек он крайне непритязательный.

“Склад и лад души и тела, ума и сердца, труда и веселья, подвига и повседневной жизни создают особое обаяние, духовную привлекательность, делают его примером простой и вместе с тем высшей нормальности человека”, - пишет о Теркине А. Македонов.

Присмотримся к .поведению Теркина в главе “Поединок”.

Вначале Теркин довольно хладнокровен, деловито думает о том, как бы ему уберечь от удара зубы, как удобнее ударить самому, - у него примерно такое состояние, как если бы он дрался с парнем из соседней деревни. Но, сойдясь нос к носу с немцем, Теркин уловил чесночный запах, густо валивший у него изо рта.

Все ближе, ближе его родина... Не довелось Теркину самому выбивать немцев из родного села, там наступало другое соединение, под командой другого генерала, но Теркин вместе со своими однополчанами форсировал Днепр - и вот он уже на правом берегу, Вокруг - веселый гомон, шутки, смех...

Так кончается глава “На Днепре”, и сразу же вслед за ней идет глава “Про солдата-сироту”. В ней ни единого раза не упомянута фамилия Теркина, и сразу непонятно, о нем или не о нем идет речь.

Земляк автора воевал под Борками, “бодрый дух всегда берег”; “битый, тертый, жженый, раной меченный двойной” - все это с полным основанием можно отнести к Теркину.

Теркин прошел трудный путь - не только по дорогам войны, но и внутренний путь развития. Беззаботный с виду весельчак, балагур и остряк в первых главах, к концу войны он уже умудрен громадным житейским и военным опытом, от которого вовсе не растерял своего природного оптимизма, но познал истинную цену многого.

О типичности Теркина писали десятки людей, делая из строк “парень в этом роде в каждой роте есть всегда, да и в каждом взводе” вывод, что это образ собирательный, обобщенный, что в нем не следует искать каких-то индивидуальных качеств, настолько все типично для советского солдата. И поскольку “был рассеян он частично и частично истреблен”, значит, это вообще не личность, а некий символ всей Советской Армии.

Но ловкий, смекалистый, бесстрашный, свойский, острый на язык парень - это еще не Василий Теркин. Сам Теркин, как и всякий подлинно художественный образ, неповторим именно потому, что ярко индивидуален. Вспомним главу “Теркин - Теркин”. Иван Теркин, подобно Василию, имеет боевые награды, лихо играет на гармони, за словом в карман не лезет, но по характеру совсем иной человек. У него незаметно той душевной тонкости, деликатности, того “умного сердца”, которым так щедро наделен Василий. Он любит быть на виду, ловить на себе восхищенные взгляды бойцов. Услыхав чей-то полуриторический вопрос: “Где-то наш Василий Теркин?”, Иван не замедлил откликнуться: “Это кто там про меня?”

Теркин - личность чрезвычайно многогранная, вместившая в себя “множество разных и разнообразных людей в одном человеке - от непритязательного деревенско-солдатского балагура до всемирно-исторического героя, - и вместе с тем один человек, удивительно цельный, бесспорный герой и друг”. Он вовсе не старается быть в центре внимания, но так уж само собой получается, что ему “смотрят в рот, словно ловят жадно”. Иногда его подолгу слушают, не перебивая (“Перед боем, “Про солдата-сироту”), чаще прерывают вопросительными или иными репликами, и тогда читатель настолько явственно слышит этот непринужденный солдатский разговор, это многоголосье, как будто видит каждого отдельного бойца въявь, словно на известной картине Ю. Непринцева. С особой силой ощущается это многоголосье тогда, когда Теркин сам в разговоре не участвует, но говорят про него или при нем.

“Подвиг мой”... эти слова могут показаться не совсем скромными. Но Твардовский не обманывается, ибо создание “Книги про бойца” - действительно подвиг. Ее создатель жил не в башне из слоновой кости, он был окружен людьми, с упоением читавшими главу за главой его книгу, получал несметное количество писем от самых разных людей, в которых, как правило, содержалась высокая оценка его детища.

