Банк рефератов содержит более 364 тысяч рефератов, курсовых и дипломных работ, шпаргалок и докладов по различным дисциплинам: истории, психологии, экономике, менеджменту, философии, праву, экологии. А также изложения, сочинения по литературе, отчеты по практике, топики по английскому.
Полнотекстовый поиск
Всего работ:
364150
Теги названий
Разделы
Авиация и космонавтика (304)
Административное право (123)
Арбитражный процесс (23)
Архитектура (113)
Астрология (4)
Астрономия (4814)
Банковское дело (5227)
Безопасность жизнедеятельности (2616)
Биографии (3423)
Биология (4214)
Биология и химия (1518)
Биржевое дело (68)
Ботаника и сельское хоз-во (2836)
Бухгалтерский учет и аудит (8269)
Валютные отношения (50)
Ветеринария (50)
Военная кафедра (762)
ГДЗ (2)
География (5275)
Геодезия (30)
Геология (1222)
Геополитика (43)
Государство и право (20403)
Гражданское право и процесс (465)
Делопроизводство (19)
Деньги и кредит (108)
ЕГЭ (173)
Естествознание (96)
Журналистика (899)
ЗНО (54)
Зоология (34)
Издательское дело и полиграфия (476)
Инвестиции (106)
Иностранный язык (62792)
Информатика (3562)
Информатика, программирование (6444)
Исторические личности (2165)
История (21320)
История техники (766)
Кибернетика (64)
Коммуникации и связь (3145)
Компьютерные науки (60)
Косметология (17)
Краеведение и этнография (588)
Краткое содержание произведений (1000)
Криминалистика (106)
Криминология (48)
Криптология (3)
Кулинария (1167)
Культура и искусство (8485)
Культурология (537)
Литература : зарубежная (2044)
Литература и русский язык (11657)
Логика (532)
Логистика (21)
Маркетинг (7985)
Математика (3721)
Медицина, здоровье (10549)
Медицинские науки (88)
Международное публичное право (58)
Международное частное право (36)
Международные отношения (2257)
Менеджмент (12491)
Металлургия (91)
Москвоведение (797)
Музыка (1338)
Муниципальное право (24)
Налоги, налогообложение (214)
Наука и техника (1141)
Начертательная геометрия (3)
Оккультизм и уфология (8)
Остальные рефераты (21697)
Педагогика (7850)
Политология (3801)
Право (682)
Право, юриспруденция (2881)
Предпринимательство (475)
Прикладные науки (1)
Промышленность, производство (7100)
Психология (8694)
психология, педагогика (4121)
Радиоэлектроника (443)
Реклама (952)
Религия и мифология (2967)
Риторика (23)
Сексология (748)
Социология (4876)
Статистика (95)
Страхование (107)
Строительные науки (7)
Строительство (2004)
Схемотехника (15)
Таможенная система (663)
Теория государства и права (240)
Теория организации (39)
Теплотехника (25)
Технология (624)
Товароведение (16)
Транспорт (2652)
Трудовое право (136)
Туризм (90)
Уголовное право и процесс (406)
Управление (95)
Управленческие науки (24)
Физика (3463)
Физкультура и спорт (4482)
Философия (7216)
Финансовые науки (4592)
Финансы (5386)
Фотография (3)
Химия (2244)
Хозяйственное право (23)
Цифровые устройства (29)
Экологическое право (35)
Экология (4517)
Экономика (20645)
Экономико-математическое моделирование (666)
Экономическая география (119)
Экономическая теория (2573)
Этика (889)
Юриспруденция (288)
Языковедение (148)
Языкознание, филология (1140)

Изложение: Пути создания образа поэта в эссе З.Гиппиус «Мой лунный друг»

Название: Пути создания образа поэта в эссе З.Гиппиус «Мой лунный друг»
Раздел: Сочинения по литературе и русскому языку
Тип: изложение Добавлен 15:04:12 27 января 2011 Похожие работы
Просмотров: 128 Комментариев: 2 Оценило: 0 человек Средний балл: 0 Оценка: неизвестно     Скачать

Ничипоров И. Б.

В обширном корпусе обращенных к личности и творчеству А.Блока художественных, мемуарных, биографических произведений эссе З.Гиппиус «Мой лунный друг» (1922) занимает видное место. За единичными воспоминаниями о Блоке, перипетиями литературной жизни рубежа веков здесь проступают облеченные в изящную художественную форму интуиции о тайне творческой личности, о коллизиях душевного и общественного бытия поэта порубежной эпохи.

Предпосланный эссе эпиграф из посвященного Гиппиус блоковского стихотворения «Рожденные в года глухие…» (1914) играет роль своего рода образной и смысловой «настройки» для всего произведения. Голос поэта звучит в стихотворении как исповедь всего поколения «страшных лет России», которое ощущает настоятельную потребность творить нравственный и исторический суд над собой через постижение коренных антиномий современного мирочувствия:

Испепеляющие годы!

