Банк рефератов содержит более 364 тысяч рефератов, курсовых и дипломных работ, шпаргалок и докладов по различным дисциплинам: истории, психологии, экономике, менеджменту, философии, праву, экологии. А также изложения, сочинения по литературе, отчеты по практике, топики по английскому.
Полнотекстовый поиск
Всего работ:
364150
Теги названий
Разделы
Авиация и космонавтика (304)
Административное право (123)
Арбитражный процесс (23)
Архитектура (113)
Астрология (4)
Астрономия (4814)
Банковское дело (5227)
Безопасность жизнедеятельности (2616)
Биографии (3423)
Биология (4214)
Биология и химия (1518)
Биржевое дело (68)
Ботаника и сельское хоз-во (2836)
Бухгалтерский учет и аудит (8269)
Валютные отношения (50)
Ветеринария (50)
Военная кафедра (762)
ГДЗ (2)
География (5275)
Геодезия (30)
Геология (1222)
Геополитика (43)
Государство и право (20403)
Гражданское право и процесс (465)
Делопроизводство (19)
Деньги и кредит (108)
ЕГЭ (173)
Естествознание (96)
Журналистика (899)
ЗНО (54)
Зоология (34)
Издательское дело и полиграфия (476)
Инвестиции (106)
Иностранный язык (62792)
Информатика (3562)
Информатика, программирование (6444)
Исторические личности (2165)
История (21320)
История техники (766)
Кибернетика (64)
Коммуникации и связь (3145)
Компьютерные науки (60)
Косметология (17)
Краеведение и этнография (588)
Краткое содержание произведений (1000)
Криминалистика (106)
Криминология (48)
Криптология (3)
Кулинария (1167)
Культура и искусство (8485)
Культурология (537)
Литература : зарубежная (2044)
Литература и русский язык (11657)
Логика (532)
Логистика (21)
Маркетинг (7985)
Математика (3721)
Медицина, здоровье (10549)
Медицинские науки (88)
Международное публичное право (58)
Международное частное право (36)
Международные отношения (2257)
Менеджмент (12491)
Металлургия (91)
Москвоведение (797)
Музыка (1338)
Муниципальное право (24)
Налоги, налогообложение (214)
Наука и техника (1141)
Начертательная геометрия (3)
Оккультизм и уфология (8)
Остальные рефераты (21697)
Педагогика (7850)
Политология (3801)
Право (682)
Право, юриспруденция (2881)
Предпринимательство (475)
Прикладные науки (1)
Промышленность, производство (7100)
Психология (8694)
психология, педагогика (4121)
Радиоэлектроника (443)
Реклама (952)
Религия и мифология (2967)
Риторика (23)
Сексология (748)
Социология (4876)
Статистика (95)
Страхование (107)
Строительные науки (7)
Строительство (2004)
Схемотехника (15)
Таможенная система (663)
Теория государства и права (240)
Теория организации (39)
Теплотехника (25)
Технология (624)
Товароведение (16)
Транспорт (2652)
Трудовое право (136)
Туризм (90)
Уголовное право и процесс (406)
Управление (95)
Управленческие науки (24)
Физика (3463)
Физкультура и спорт (4482)
Философия (7216)
Финансовые науки (4592)
Финансы (5386)
Фотография (3)
Химия (2244)
Хозяйственное право (23)
Цифровые устройства (29)
Экологическое право (35)
Экология (4517)
Экономика (20645)
Экономико-математическое моделирование (666)
Экономическая география (119)
Экономическая теория (2573)
Этика (889)
Юриспруденция (288)
Языковедение (148)
Языкознание, филология (1140)

Статья: Проблема классификации падежей

Название: Проблема классификации падежей
Раздел: Языкознание, филология
Тип: статья Добавлен 00:37:57 26 августа 2011 Похожие работы
Просмотров: 651 Комментариев: 2 Оценило: 0 человек Средний балл: 0 Оценка: неизвестно     Скачать

Курилович Е.

§ 1

Неправильный анализ предложных оборотов до сих пор является, по нашему мнению, основным препятствием для анализа категории падежа. В последних работах, посвященных падежу (Л. Ельмслева2, Р. Якобсона3, А. В. де Гроота4), предложные обороты либо вообще обходят молчанием, либо рассматривают иначе, чем «синтетические» падежные формы. При установлении общего значения падежей Якобсон расчленяет предложные обороты так: предлог + падежная форма (о винительном см. стр. 248, о родительном — стр. 260— 261, о творительном — стр. 268, о дательном — стр. 272 и о предложном — стр. 274—276), нарушая тем самым морфологическое единство предлога и зависящего от него падежного окончания. Де Гроот, говоря об управлении падежами («доминировании») в оборотах типа extra urbem «вне города» или реr urbem «по городу» (стр. 124) имеет, очевидно, в виду то же членение: предлог (управляющее) + падежная форма (управляемое).

Впрочем, чрезвычайно важно, что такого типа управление совершенно не сравнимо с управлением, например, facere aliquid на facere и aliquid «делать что-либо»; это группа из двух самостоятельных слов, связанных отношением подчинения (facere — определяемое, aliquid — определяющее) Расчленение facere aliquid на facere и aliquid — это правильная дихотомия, а расчленение ехtra urbem «вне города» на ехtra + urbem — это, напротив, дихотомия ошибочная. Существительное urbs не определяет предлог ехtra, который не является самостоятельным словом; с другой стороны, и ехtra не определяет urbs, если термин «определять» употребляется только применительно к синтаксическим связям между самостоятельными словами. Самостоятельное слово urbs определяется предлогом ехtra точно так же и в том же смысле, в каком основа или корень определяются флективным окончанием или словообразующим суффиксом, то есть несамостоятельной («синсемантической») морфемой. Морфема ехtra urbem со своей стороны обуславливает наличие окончания аккузатива (urb-em). Морфологическая структура предложного оборота ехtra urbem такова: самостоятельная («автосемантическая морфема = корень urb-, несамостоятельная (синсемантическая) морфема = предлог ехtra, откуда ехtra urb-; чисто формально имплицирует окончание аккузатива, откуда ехtra urb-em.

Иначе говоря, при первом дихотомическом расчленении оборота ехtra urbem выделяется, с одной стороны, чистый корень (или чистая основа), а с другой — предлог ехtra с зависящим от него окончанием аккузатива. И только при второй дихотомии удается разложить эту последнюю морфему на основную субморфему, несущую значение (предлог), и на дополнительную субморфему (окончание аккузатива). Такая морфологическая структура вполне обычна. Ср., например, в немецком языке множественное число существительных на - еr, предполагающее дополнительную субморфему умлаута (*Wald-er > Wäld-er), или различные индоевропейские образования с первичными суффиксами, часто обуславливающими определенный вокализм корня (*loukos, *luks и т. д.).