Долгие годы спустя, вскоре после опубликования “Теркина на том свете”, Твардовского пытались упрекнуть в заносчивости и отыскивали ее истоки еще в заключительной главе “Книги про бойца”, в словах: “Что ей будущая слава? Что ей критик, умник тот, что читает без улыбки, ищет, нет ли где ошибки, горе, если не' найдет?” Но подобное отношение к определенной категории критиков вовсе не означало, что поэт - “занесся”, “задурил, кичась талантом”, и уж тем более не давало повода думать, что он “не дорожит любовью народной”.

Будучи от природы чужд всякого тщеславия, Твардовский действительно довольно безразлично относился к тому, сколько в будущем посвятят его книге статей, исследований, диссертаций или даже читательских конференций. Но для него было очень важно, чтобы его книга, уже доставившая столько радости “на войне живущим людям”, продолжала и после войны жить в народном сознании, чтоб толковали о ней не одни ученые с высоких трибун в многолюдных залах.

А где-то в 1944 году во мне твердо созрело ощущение, что “Василий Теркин” - это лучшее из всего написанного о войне на войне. И что написать так, как написано это, никому из нас не дано”.

Понимал общественную важность своей работы над “Теркиным” и сам Твардовский. Ведь для него “Книга про бойца” была самым серьезным личным вкладом в общее дело - в Победу над смертельной опасностью фашизма: “Каково бы ни было ее собственно литературное значение, для меня она была истинным счастьем. Она мне дала ощущение законности места художника в великой борьбе народа, ощущение очевидной полезности моего труда, чувство полной свободы обращения со стихом и словом в естественно сложившейся непринужденной форме изложения. “Теркин” был для меня во взаимоотношениях писателя со своим читателем моей лирикой, моей публицистикой, песней и поучением, анекдотом и присказкой, разговором по душам и репликой к случаю...

Сам автор, к счастью, собственны ли глазами войну “с той стороны” не видел - его миновала чаша сия. Однако немалую роль во всем том, что толкнуло Твардовского писать “Дом у дороги” играли и обстоятельства сугубо личные: его родная Смоленщина более двух лет мучилась в плену там жили его родители И сестры, - и чего только он за это время о них не передумал! Правда, ему, можно сказать, повезло: Смоленскую область в 1943 году освобождали войска Западного фронта, с которым уже давно была связана его армейская судьба, и он в первые же дни после освобождения от оккупантов смог увидеть свои родные места. “Родное Загорье. Только немногим жителям здесь удалось избежать расстрела или сожжения. Местность так одичала и так непривычно выглядит, что я не узнал даже пепелище отцовского дома”.

2.2. Вперёд за будущим днём, как за огневым валом

Всю свою жизнь А. Т. Твардовский, как на боевом посту, - в самой гуще событий, литературных и иных страстей. Не щадя жизни, отстаивает “правду партии”, которой он верен “всегда во всем”. Перечитывая стихи, статьи и письма хотя бы одного лишь последнего десятилетия его жизни, диву даешься, когда успевал этот пожилой уже человек столько писать, ездить по стране и за рубеж и отдавать уйму времени редактированию “Нового мира”. Поистине “жизнь его не обделила” ни талантом, ни энергией. Почти до 60 лет он сохранил не только душевную молодость, но и свойственную молодости беспечность по отношению к своему здоровью. Всегда стремился сам все увидеть, прочитать, осознать, отстоять.

Это дало основания генералу армии А. В. Горбатову, хорошо знавшему истинную цену людям, написать в своих воспоминаниях о Твардовском, что он считает его “...самым настоящим героем... Как коммунист, как человек, как поэт он брал все на себя и бесстрашно отвечал за свои честные партийные взгляды

Истинным отдыхом и наслаждением для Твардовского было на неделю-другую забраться в какую-нибудь глухомань, побыть в таких деревнях, где во многом еще сохранились старинные обычаи. Его постоянно тянуло в лес, в самую дремучую глушь, и, как свидетельствует О. Верейский, “он шел по лесу как хозяин, угадывая по своим тайным приметам грибные места, ругался, увидев следы варварской порубки. Брошенные в лесу обертки, куски газет, всякий пикниковый мусор возмущали его, и он никогда не шел дальше, пока не вытащит спички, не разожжет костерок и не спалит весь собранный им мусор”.