Однако особенность случая с предлогом состоит в том, что предлог, хотя и является не самостоятельным словом, а морфемой, в известной степени независим от определяемого существительного. Эта независимость проявляется прежде всего в том, что между предлогом и существительным могут вставляться другие самостоятельные члены синтаксической группы: ad ripam Rhodani «на берег Роны» = ad Rhodani ripam. Эта относительная (ограниченная) свобода предлогов не позволяет считать их рангом выше, чем падежные окончания так называемых синтетических падежей, например др.-инд. инструменталя, аблатива или локатива. С функциональной точки зрения оба средства выражения находятся на одном и том же уровне. Анализируя глагольную систему французского языка, никто не станет проводить границу между «синтетическими» формами презенса, имперфекта, простого прошедшего и «аналитическими» формами перфекта и плюсквамперфекта, отказываясь рассматривать эти формы вместе. Однако «вспомогательность» глаголов avoir и etre является спорной, так как они (особенно первый из них) употребляются и как самостоятельные глаголы. Предлог тоже может употребляться самостоятельно в качестве наречия (например, аvес), что не мешает ему оставаться внутри предложного оборота несамостоятельной морфемой. Известно, что предлоги обычно происходят от наречий или наречных оборотов; превращение в предлог происходит в тот момент, когда наречие или наречный оборот, до сих пор определявшиеся существительным, становятся в результате изменения иерархии его несамостоятельным определяющим. Например, французское а cause de la greve «из-за забастовки» сначала было равно (а cause) → de la greve, где стрелка направлена от определяемого к определяющему, а потом стало (а cause de) → la greve. Несамостоятельная морфема а cause de состоит из основной субморфемы а cause и падежной субморфемы de, что в точности аналогично рассмотренному выше примеру extra urbem. Точно так же разлагается Grасе а «благодаря (чему)» и т. д. Во французском языке единство морфемы а cause de ощущается лучше, чем в латинском единство морфемы extra + аккузатив, так как в последнем случае субморфемы не являются смежными.

Предлоги индоевропейских языков также могли происходить от наречий, сопровождавших падежную форму например *peri (застывший локатив), которое существительное в локативе и т. д.

Графическая самостоятельность предлогов (ad ripam вместо *adripam, несмотря на безударность предлога ad, объясняемую его семантической несамостоятельностью) определяется наличием таких конструкций, как ad Rhodani ripam. Элемент ad, несмотря на его проклитический характер, не пишется вместе, в одно слово с последующим; Rhodani, так как ad непосредственно связан с ripam, в то время как с Rhodani он соотносится лишь косвенно. Если бы предлоги никогда не отделялись от своих существительных другими словами, они составляли бы с существительными графическое единство, подобно предлогам, которые в ряде языков, если невозможны промежуточные элементы, пишутся слитно с предшеств^ существительным. В качестве графической параллели приведем определенный артикль, с одной стороны, во французском, итальянском, испанском, английском, немецком, а с другой — в румынском или в скандинавских языках. Графическая самостоятельность и несамостоятельность второго отражают закономерности порядка слов (или морфем): во французском артикль может отделяться от существительного прилагательным-определением (le bon cure «добрый кюре»), в румынском же это невозможно (omul mort «мертвый человек»).

Кроме раздельного написания предлогов, есть другой, более серьезный аргумент: существование предлогов, управляющих несколькими различными падежными формами (in urbe : in urbem). В самом деле, если в подбных: примерах падежная форма по крайней мере до некоторой степени независима от предлога, то не следует ли считать, что падежное окончание имеет наряду со значением предлога собственное значение? Чтобы ответить на этот вопрос, приведем сначала несколько хорошо известных примеров.

Древнеирландские предлоги air, fo, for, in(d) употребляются то с дативом, то с аккузативом. В немецком предлоги an, auf, hinter, in, neben, unter, uber, vor, zwischen требуют либо датива-локатива, либо аккузатива цели. В польском после предлогов nad, роd, zа употребляется либо инструменталь, указывающий местонахождение, либо аккузатив, обозначающий цель движения; после предлогов nа, рrzу, w то же самое смысловое различие передается альтернацией локатив: аккузатив.

Значение предлога в этих примерах не изменяется, хотя глагол движения сообщает дополнительный оттенок цели, поэтому, например, в латинском in urbem ire оборот in urbe, где падежное окончание аблатива (= е) зависит от in, испытывает семантическое влияние со стороны глагола движения и поэтому изменяется: ire in urbe > ire in urbem. Однако сам оборот in urbe не зависит от окружения и остается при глаголах движения неизменным. В русском между Он прыгает на столе и Он прыгает на стол нет прямого противопоставления, которое позволило бы нам установить независимые значения для на столе и для на стол. В первом примере (на столе) предложная конструкция занимает более периферийную позицию, чем во втором (ср. Он пишет на столе), а во втором примере (на стол) ее позиция более центральная, чем в первом. В развернутом высказывании В комнате он прыгнул на стол аккузатив направления (на столе) занимает более центральную позицию, чем локатив (в комнате). Если сравнить с этим выражение прыгает на столе, то мы увидим, что на столе соответствует по своей периферийной позиции сочетанию в комнате, а не на стол.

Встречаются также предлоги, управляющие несколькими падежными формами, альтернация которых объясняется совсем иначе, чем в вышеприведенных примерах. в литовском предлог uz с генитивом означает «за, позади», а uz + аккузатив означает «для»; здесь перед два различных предлога, и их различное управление синхронической проблемой. Подчеркнем, что в альтернациях типа in urbe : in urbem значение предлога не меняется, поэтому следует искать другое объяснение различия зависящих от предлога падежей. Значеине же uz, напротив, может быть определено только вместе с управляемым падежом.

Мы приходим к выводу, что наличие предлогов, управляющих несколькими падежами, не является доказательством самостоятельности этих падежей. Правильный анализ позволяет нам говорить либо о двух формах, одна из которых семантически связана с глаголом, а другая свободна, либо о таких цельных комплексах предлог + падеж1, и предлог + падеж2, где невозможно выделить падеж1 и падеж2, поскольку здесь не имеет места смысловая идентичность предлогов первого и второго комплексов.

Таким образом, основной аргумент в пользу членения предложных оборотов типа extra + urbem, in + urbem, in + urbe отклоняется окончательно.

Правильное членение таково: extra urb em Отсюда два следствия:

II I II

1) падежная форма не может быть оторвана от предложного оборота; поэтому такую падежную форму нельзя рассматривать наравне со свободными падежными формами или с падежными формами, управляемыми глаголом непосредственно без предлога; 2) предлог не является управляющим падежной формы, а представляет собой субморфему, хотя и основную, сложной морфемы II (состоящей из предлога + падежное окончание). Предлог управляет или, точнее, имплицирует только падежное окончание как таковое, а не падеж (то есть не падежную форму).

В «аналитических» языках предложный оборот - это то же самое, что в «синтетических» языках наречие, производное от существительного. Функциональное различие между «аналитическим» падежом (например, фр. de Pierre a Pierre) и предложным оборотом, очевидно, то же, что и между «синтетическим» падежом и наречием (производным). Так же, как аналитические падежи пополняются за счет предложных оборотов, так и синтетические имеют естественным источником отсубстантивное наречие. Древнеиндийская форма на - tas (типа mukhatah «впереди», буквально «перед лицом»), являющаяся наречием в ведийском языке и в классическом санскрите, в среднеиндийском стала падежной формой (mukhato вместо древнего аблатива mukhat). С другой стороны, многие наречия являются пережитками, представляющими окаменевшие падежи (например, лат. certe «наверняка», русск. кругом), которые отошли от живых падежей в ходе формального обновления парадигмы.

Переход наречие (или предложный оборот) > падежная форма и, наоборот, падежная форма > наречие соответствует расширению или сужению употребления рассматриваемой морфемы (суффикса, предлога, окончания). Наречное образование» даже продуктивное, обычно обладает относительно ограниченной сферой употребления. Так, хотя образование mukhatah является живым1, оно распространяется в древнеиндийском только на небольшое число существительных. Это объясняется конкретным семантическим содержанием самого наречного суффикса, природа которого исключает неограниченное употребление, охватывающее все именные основы. Употребление этого суффикса ограничено определенным числом корней, смысл которых согласуется со значением суффикса. Как только наречие начинает выступать в функции, присущей падежной форме, а именно начинает управляться глаголом, конкретное семантическое значение уступает место синтаксическому, а словообразовательный суффикс становится флективным окончанием. Теперь уже область употребления этой морфемы становится неограниченной: поскольку морфема превратилась в синтаксический показать (там, где падежная форма управляется другим словом) она может соединяться с любой именной основой (или корнем). Наречие как форма словообразования и падеж как форма словоизменения различаются главным образом объемом сфер употребления соответствующих морфем.

1Живым в том смысле, что связь этого образования со словом-основой ощущается говорящими и позволяет строить аналогичные образования.

§2

Ни одну морфологическую или фонологическую проблему, представляющую известную степень сложности, невозможно успешно исследовать, не определив сначала понятие значения или в более общей форме понятие функции. В области морфологии, которой мы сейчас занимаемся, Р. Якобсон (стр. 244, 252—253) различает общее значение («Gesamtbedeutung») и специфические значения («spezifische Bedeutungen»), среди которых имеется основное значение («Наuрtbedeutung»). Это различие, применимое в области семантики, представляется нам неудобным при исследовании переплетения семантических и синтаксических фактов. Как нам кажется, анализ де Гроота (стр. 124-127) представляет собой шаг вперед по сравнению с исследованием Р. Якобсона, хотя мы и не могли бы при все положения выдающегося голландского лингвиста.

В статье «Деривация лексическая и деривация синтаксическая»1 мы пользовались выражениями первичная функция и вторичные функции. Еще раньше мы применяли эти термины в работе «Etudes indo-europeennes» (см., например, стр. 197). В области фонологии это различие помогло нам установить классы согласных и осветить вопрос об индоевропейских полугласных (см. «Contribution a la theorie de la syllabe»). Первичная и вторичная функции определяются соответственно языковой системой и условиями (контекстом). Функция, проявляющаяся в таких специальных условиях, которые можно определить положительным образом, считается вторичной2. В зависимости от того, идет ли речь о семантической или синтаксической функции,

___________

1 См. настоящий сборник, стр. 57.

2 Из того, ято условия являются специальными, не следует, что вторичная функция (например, вторичное значение) является более специальной, чем первичная. Из работ Вундта («associative Verdichtung») известно, что специальные условия могут отнимать у рассматриваемой формы часть семантического содержания, общего с этими условиями. В настоящее время можно было бы говорить о диссимиляции — применительно как к семантическим, так и морфологическим явлениям. Так, после палатальных согласных палатальные гласные могут утрачивать палатализацию (*kriceti > kricati однако, с другой стороны, здесь возможна и ассимиляция велярных гласных (например, норвежское hjarta > шведское hjärta).

эти условия бывают семантического или синтаксического характера. Некоторая определяемая системой функция, называющаяся первичной, может быть модифицирована различными способами и давать различные вторичные функции. Наши термины можно было бы сравнивать с терминами Р. Якобсона, если бы термин функция точно соответствовал термину Bedeutung, что места не имеет. В таком выражении, как manu dextra «правой рукой», еще можно говорить о значении окончания - u в manu, но окончание генитива множественного числа - um в potiri rerum «захватить власть» — это всего лишь показатель синтаксической зависимости («Feldzeichen»).

Как применить понятия первичной и вторичной функции к анализу падежей? Возьмем, например, аккузатив (в индоевропейских языках). При переходных глаголах, где этот падеж обозначает внутренний или внешний объект действия (affectum или effectum), окончание аккузатива не имеет никакой семантической значимости, а является чисто синтаксическим показателем подчиненности имени глаголу. Но, кроме этого, имеются, как случаи особого употребления, аккузатив цели, аккузатив пространственной или временной протяженности, аккузатив цены и т. д. Каждое из этих значений аккузатива присуще сочетаниям с глаголами определенной семантической группы. Так, аккузатив цели возможен только при глаголах, обозначающих движение. Аккузатив длительности (временной протяженности) бывает лишь при глагольных формах, содержащих идею длительности. В славянских языках такой аккузатив употребляется с глаголами несовершенного вида. По-польски, например, можно сказать pisal dwa tygodnie «писал две недели», но нельзя napisal dwa tygodnie «написал две недели» (napisal совершенный вид от pisal). Что же касается переходных глаголов, при которых употребляется аккузатив (прямого дополнения), то их определить с точки зрения семантики не удается. Характерный для них признак — переходность — это признак синтаксического порядка: существительное просто подчиняется глаголу, и окончания аккузатива не содержат какого-либо особого оттенка значения, соответствующего семантическому содержанию глагола.

Поэтому можно говорить о первичной функции аккузатива — в роли прямого дополнения — и о ряде вторичных функций: аккузатив цели (др.-инд. nagaram «идет в город», лат. Romam ire «идти в Рим»), протяженности, цены и т. д. Условия употребления аккузатива во вторичной функции всегда могут быть определены. Условия эти — контекст, но не в каком-то неопределенном смысле: это прежде всего и главным образом семантическое содержание глагола, от которого зависит падежная форма1. Окончание аккузатива как бы приспосабливается к глаголу, проникаясь его специальным значением. Первичную функцию, напротив, так определить не удается. Пользуясь терминологией Бюлера 2, она «обусловлена в системе» (systembedingt) в то время, как вторичные функции «обусловлены в поле» (feldbedingt).