Отстаивая советскую литературу от проникновения в нее бездарных и претенциозных авторов, Твардовский даже при самых резких и беспощадных отказах старался сделать это так, чтобы не обидеть и не унизить человека. “Но, - заметил он в одном из писем, - как бы я ни старался выбрать слова, которые были бы менее обидны для Вас, суть остается та же”.

Цельная личность поэта, мудрого и граждански зрелого, беспощадного к себе, гневного и неукротимого, нежного и усталого, встает за каждым маленьким шедевром поздней его лирики. Для любителей “поверять алгеброй гармонию” она представит немалые затруднения: столько написано им за последние годы стихотворений, не укладывающихся ни на одну и привычных полочек. Где у него грань между лирикой философской и гражданской, пейзажной и политической? Ее почти, а порой и вовсе нет. Но все стихи последнего десятилетия свидетельство того, что Твардовский-лирик поднялся до сам вершин поэзии.

У Твардовского в последнее десятилетие его жизни были другие дела и заботы. Ему надо было успеть многое: завершить “Теркина на том свете”, и написать новую поэму, и с предельной ясностью изложить свои мысли о том, что стало делом всей его жизни, - о поэзии. Едва ли не самое важное из всех касающихся этой темы стихотворений - “Слово о словах” (1962). Оно продиктовано острой тревогой за судьбу отечественной литературы, призывом бороться за ценность и действенность каждого слова; Сколько рукописей Твардовский-редактор отвергал из-за суесловья и пустословья и сколько других, им подобных, увидело всё-таки свет, пройдя через руки менее взыскательных редакторов! Твардовский имел полное право сказать, обращаясь к земле родной.

Действительно, если поэт, не дожидаясь, когда бы “серьезные причины для речи вызрели в груди”, спешит во что бы то ни стало “откликнуться” на последнее событие, то его слова, “повторяемые всуе, теряют вес, как мухи, мрут”, превращаются в “словеса”, и с вечевых башен вместо призывного набата разносится лишь “дурной трезвон”. Еще хуже, когда автором, особенно уже признанным и прославленным, овладевает “расчет порочный”: он не в состоянии побороть “страсти мелочной успеха”, стремится “славу подкрепить”,

Чтоб не стоять у ней на страже,

Как за жену, спокойным быть.

Написаны эти строки в 1967 году, когда Твардовский с высоты своих неполных 60 лет мог окинуть критическим взглядом все созданное им ранее и с горечью признать, что и сам порой поддавался подобному искушению.

Да, при всем своем мужестве, энергии и воле Твардовский все-таки не был лишен некоторых человеческих слабостей и знал, что “в слабости, в унынье” может порой не устоять против пагубного для поэзии соблазна. Но великое его достоинство в том, что он не страшился признавать свои слабости и беспощадно осуждать себя за них. Именно поэтому он чувствовал свое моральное право указывать другим на их огрехи. В 1959 году он напечатал довольно крупное стихотворение “Московское утро”. Поэт, называя главным редактором всей литературы “великое время”, восклицает:

Ах время, родное,

великое время,

Солгу по расчету -

лупи меня в темя!

А если подчас

отступлюсь ненароком -

Учи меня мудрым

уроком-упреком.

Как неоднократно отмечено критиками, Твардовский первый из поэтов затронул тему ответственности живых перед павшими, той высокой ответственности, без которой жизнь вообще теряет свой смысл, ибо каково человеку переносить все невзгоды бытия, если знать, что потомки никак не оценят сделанное им и его поколением и не только предадут их забвению, но могут даже растоптать все их завоевания, как это, увы, не раз бывало за многовековую историю человечества... Нет, погибающий должен хотя бы за мгновение до смерти увидеть, пусть мысленно, тех, “кто из рук наших знамя подхватил на бегу”, как выразился поэт еще в 1946 году (“Я убит подо Ржевом”). “А иначе даже мертвому - как?”

Проходили годы, война все дальше отодвигалась в прошлое, но боль от ощущения потерь не уходила. Чем краше становилась жизнь, тем все острее чувствовал поэт необходимость напоминать о тех, кто заплатил за это своей кровью. Знаменательные даты и события нередко служили Твардовскому поводом для того, чтобы лишний раз заставить читателя вспомнить о тех, кто погиб, отстаивая будущее своего, народа. В 1957 году страна праздновала сорокалетие Великого Октября. Среди многих произведений, появившихся к юбилею, стихотворение Твардовского “Та кровь, что пролита недаром” стоит особняком. Кровь миллионов, пролитая в “сорокалетний этот срок”, встает перед его взором пламенной зарей,

Стучит в сердца, владеет нами,

Не отпуская ни на час,

Чтоб наших жертв святая память

В пути не покидала нас.

Чтоб нам, внимая славословью,

И в праздник нынешних побед

Не забывать, что этой кровью

Дымится наш вчерашний след.

“Святая” память о погибших постоянно стучит в сердце поэта. И даже полёт Гагарина в космос вызвал у Твардовского особые и довольно неожиданные ассоциации. В февральской книжке “Нового мира” за 1962 год было опубликовано его стихотворение “Космонавту”, суть которого такова: каким бы ты, Гагарин , ни был героем из героев, не забывай о тех ребятах, что погибли в своих “фанерных драндулетах” в 1941 году “под Ельней, Вязьмой и самой Москвой” и знай:

Они горды, они своей причастны

Особой славе, добытой в бою,

И той одной, суровой и безгласной,

Не променяли б на твою.

Разумеется у поэта и в мыслях не было как-то принизить этими словами подвиг “разведчика мирозданья” - наоборот, ставя его рядом с теми, кто ценой своей жизни спас родную страну от фашизма, автор оказывает ему величайшую честь:

...кровь одна, и вы - родные братья,

И не в долгу у старших младший брат.

Тех, фронтовиков, и погибших, и уцелевших, было великое множество; имена большинства из них известны лишь узкому кругу однополчан и родных.

Празднуя день победы, нельзя забывать, “во что нам стала та страда”, забывать, “каких и скольких сыновей недосчитались мы, рыдая под гром победных батарей”. Твардовский именно в тот самый вечер думал и писал о погибших:

Сколько их на свете нету,

Что прочли тебя, поэт...

За годы, прошедшие с окончания войны, ушли в небытие многие люди. В их числе и те, кто так или иначе был близок поэту и уносил с собой частичку его жизни, а среди всех этих потерь не самая ли горькая - смерть собственной матери?

“Мать моя, Мария Митрофановна, была всегда очень впечатлительна и чутка, даже не без сентиментальности, ко многому, что находилось вне практических, житейских интересов крестьянского двора, хлопот и забот хозяйки в большой многодетной семье. Ее до слёз трогал звук пастушьей трубы где-нибудь вдалеке за нашими хуторскими кустами и болотцами или отголосок песни с далёких деревенских полей, или, например, запах первого молодого сена, вид какого-нибудь одинокого деревца и т. п.

Так ещё при жизни матери писал о неё Александр Трифонович в “Автобиографии”.

В 1965 году он проводил её в последний путь. В этом же создан цикл “Памяти матери”. Состоит он из четырёх стихотворений, различных и по объёму, и по ритму. Первое и третье могли бы быть посвящены великому множеству матерей: вечная материнская забота и молодая сыновняя устремлённость вперёд, в неясное, многообещающее будущее; юноша жаждет поскорее вкусить самостоятельности, и как бы он ни был привязан к матери, его ответное чувство по силе никогда не сравнится с материнским. Прощание начинается,

Когда нам платочки, носочки

Уложат их добрые руки,

А мы, опасаясь отсрочки,

К назначенной рвёмся разлуке.