Анализируя семантическое содержание аккузативного окончания в его различных функциях, мы увидим, что в первичной функции, где аккузатив представляет собой чисто синтаксический показатель, оно равно нулю, но во вторичной функции обладает различными смысловыми оттенками. Следовательно, падежная форма аккузатива функционирует как грамматический падеж в лат. occidere hostem «убить врага» и как конкретный падеж в лат. Romam ire «идти в Рим», triginta annos vivere «жить тридцать лет», польск. kostuje jedna setke «стоит одну сотню» и т. д. Конкретный падеж, так же как и грамматический падеж, подчинен глаголу, но его окончание сохраняет собственное семантическое содержание, что придает конкретному падежу наречный характер. Ср., например, вед. divi

____________

1 Мы не принимаем здесь во внимание тот факт, что различные специальные употребления аккузатива определяются также значением соответствующих существительных: аккузатив цели — названиями места, аккузатив временной протяженности — существительными, обозначающими отрезки времени, и т. д.

2 См, К. Bühler. Sprachtheorie, Darstellungsfelder der Sprache, Jena, 1934.

«на небе» и iha «здесь»: и локатив и наречие представляются одинаково независимыми от глагола (в семантическом отношении). Ср. также аблатив mukhat «рот, лицо» и наречие mukhatah «впереди, перед лицом». Ясно, что конкретные падежи ближе к наречию, чем грамматические. Каковы же различия между конкретными падежами и наречиями?

Конкретные падежи также имеют первичные и. вторичные функции. Первичная их функция — наречное употребление; однако от наречий их отличает наличие вторичной функции, которая состоит в том, что падежное окончание, лишенное семантического значения, становится простым синтаксическим показателем. Это происходит в тех случаях, когда конкретный падеж управляется глаголом со специальным значением. Достаточно обратиться к синтаксису любого индоевропейского языка, чтобы убедиться в том, что все конкретные падежи — и инструменталь, и аблатив, и локатив — могут после определенных глаголов становиться грамматическими. Если славянские глаголы со значением «потрясать», «размахивать» требуют инструменталя, а не аккузатива, то это факт управления, которое лишает соответствующие окончания инструменталя их семантического содержания и отождествляет их с точки зрения значения с аккузативным окончанием прямого дополнения. Другими словами, эти окончания становятся, так сказать, комбинаторными вариантами аккузативного окончания прямого дополнения, — вариантами, которые обусловлены семантикой глаголов, управляющих рассматриваемым падежом. Так1, аблатив управляется глаголами, выражающими понятия: 1) «уступать», «удалять», «гнать»; 2) «быть лишенным», «нуждаться», «лишать»; 3) «происходить», «возникать», рождаться»; 4) «делать», «верить»; 5) «освобождать», «спасать», «защипать»; 6) «брать», «получать»; 7) «оставаться позади», « быть удаленным», Значение глагола, сочетаясь со значением существительного, достаточно ясно определяет связь между глаголом и существительным, так что падежное

___________

1См. К. Brugmann, Kurze vergleichende Grammatik der indogermanischen Sprachen, Berlin – Leipzig, 1993, стр. 422 исл.

окончание лишается своего семантического содержания (диссимиляция). Однако первичная функция аблатива не вызывает сомнений: она обозначает исходную точку действия. О первичности этой функции говорит: 1) тот факт, что она не зависит от окружения, тогда как «управляемый» аблатив связан с определенными семантическими группами глаголов; 2) тот факт, что примеры управления, где аблатив становится комбинаторным вариантом аккузатива прямого дополнения, являются вторичными по отношению к примерам, в которых существование аблатива в парадигме оправдывается его самостоятельным значением.

Итак, мы подходим к предварительной дихотомической классификации приглагольных падежей:

1) Грамматический падеж1 (аккузатив прямого дополнения):

а) первичная синтаксическая функция;

б) вторичная наречная функция;

2) конкретные падежи1 (все прочие косвенные прилагательные падежи):

а) первичная наречная функция;

б) вторичная синтаксическая функция.

Подчеркиваем еще раз, что переход от первичной функции к вторичной всегда сопровождается ограничением условий, в которых выступает падежная форма. Во вторичной функции она употребляется только после глаголов, образующих вполне определенные синтаксические группы. Направления перехода первичная функция > вторичная функция у грамматического падежа и у конкретных падежей диаметрально противоположны. Грамматический падеж подвергается адвербиализации, а конкретные падежи - грамматикализации. Степень того и другого непосредственно сказывается на сфере употребления падежного окончания. Чем больше «наречность» употребления падежа, тем

___________

1 Более удачными представляются термины «синтаксический» вместо «грамматический» и «семантический» вместо «конкретный». Но теория падежей уже и так перегружена терминами («падежи внутренней и внешней детерминации», «местные падежи» и т. д., поэтому мы сохраняем привычную терминологию.

меньше число именных основ, с которыми может сочетаться соответствующее падежное окончание. Аккузатив цели возможен только от существительных (собственных и нарицательных), обозначающих место; аккузатив временной протяженности образуется лишь от существительных со значением «отрезок времени» и т. д. Наоборот, когда конкретный падеж вступает в отношение управления и его окончание утрачивает свое семантическое содержание, сфера употребления этого падежа расширяется, то есть число основ, от которых он образуется, увеличивается. Ясно, например, что у абстрактных существительных окончание локатива не может иметь конкретного (местного) значения: это окончание будет прежде всего и главным образом выступать в роли синтаксического показателя.

Основное различие между грамматическим падежом и конкретными падежами состоит не только в различном смысловом содержании соответствующих окончаний, но и в различии синтаксической позиции по отношению к глаголу. Рассмотрим, например, фр. Je reverrai mes collegues a l'ecole «Я вновь увижу своих коллег в школе». Позиция прямого дополнения является по отношению к глаголу более центральной, а позиция локатива — более периферийной. Иначе говоря, локатив a l'ecole определяет группу je reverrai mes collegues, рассматриваемую как относительное единство. Именно потому, что форма аккузатива — это синтаксический показатель связи между прямым дополнением и глаголом, эта связь теснее, чем связь между глаголом и локативом, форма которого имеет самостоятельное конкретное значение без прямой синтаксической функции. Этот локатив подчинен глаголу только благодаря своему наречному значению (напротив, во фр. croire au Saint Esprit «верить в святого духа» локатив имеет синтаксическое значение). Формальная связь между (je) reverrai и mes collegues (более отчетливо выраженная 0 флективных языках) и отсутствие такой связи между (je) reverrai и a l'ecole — вот причина того, что (je) reverrai и mes collegues связаны между собой более тесно, чем группа (je) reverrai mes collegues с локативом a l'ecole. Графически это можно выразить так: (je reverrai mes collegues) a l'ecole.

Из этого примера видно, какое значение имеет для теории падежей различие между центральными и периферийными позициями, проиллюстрированное в связи с противопоставлением in urbe : in urbem. Если грамматический падеж более централен, чем конкретный, то и конкретный падеж, употребленный во вторичной (синтаксической) функции, более централен, чем конкретный падеж в первичной (наречной) функции. Например, в potiri civitate «захватить город силой» (букв. «оружием») первый (управляемый) аблатив civitate более централен, чем второй (свободный) аблатив armis, имеющий инструментальное значение; отсюда (potiri civitate) armis. И, наконец, грамматический падеж, употребленный во вторичной (наречной) функции, периферийнее, чем тот же самый падеж в первичной функции, например Dies circiter XV (iter fecerunt) «Они проделали путь приблизительно за пятнадцать дней». Грамматикализация падежной формы сообщает ей центральное положение среди определяющих глагола; адвербиализация падежа, напротив, отбрасывает его на периферию глагольной группы.

Ясно, что термины центральный и периферийный никак не относятся к порядку слов, который далеко не всегда отражает внутренний порядок слов.

§3

До сих пор мы говорили о падежах так, будто существуют только приглагольные (= определяющие глагол падежи. Однако имеются и другие падежные формы, соответствующие другим синтаксическим функциям.

Существительное может быть в предложении:

1) подлежащим;

2) приложением (определением) к другому существительному, или предикативом;

3) сказуемым;

4) косвенным определением глагола или имени.

В индоевропейских языках случаи 1 и 3 соответствуют номинативу, первичной функцией которого является случай 1, а вторичной — случай 3. В славянских языках в функции сказуемого частично выступает инструменталь, в связи с чем возникает семантическая проблема разграничения номинатива и инструменталя. Существительное в роли приложения ведет себя, по сути дела, как прилагательное: оно согласуется с определяемым существительным в падеже (однако не всегда в роде и числе). Падежные окончания существительного-приложения — это чисто синтаксические показатели его подчинения, которое выражается, однако, не просто самим падежным окончанием, а скорее согласованием этого окончания с падежным окончанием определяемого существительного. Можно было бы говорить о специальном «приложительном» падеже, окончание которого выступает в форме нескольких комбинаторных вариантов, зависящих от падежного окончания определяемого существительного.

Обзор всех возможных синтаксических функций существительного позволяет увидеть, что случай 4 представляет собой специфическую область употребления падежных форм («Punkt der maximalen Kasusunterscheidung», как говорит Р. Якобсон, указ. соч. стр. 259). В качестве определений к глаголу могут употребляться несколько разных косвенных падежей, один рядом с другим; Exercitum mari supero misit «Он послал войска Адриатическим морем»; Dies circiter XV iter fecerunt «Они проделали путь приблизительно за пятнадцать дней» и т. д. Поэтому было бы неправильно пытаться определить отношения между падежами, используя повсеместно признанную и применяемую коммутацию, когда речь идет, например, о семантических отношениях между производящими и производными словами или вообще между формами, принадлежащими к одному и тому же синтаксическому классу. Синтаксическое отношение между château «замок» и châtelet «маленький замок» (или между château ед. ч. и châteaux мн. ч.) позволяет осуществлять анализ посредством подстановки одной формы вместо другой в любую синтаксическую конфигурацию, например Le château brule «Замок горит» : Le châtelet brule «Маленький замок горит»; Le toit du château «крыша замка» : Le toit du châtelet «крыша маленького замка» и т. д. Однако две или несколько падежных форм, определяющих глагол, принадлежат в зависимости от их более центральной или более периферийной позиции к различным синтаксическим классам. Выше мы видели, что Он прыгает на стол не может быть получено из Он прыгает на столе (или наоборот) простой коммутацией на столе > на стол (или наоборот), потому что на стол и на столе занимают разные места внутри глагольной группы. Первое выражение можно представить в виде (прыгает на стол), а второе - в виде (прыгает — ) на столе, где незанятым остается место центрального определяющего, тогда как в (прыгает на стол) не хватает периферийного определяющего. Различие между функциями (значением) производных и семантических категорий вообще, а также между значением падежей и синтаксических категорий вообще — это различие между вертикальными и горизонтальны отношениями, которое можно графически проиллюстрировать следующим образом:

le château brule, le toit du château

le châtelet brule, le toit du châtelet

(Он прыгает на стол) в комнате

(отношение между château и châtelet в одинаковых синтаксических условиях) (отношение между на стол и в комнате, причем в комнате эквивалентно, с синтаксической точки, выражению на столе)

Именно поэтому не следует, определяя синтаксические значения, прибегать к семантическому противопоставлению с нейтральным, позитивным и негативным членами. Хотя попытки дать научно адекватную классификацию падежей весьма ценны, мы не можем принять решения, предложенные Л. Ельмслевом1 и Р. Якобсоном. Встречаются, правда, и вертикальные противопоставления падежей, например аккузатива и генитива-партитива в польском (и в русском): Дай нам

_________

1 Мы убеждены, что Ельмслев вернулся к своим старым позициям: еще в 1938 году, в ходе одной из фонологических дискуссий, он высказал мнение, что «различие классов первично по отношению к диакритической значимости» фонемы. Следовательно, в содержания синтаксические различия первичны по отношению к различиям семантическим и что семантические различия должны устанавливаться только в пределах одного и того же синтаксического класса, то есть между формами, изофункциональными с синтаксической точки зрения.

(donne-nous le pain или un pain) и Дай нам хлеба (donne-nous du pain), но уже из французского перевода видно, что это примеры весьма специального семантического противопоставления, которое основано на более существенном синтаксическом различии (между приглагольным аккузативом и приименным генитивом).

Уничтожение синтаксического различия между этими двумя падежами, употребление генитива на месте аккузатива, порождает особое семантическое значение» которое является вторичным по отношению к основному различию синтаксических классов (приглагольный падеж : приименной падеж). В нашем примере речь идет об оттенках, связанных с употреблением (во французском) артикля, то есть об оттенках, не имеющих синтаксической функции, а затрагивающих скорее семантическое содержание существительного. Аналогичный пример чередование номинатива : инструменталя в роли именного сказуемого в разговорном польском языке. Именно так мы понимаем различие между То est krol «Это — король», Оn est krol «Именно он — король», Оn est krol «Он король». Нам кажется, что правильный метод — определять семантические различия, если они есть, исходя из синтаксических различий, но не наоборот. Тогда семантическое значение формы определяется на основе ее первичной синтаксической функции. Поэтому прежде всего надо определить значение или синтаксический класс, характерный для рассматриваемой падежной формы; уничтожение различия синтаксических классов, приводящее к семантическим различиям, — явление низшего порядка.

§4

Приглагольные падежи — это именные формы с двумя функциями: 1) конкретной, или наречной, и 2) грамматической. Можно представить себе падеж, имеющий только

Грамматическую функцию, то есть такую падежную форму, которая выступала бы только в роли прямого дополнения. Однако форма, имеющая лишь наречное значение (все равно синтетическая или аналитическая, то предложный оборот), относится к наречиям, а не к падежам. Во всяком случае, мы будем различать два класса приглагольных падежей в зависимости от их первичной функции (эта классификация имеет место применительно к древним индоевропейским языкам):

1) грамматический, или синтаксический падеж - аккузатив прямого дополнения;

2) конкретные падежи, первичная функция которого является наречной или семантической (инструменталь, датив, аблатив, локатив).