Это строки из первого стихотворения.

В третьем - описание похорон. Первые восемь строк - о неспешной работе садовников, сажающих молодые яблоньки, затем - сразу резкий контраст:

Но как могильщики - рывком -

Давай, давай без передышки, -

Едва свалился первый ком,

И вот уже не слышно крышки.

Такие же лопаты; такие же, у садовников, у могильщиков мозолистые руки и грубые кирзовые сапоги; но у свежей могилы самого дорогого человека некстати вспомнились осиротевшему сыну заботливые садовники, всеми своими повадками настолько схожие с любимой матерью, родившей и выпестовавшей семерых детей, что стало просто невыносимо ждать конца погребения:

Ведь ты им сам готов помочь,

Чтоб только все - ещё короче.

Это нетерпеливое чувство хорошо знакомо каждому, кому приходилось хоронить близких людей, - даже и без всяких ассоциаций с садовниками.

Трудно сказать, кто из родителей повлиял на поэта в большей, кто в меньшей степени, но, очевидно, мать он любил сильнее. Посвящённые её памяти стихи писались, видимо, в очень угнетённом состоянии духа. Тяжело было ему писать этот рэквием, но ещё тяжелее - держать боль в себе. Вылившись в слова, эта боль обрела форму не просто стихотворных строк - высокой поэзии. Эти стихи стали литературным фактом.

До последних дней ненавидел он “всяческую мертвечину”, которую с убийственным сарказмом выставил на всеобщий позор ещё в “Тёркине на том свете” (1963).

В Москве, на проспекте Мира, недалеко от ВДНХ, - школа №279 имени А. Т. Твардовского. О ней в своё время рассказал читателям журнал “Юность”. На стенде, посвящённом поэту, среди других цитат из его произведений помещена и такая:

За свои слова в ответе

Я недаром на посту -

Мёртвый дух на этом свете

Различаю за версту.

Слова эти взяты из сказки “Тёркин на том свете”. И совершенно прав был К. Симонов, утверждавший, что “возвращение Тёркина к жизни в “Тёркине на том свете” означало неизменность взгляда Твардовского и непобедимость народа, на его способность справиться не только с таким величайшим испытанием, как война, но и с такой труднопоправимой бедой, как бюрократизм”. Читатели уловили это безошибочно. Для них Тёркин, попавший на “тот свет”, вовсе не был антиподом фронтовому Тёркину, и автор вскоре почувствовал это по многочисленным читательским письмам. Завершая эту поэму, он сказал:

Я в свою ходил атаку,

Мысль одна владела мной:

Слажу с этой, так со всякой

Сказкой слажу я иной.

Значит, именно эта “сказка” потребовала от него предельного напряжения сил - ей было отдано девять лет жизни (1954 - 1963). Именно здесь он испытал себя как сатирик, и стало ясно, что сатирик он сильнейший, беспощадный и совершенно своеобразный, умеющий даже сатиру сочетать с лирикой ( строки о военном и особом отделах, о награде и о Москве, о гибели друга, об обратной дороге Тёркина).

Опубликование и завершение “Тёркина на том свете” придало Твардовскому новые силы. Свидетельство тому - вся его последующая лирика, о которой К. Симонов, ведший совместно с М. Ульяновым документальный фильм о Твардовском, сказал: “Казалось, в своей поэме “За далью - даль” Твардовский поднялся на такую вершину поэзии, что выше подняться уже невозможно. А он - сумел. И эта последняя, высочайшая его вершина - его лирика последних лет”.