Можно было бы полагать, что проблема системы падежей сводится, таким образом, к возможности сгруппировать в соответствии с критерием семантического противопоставления конкретные падежи, относящиеся к одному и тому же синтаксическому классу. Однако если они и образуют систему, то только систему наречных значений, поскольку во вторичной функции они становятся комбинаторными вариантами грамматического падежа. С другой стороны, было бы чистой случайностью, если бы эти падежи образовывали систему, а не фрагменты системы. Объясняется это двумя причинами.

Прежде всего мы видим (§ 1), что чем бы наречное значение не выражалось — предложным оборотом или «синтетическим» падежом, —это роли не играет, так как предлог не управляет падежной формой, а является всего лишь синсемантической морфемой, подчиненной существительному. Р. Якобсон сам рассматривает предложный падеж (на столе, в столе и т. д.) вместе с «синтетическими» падежами. Решающую роль играет функция, а не происхождение. Никто не будет отрицать падежный характер древнеиндийского датива только потому, что эта форма содержит постпозитивный элемент - а, который отличает ее от датива местоимений и от датива других индоевропейских языков. Все отыменные наречия и все предложные обороты, которые могут управляться глаголами определенных семантических групп, должны относиться к падежам.

С другой стороны, имеются наречия или предложные конструкции, которые никогда не управляются глаголом. Это и есть истинные наречия. Среди определений к глаголу они занимают периферийное место; с глаголом эти наречия связаны слабо — только по смыслу1. Например, {[(глагол + грамматический падеж) + конкретный падеж] + наречие}. Мы видим, что конкретный падеж занимает здесь промежуточное место: он колеблется между наречием и чисто синтаксической формой. Если мы ограничимся его вторичной — грамматической — функцией, то получим форму, представляющую комбинаторный вариант аккузатива прямого дополнения (этот аккузатив является основным вариантом). Во вторичной функции все конкретные падежи изофункциональны и, следовательно, не образуют семантической системы. Если группировать конкретные падежи по их наречным функциям, мы не можем отвлечься от функций всех прочих наречий: ведь конкретные падежи составляют, так сказать, подгруппу наречий, причем эта подгруппа отличается от остальных наречий наличием вторичной функции. Другими словами, как синтаксический класс конкретные падежи, занимающие промежуточное положение между грамматическим падежом и наречиями, составляют особую группу; но если мы приступаем к их систематизации, что возможно лишь в том случае, если мы прибегнем к их наречному значению, мы не сможем рассматривать их иначе, чем подгруппу категории наречий.

Поэтому попытки систематизировать конкретные падежи какого-либо языка приводят, как мы полагаем, к систематизации продуктивных наречных образований этого языка. Рассматриваемые образования могут быть синтетические или аналитические, но и в том и в другом случае речь идет о наречиях, образованных от существительных, а не от прилагательных (тип !ог1етеп1 «сильно»). Внутри системы этих образований конкретные падежи с их первичными функциями образуют особый сектор, который характеризуется наличием вторичной синтаксической функции.

Ни один из конкретных падежей не является сам по себе более центральным или более периферийным, чем

__________

1Если в языке есть абсолютный падеж (ablativus absolutus в латинском, абсолютный генитив в санскрите и т. д.), то именно он является самым периферийным определением личного глагола.

другой. В предложении II а travaille dans ce bureau quatre semaines «Он проработал в этом бюро четыре недели» более центральной может быть как группа quatre semaines, так и группа dans ce bureau в зависимости от того, что именно желательно подчеркнуть. Более или менее центральная позиция этих определительных групп быть фактом грамматики и становится фактом экспрессии или стиля. В некоторых языках для передачи подобных стилистических оттенков используется порядок слов. Но порядок слов бессилен там, где суть дела в различии грамматических значений, из которых одно синтаксическое, а другое — семантическое. В лат. Gladio hostem occidit «Мечом врага убивает» или Hostem gladio occidit «Врага мечом убивает» аккузатив всегда является более центральным, чем инструменталь, потому что подчинение аккузатива hostem глаголу occidit формально выражено окончанием аккузатива (синтаксическим показателем), тогда как зависимость инструменталя gladio от глагола вытекает только из семантического (наречного) значения окончания инструменталя.

Предложенную здесь систематизацию конкретных падежей вряд ли можно считать удачной заменой существующих систем. Ведь среди производных наречных образований конкретные падежи образуют квазислучайную группу, обусловленную вторичными (грамматическими) функциями, которые существуют у конкретных падежей, но отсутствуют у настоящих наречий. Имеется ли для падежей такая схема классификации, которая отражала бы их сущность и иерархию и одновременно их первичные и вторичные функции? Нам кажется, что мы можем ответить на этот вопрос утвердительно.

Конкретные падежи занимают в системе падежей подчиненное положение. Скелет системы образуют грамматические падежи, представляющие синтаксические функции. Аккузатив, падеж прямого дополнения, противопоставлен двум другим грамматическим падежам, номинативу и приименному генитиву, следующим образом.

Так как пассивная конструкция основана в индоевропейских языках на активной, то есть так как лат. hostis profligatur «враг уничтожается» основано на hostem profligare «уничтожить врага», место номинатива (падеж подлежащего) в системе определяется его противопоставлением аккузативу (падеж прямого дополнения). Функция номинатива первична в hostis profligatur, вторична в таких словосочетаниях с непереходным глаголом, как Hostis incedit «Враг наступает» или в таких именных словосочетаниях, как Hostis atrox erat «Враг был жесток», и третична в словосочетаниях с переходным глаголом, как Hostis obsides necavit «Враг убил заложников».

Из сказанного не следует, будто инструменталь в свою очередь основан на номинативе, как это может показаться, например, при рассмотрении такого противопоставления. Трехчленная пассивная конструкция, включающая наряду с объектом действия (patiens) еще и действующее лицо (agens), отличается от соответствующей активной конструкции только в стилистическом отношении. Лишь двучленная пассивная конструкция имеет грамматическое значение1. Отношение инструменталя к номинативу ничем не отличается от отношения любого другого конкретного падежа к номинативу. В языках с эргативной конструкцией основное соотношение таково: эргатив (активный падеж) абсолютный падеж, что соответствует противопоставлению субъектно- объектная конструкция:субъектная конструкция, которое в свою очередь соответствует индоевропейской категории залога.

Поскольку, с другой стороны, субъектный генитив и объектный генитив основаны на номинативе и аккузативе, то есть группы secessio plebis «уход плебса» и ocissio hostis «убийство врага» происходят соответственно от plebs secedit «плебс уходит» и hostem occidere «убить врага», то можно считать: 1) что эта синтаксическая функция первична для генитива и 2) что генитив основан на номинативе и аккузативе, взятых вместе. Графически это выглядит так:

аккузатив → номинатив

генитив

__________

1Ср. Е. Курилович, Эргативность и стадиальность в языке, см. настоящий сборник, стр. 122.

Стрелки указывают направление от основных форм к производным.

Заметим, что субъектный и объектный генитивы служат основой для всех других приименных употреблений генитива, а именно, для партитивного и посессивного генитива (вторичные функции), которые являются конкретными употреблениями, образующими сравнительно поздний с исторической точки зрения слой (известно, например, что в индоевропейских языках притяжательность выражалась главным образом прилагательным). При этом очень важно, что во всех языках посессивный генитив продолжает основываться на субъектном и объектном генитиве вследствие мотивированного характера этого последнего, поскольку группа имя действия + объектный или субъектный генитив всегда происходит от группы личный глагол + подлежащее или прямое дополнение.

Заметим также, что различные приименные употребления генитива (партитивный, посессивный и т. д. генитивы), то есть употребления, вторичные по отношению к субъектно-объектному генитиву, служат способом косвенного определения существительного другим существительным. Прямое определение состоит в том, что определяющее существительное становится путем согласования приложения к определяемому. Это доказывается различием по смыслу между deus homo «бог-человек» и deus hominis «бог человека», различием между тождеством и отношением.

Тройка грамматических падежей и есть подлинная система индоевропейских падежей. Это основной скелет системы, к которому довольно слабо прикрепляются конкретные падежи; они входят в систему только благодаря вторичной функции в качестве комбинаторных вариантов аккузатива прямого дополнения. По своим же первичным функциям конкретные падежи принадлежат к семантической системе наречных производных (образованных от существительных). Речь идет о четырех падежных формах: инструменталь, датив, аблатив, локатив.

С точки зрения языковой системы конкретные занимают особое положение по отношению к наречиям и к грамматическим падежам. Возникает вопрос, можно ли выделять класс форм, промежуточных между частью речи и флективными формами другой части речи. В качестве довода в пользу этого выделения можно привести следующую параллель: так называемые служебные слова тоже занимают промежуточное положение между двумя классами морфем — автосемантических и синсемантических. В каждом конкретном употреблении выступает та или иная функция, никаких промежуточных положений никогда не бывает, например, Il a un fils «У него есть сын», Il a cede «Он уступил». Однако вся совокупность форм глагола зуо!г не может быть определена без учета обоих значений — автосемантического и синсемантическогр. Это заставляет нас отвести для глагола avour (вместе с глаголом etre и др.) особое место в категории глаголов. Единственно важная вещь — иерархия обеих функций. В связи с этим закономерен вопрос, почему такая падежная форма, как инструменталь или локатив, является существительным, а не наречием, хотя ее первичная функция— наречная. Ответ, следующий: все решается в зависимости от сферы употребления данной морфемы; если наречный суффикс обретает способность присоединяться ко всем существительным (с формальными вариантами или без них), он становится падежным окончанием; если суффикс со значением собирательности обретает способность присоединяться к любой именной основе, он становится окончанием множественного числа.

Что касается датива, то грамматическая традиция объединяет его с падежами, имеющими синтаксическую функцию (номинатив, аккузатив, генитив), поскольку он является падежом косвенного дополнения. Термин «косвенное дополнение» оправдан там, где группа г л а г о л + прямое дополнение управляет косвенным падежом. Обычно это бывает датив, обозначающий лицо, которому адресуется действие (donner a «давать кому- либо», dire a «говорить кому-либо» и т. д.). Хотя в этих конструкциях датив управляется глаголом, он менее нейтрален, то есть имеет более наречный характер, чем аккузатив, поскольку его употребление ограничено существительными, обозначающими лицо. Помимо употреблений в качестве косвенного дополнения или в качестве косвенного управляемого непереходными глаголами, например лат. auxilio «помогаю», servio «служу» (эти употребления являются вторичными функциями датива), датив выступает как конкретный падеж, основное значение которого соответствует значению предложной конструкции «для кого-либо, для чего-либо». Именно этим значением объясняется употребление застывшего датива имен действия в роли инфинитива.

В стороне остается вокатив. Он имеет апеллятивную функцию, отличную от чисто репрезентативной (символической) функции других падежей. Рассматривать вокатив в той же плоскости, что и другие падежные формы, - значит допускать методологический промах, аналогичный смешению экспрессивного употребления междометий с символической функцией других частей речи. Поэтому первая дихотомия, с которой мы начнем классификацию падежей, отделит вокатив от прочих падежей.

В индоевропейских языках, где, с одной стороны, грамматические падежи (номинатив, аккузатив, генитив) и конкретные падежи (инструменталь, датив, аблатив, локатив) образуются одинаково, то есть с помощью окончаний, и где, с другой стороны, конкретные падежи и предложные конструкции выполняют одни и те же наречные функции, различие между обеими группами падежей выражено не столь ярко, примером может служить классический арабский, где грамматические падежи являются «синтетическими» (номинатив - u, аккузатив - a, генитив - i), а конкретные — «аналитическими». Некоторые глаголы управляют предложными оборотами, в силу чего предложные обороты становятся настоящими конкретными падежами с первичной наречной и со вторичной синтаксической функцией (например, bada' a bi «начинать», 'amana bi «верить в», dafa'a'an «защищать» и т. д.).

Поскольку грамматические падежи образуют чисто синтаксическую совокупность, каждый конкретный падеж противопоставляется в силу своего наречного значения всей этой совокупности — точно так же, как производное слово противопоставлено совокупности всей парадигмы (= основе) производящего слова:

аккузатив → номинатив

генитив

инструменталь датив аблатив локатив

Все замечания сведены в таблице, помещенной в § 5,

§5

Теперь нам остается разобраться в различиях между концепциями вышеупомянутых исследователей и нашими положениями.

И Якобсон и де Гроот, первый на материале русского языка, второй — латинского, стараются подтвердить предлагаемый метод на соответствующих примерах. То же стремимся подтвердить и мы своей схемой индоевропейских падежей.

Якобсон (указ, соч., стр. 245) соглашается с Брендалем, который оспаривал синтаксическую природу падежных форм1. Мы же, напротив, полагаем, что шагом вперед в этом плане является метод де Гроота. Он пишет (указ. соч., стр, 122): «Мне кажется, что ситуация в действительности несколько более сложна [чем это полагают Ельмслев и Якобсон]. Падежи могут иметь как синтаксические, так и семантические функции... Поэтому всегда приходится иметь дело с двумя системами функций, более или менее самостоятельными».

Система индоевропейских падежей

I. План обращения („Appellfunktion" по по К. Бюлеру)

Вокатив

II.План представления (Darstellungsfunktion" по К. Бюлеру)

1 См. «Actes du III Congres International des Linguistes», стр. 146.

2 Синтаксические функции приложения, предикатива и именной части сказуемого выражаются не падежными окончаниями, и согласованием окончаний. Поэтому названные функции не представлены в таблице.