Самое последнее стихотворение Твардовского из опубликованных при жизни - “К обидам горьким собственной персоны” - датировано 1968 годом. Это не значит, что больше он уже вообще не написал ни строки, хотя, по свидетельству А. Кондратовича, “писал с каждым годом все мучительнее и труднее”. В одном из самых последних, написанном уже на шестидесятом году жизни и опубликованном посмертно, Твардовский спокойно прощался с жизнью:

Что нужно, чтобы жить с умом ?

Понять свою планиду:

Найти себя в себе самом

И не терять из виду.

И труд свой пристально любя, -

Он всех основ основа, -

Сурово спрашивать с себя,

С других не столь сурово.

Хоть про сейчас, хоть про запас,

Но делать так работу,

Чтоб жить да жить,

Но каждый час

Готовым быть к отлёту.

И не терзаться - ах да ох -

Что, близкий или дальний, -

Он всё равно тебя врасплох

Застигнет, час летальный.

Аминь! Спокойно ставь печать,

Той вопреки оглядке:

Уж если в ней одной печаль, -

Так, значит, всё в порядке.

Наверное, не одни только поэты, но все, кто стремиться быть настоящими людьми, будут правы, сделав это завещание великого советского поэта своим жизненным девизом.

Заключение

Твардовскому оставалось прожить еще около двух лет. Он еще не покинул своего кабинета в редакции “Нового мира” и еще не знал, что организм его разъедает злокачественная опухоль. Он чувствовал себя не только “в здравом уме и твердой памяти”, но и при исполнении служебных обязанностей”...

В последние десять - пятнадцать лет своей жизни Твардовский был для множества своих собратьев по перу своеобразным духовным отцом благодаря своему исключительному таланту, а главным образом, благодаря известному всем чувству высокой личной ответственности за судьбы литературы, да и не только ее. “Он был нашей поэтической совестью” - так предельно точно определит нравственное значение Твардовского Кайсын Кулиев.

Лет за пятнадцать до смерти Твардовский писал, что жизнь его “не обделила... и столько в сердце поместила, что диву даться до поры - какие жесткие под силу ему ознобы и жары”.

До поры... Но вот пора настала. Сам поэт держался мужественно, верил, что выздоровеет.

Между тем самые близкие ему люди еще за год до его кончины знали, что надеяться не на что.

Теперь, когда прошло немало времени, и когда многие близко знавшие его люди опубликовали свои воспоминания о нем, составляющие в общей сложности более пятисот страниц, можно, сопоставив их, попытаться сделать некоторые обобщения и выводы: кто же он был?

Вчитываемся снова в наиболее характерные строки воспоминаний - что вырисовывается из них?

Выросший в крестьянской “босоте и наготе”, он с годами постепенно закалил свой характер.

Суровый реалист, научившийся, как завещал это Ленин, ничего не принимать на веру, он терпеть не мог людей чрезмерного практицизма: вчерашние выпускники вузов, самодовольно кичащиеся своей “ходовой” специальностью, которая обеспечивала в любом крупном городе солидный “кусок хлеба”, вызывали у него чувство недоумения: для него это были люди, преждевременно духовно постаревшие. Вместе с тем ранняя самостоятельность, расторопность и деловитость какого-нибудь мальчишки приводили его в восторг.

И не удивительно, ибо ему самому были чрезвычайно свойственны независимость, самостоятельность, твердость и сила воли. Слава не могла вскружить ему голову, он умел легко отстранить ее - а это ли не признак силы воли?

Даже те, кто с ним часто спорил, отмечали его глубоко продуманную справедливость. Всем бросалась в глаза неизменная душевная доброта Твардовского, стремление действенно помочь ближнему.

Обладая натурой на редкость цельной, он оставался всегда самим собой - и в творчестве, и в повседневном быту.

Трудно оценить в полной мере все созданное Твардовским-поэтом, прозаиком, литературным критиком, публицистом, редактором. Слишком много создано им за 46 лет творческой деятельности. И все-таки, оценивая то, что вошло в его прижизненное пятитомное издание, в посмертно изданные сборники и в опубликованные книги шеститомника, можно в общих чертах подвести итог его деятельности.