А) 1.Падеж подлежащего: номинал

2. Приглагольные падежи1:

а) грамматический падеж: аккузатив (первичная функция: прямое дополнение; вторичная функция: наречная)

б) * конкретные падежи:

инструменталь2

датив

аблатив

локатив

(первичная функция: наречная; вторичная функция: синтаксическая)

Б) Приименные падежи:

а) грамматический падеж: генитив (первичная функция: субъектный или объектный генитив; вторичная функция: партитивный, поссесивный и др. генитивы*)

б) конкретные падежи

__________

1У приглагольных падежей синтаксическая зависимость выражается либо непосредственно — формой окончания, которое является тогда простым синтаксическим показателем (грамматический падеж), либо косвенно — наречным значением, которое падежная форма приобретает благодаря окончанию (конкретные падежи).

2 Употребление конкретных приглагольных падежей в качестве приименных определений, более или менее распространенное в различных языках, основывается на следующем развитии: личный глагол + конкретный падеж → имя действия или отглагольное прилагательное + конкретный падеж → существительное или прилагательное + конкретный падеж.

3 Вторичная функция инструменталя — соперничество с номинативом за роль именного сказуемого (в славянских языках), благодаря чему инструменталь проникает в позицию предикатива (Якобсон, указ, соч., стр. 268).

4 Вторичная функция генитива — это наречное употребление в качестве прямого дополнения, причем генитив семантически противопоставлен аккузативу (примеры в русском — см. Якобсон, указ, соч., стр. 256 и сл.).

другое важное положение де Гроота, тесно связанное с предыдущим, — это различение центральных и периферийных позиций различных приглагольных падежей; «В предложении, содержащем существительные в различных падежах, управляемый аккузатив является первым по отношению к глаголу, управляемый датив — вторым, управляемый аблатив — третьим... (Ille mihi manu propria librum dedit «Он дал мне книгу собственной рукой») (указ, соч., стр. 123 и ел.). Далее (указ, соч., стр. 127) де Гроот признал преимущественно грамматический (синтаксический) характер генитива: «множество «значений* генитива объясняется отсутствием значения».

Наконец, де Гроот правильно подметил общую тенденцию развития (указ, соч., стр. 126): «Вообще говоря, эволюция элементов, подобных падежу, такова: сначала они имеют только семантическую функцию, потом — семантическую и синтаксическую функцию, наконец — исключительно синтаксическую функцию». В наших терминах это выглядит так: наречие (производное от существительного) или предложный оборот > конкретный падеж > грамматический падеж.

У Р. Якобсона (указ, соч., стр. 248) различие между сильноуправляемым и слабоуправляемым аккузативом (starkregierter und schwachregierter Akkusativus) не определено формальным образом, А ведь это различие между синтаксическим и в то же время центральным, с одной стороны, и семантическим и в то же время периферийным — с другой. Мы не можем также согласиться с Якобсоном, когда на стр. 249 он говорит об аккузативе и номинативе как о маркированном и немаркированном членах семантического противопоставления, в то время как там имеет место противопоставление синтаксического характера.

На стр. 252 Якобсон пишет: «Вопрос об основных значениях падежей принадлежит учению о слове, а вопрос о частных значениях падежей — учению о словосочетании; основное значение падежа независимо от его окружения, в то время как его отдельное (-ые) значение (-я) являе(ю)тся, так сказать, комбинаторными вариантами основного значения».

Однако есть семантический контекст и синтаксический контекст, между которыми существует значительное различие. Когда конкретный падеж, выступая в роли приглагольного определения, становится наречием, сказывается воздействие синтаксического контекста. Напротив, в таком выражении, как tete de fer (букв. «железная голова»), действует семантический контекст, поскольку перемена значения у (de) fer «железный» обусловлена не тем, что это сочетание употреблено в роли определяющего, а только специфическим значением tete «голова».

Ряд различий, установленных Р. Якобсоном (указ. соч., стр. 258, 264), относятся к области стиля и поэтому являются вторичными, подчиненными грамматическим фактам.

Самые слабые места различных трудов — неудачный анализ предложных оборотов, отсутствие отчетливого различения первичной и вторичной функции (в смысле, определенном в § 2), наконец, отсутствие формального обоснования предлагаемых схем.

Что же касается двух последних авторов (Р. Якобсон, указ, соч., стр. 233: де Гроот, указ, соч., стр. 127), то из предшествующего положения ясно, что точка зрения де Гроота гораздо ближе к нашей, чем Р. Якобсона. Де Гроот различает внутри группы «падежи с синтаксической функцией» две подгруппы: «падежи без семантической функции» (грамматические падежи) и «падежи с семантической функцией» (конкретные падежи). Синтаксическая функция конкретных падежей вытекает из их семантического (наречного) содержания, в то время как грамматические падежи с самого начала имеют первичную синтаксическую функцию. Функции обоих видов, семантические и синтаксические, присущи плану представления (символизации), который противопоставлен плану обращения (вокатив).

Кроме того, как кажется, формула «номинатив — не определяющее, аккузатив и генитив — определяющее) не отражает подлинных взаимоотношений между грамматическими падежами. Критерии противопоставления не следует выбирать произвольно; они должны быть формальны, то есть диктоваться самим языком. Язык же представляет, с одной стороны, альтернацию аккузатива (прямого дополнения) и номинатива в зависимости от залога (hostem profligare «уничтожать врага», hostis profligatur «враг уничтожается»), с другой стороны — альтернацию номинатива и аккузатива (прямого дополнения) с субъектным и объектным генитивом, в зависимости от отглагольного словообразования (plebs secedit «плебс уходит» : secessio plebis «уход плебса», hostem occisio «убить врага» : occisio hostis «убийство врага»). Относительные операции указывают нам направление зависимостей и одновременно — соответствующие дихотомии. Аккузатив и номинатив вместе служат основанием для генитива, причем сам номинатив основан на аккузативе.

Наконец, подразделение отношение без локализации : отношение места, которое де Гроот ввел для конкретных падежей, является нерелевантным, поскольку эти падежи, как мы видели, связаны с системой только своей вторичной (синтаксической) функцией. По своей первичной функции они принадлежат к семантической системе наречий.

Оценить/Добавить комментарий
Имя
Оценка
Комментарии:
Где скачать еще рефератов? Здесь: letsdoit777.blogspot.com
Евгений08:05:12 19 марта 2016
Кто еще хочет зарабатывать от 9000 рублей в день "Чистых Денег"? Узнайте как: business1777.blogspot.com ! Cпециально для студентов!
11:03:40 29 ноября 2015

Работы, похожие на Статья: Проблема классификации падежей

Назад
Меню
Главная
Рефераты
Благодарности
Опрос
Станете ли вы заказывать работу за деньги, если не найдете ее в Интернете?

Да, в любом случае.
Да, но только в случае крайней необходимости.
Возможно, в зависимости от цены.
Нет, напишу его сам.
Нет, забью.



Результаты(150913)
Комментарии (1842)
Copyright © 2005-2016 BestReferat.ru bestreferat@mail.ru       реклама на сайте

Рейтинг@Mail.ru