В Твардовском заключалось “три дара, из которых складывается истинное поэтическое дарование: дар сочувствия, дар понимания, дар выражения” - так метко определил его талант В. Александров. Еще более определенную оценку его художнической индивидуальности дал П. Выходцев: “Твардовский без назойливо трескучих деклараций, логикой развития художественных образов воспроизводит главные признаки нашего времени, политическое, историческое и философское содержание дел и свершений народа”. И в самом деле, социальное в творчестве поэта неотделимо от эстетического.

Твардовский постоянно находился на самом переднем крае, постоянно обращался в своем творчестве к самым насущным проблемам современности, ставил их со всей остротой и принципиальностью, т. е. был всегда верным и надежным помощником партии, Вот почему интерес и признательно и широкой читательской массы сопутствовали ему неизменно.

Не все грани таланта Твардовского одинаково изучены.

Твардовский-прозаик пока еще далеко не оценен по заслугам - главным образом потому, что заслонен Твардовским-поэтом. Но та же “естественность без примитивности и серьезность без нарочитого глубокомыслия” свойственны и прозе Твардовского, начиная с “Дневника председателя колхоза” и кончая “Заметками с Ангары”

Твардовский-критик еще ждет своего исследователя. Но любому даже при беглом знакомстве с его заметками и статьями о литературе не может не броситься в глаза, насколько обширен его литературный кругозор, насколько непринужденно сближает он в одной статье, скажем, Маршака и Гете, насколько глубоко и тонко судит о творчестве таких, казалось бы, чуждых ему поэтов, как Ахматова или Мандельштам. Три крупные статьи - о Бунине, Исаковском и Маршаке - свидетельствуют о том свойстве автора, которое музыканты именуют абсолютным слухом. Но при всем пристрастии к тому или иному писателю Твардовский судит о каждом принципиально, отнюдь не закрывая глаза на отдельные слабости, а иногда - как, например, в статье о Бунине - и на весьма существенные изъяны.

Александр Трифонович Твардовский сочетал в себе талант поэта, темперамент бойца, долг и совесть гражданина. Он был коммунистом и интернационалистом по самой своей натуре, оставаясь во всем русским национальным поэтом. И любому юноше, “решающему делать жизнь с кого”, если даже у него нет никакой склонности к поэзии, можно смело и безошибочно указать на жизнь замечательного советского поэта.

Оценить/Добавить комментарий
Имя
Оценка
Комментарии:
Где скачать еще рефератов? Здесь: letsdoit777.blogspot.com
Евгений21:32:23 18 марта 2016
Кто еще хочет зарабатывать от 9000 рублей в день "Чистых Денег"? Узнайте как: business1777.blogspot.com ! Cпециально для студентов!
11:47:28 24 ноября 2015
Кто еще хочет зарабатывать от 9000 рублей в день "Чистых Денег"? Узнайте как: business1777.blogspot.com ! Cпециально для студентов!
10:55:38 24 ноября 2015
Спасибо большое!!!С помощью этого сочинения я доделала свой реферат!!!Очень мне помогли)))Спасибо еще раз!!
сашенька19:57:15 24 апреля 2010Оценка: 5 - Отлично
Хорошее сочинение. Здесь автор расскрывает все позиции о Твардовском
Саша08:33:05 16 июня 2008Оценка: 4 - Хорошо

Смотреть все комментарии (11)
Работы, похожие на Сочинение: Творчество А.Т. Твардовского

Назад
Меню
Главная
Рефераты
Благодарности
Опрос
Станете ли вы заказывать работу за деньги, если не найдете ее в Интернете?

Да, в любом случае.
Да, но только в случае крайней необходимости.
Возможно, в зависимости от цены.
Нет, напишу его сам.
Нет, забью.



Результаты(150906)
Комментарии (1842)
Copyright © 2005-2016 BestReferat.ru bestreferat@mail.ru       реклама на сайте

Рейтинг@Mail.ru