Безумья ль в вас, надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы –

Кровавый отсвет в лицах есть.

Есть немота – то гул набата

Заставил заградить уста.

В сердцах, восторженных когда-то,

Есть роковая пустота…[i]

В экспозиционных для эссе Гиппиус признаниях о намерении не столько проследить целостную канву пути Блока, сколько «дать легкие тени наших встреч с ним»[ii], поразмышлять «почти исключительно о том Блоке, которого видели мои глаза»; в образно-ассоциативных прозрениях того, что «дружба – всегда лунная, и только любовь солнечная», в композиции произведения, представляющей пунктир небольших главок, – отчетливо прорисовываются константы эссеистского жанра, тяготеющего к субъективации изобразительного ряда и структурной фрагментарности[iii].

Основная часть эссе открывается первым опытом «заочного» приближения к личности центрального героя посредством чтения письма О.Соловьевой, где говорилось о Блоке как «новоявленном… петербургском поэте». Эти предварительные впечатления перетекают в изображение личного знакомства с Блоком, интересовавшегося в ту пору религиозно-философскими собраниями. Особую художественную весомость приобретают здесь и выведенный импрессионистскими штрихами, передаваемый едва уловимой поэтической интонацией фон этого общения (за окнами «стоит зеленый, стеклянный свет предвесенний, уже немеркнущее небо»), и психологические самохарактеристики («тогда не думалось, а просто чувствовалось»), и воссоздание личностного облика самого Блока. В подробностях его жестового, речевого поведения угадывается тот глубинный, болезненный разрыв «явленного» и «несказанного», осмысление которого станет сквозным для всего произведения. Это и прислушивание к голосу Блока, который «как будто идет из глубокого-глубокого колодца», к его обыкновению каждое слово произносить «медленно и с усилием, точно отрываясь от какого-то раздумья».

В последующем запечатлении бесед с поэтом, в обобщающем парадоксальном суждении о том, что «никакие мои разговоры с Блоком невозможно передать», за антиномией «явленного» и «несказанного» непроизвольно высвечиваются сущностные черты специфически символистского отношения к слову, накладывающие отпечаток на практику обыденного речевого взаимодействия: «Между словами и около[iv] них лежало гораздо больше… Каждое из его медленных, скупых слов казалось таким тяжелым, так оно было чем-то перегружено». Авторское «я» предстает, с одной стороны, глубоко причастным блоковскому автобиографическому мифу, поскольку «отражения фактов в блоковской душе мне были известнее самих фактов». С другой же – здесь разворачивается напряженный сюжет того внутреннего противостояния автора мистически-туманному «несказанному», которое обнаруживается как в стремлении «притянуть «несказанное» за уши и поставить его на землю», так и в «инстинктивном желании, чтобы нашел он себе какую-нибудь защиту».

Эти частные наблюдения и даже попытки некоторого воздействия на внутренний склад главного героя выводят авторское сознание к восприятию трагедийной доминанты личностного бытия Блока, которая мотивируется здесь его онтологической незащищенностью «от самого себя, от других людей, от жизни и от смерти», его драматичной, так и не состоявшейся, по убеждению Гиппиус, попыткой «воплотиться» в жизнь, которая неизменно «отвечала ему гримасами», подобными той «светлой жути мертвого Петербурга», что служит в эссе символическим фоном изображения поэта. Постигая границы и меру самоосознания творческой личности, автор не раз прибегает к использованию вопросительной, предположительной модальности, ибо возникающие здесь вопросы оказываются заведомо многомернее и содержательнее возможных однозначных ответов: «Знал ли он сам об этом? Знал ли о трагичности своей и незащищенности?.. Ведь Блока, я думаю, никогда не покидало сознание… что он ничего не понимает… Во всем для него, и в нем для всего – недосказанность, неконченность, темность».

Искусно балансируя на грани внешнего и внутреннего раскрытия личности поэта, автор вводит в повествовательное поле эссе оригинальное и прописанное яркими красками контрастное портретирование Блока и Белого: в пластике жестовой, речевой детализации, в передаче особенностей их сугубо индивидуальных, но формировавшихся на общей почве «соловьевства» миросозерцаний. В мозаике эпизодов рельефно воссоздаются образы «серьезного, особенно-неподвижного Блока – и всего извивающегося, всегда танцующего Бори», «скупых, тяжелых, глухих слов Блока – и бесконечно льющихся, водопадных речей Бори», блоковского тяготения к «несказанному» – и свойственного Белому пристрастия к метафизике и философии. Подобные контрастные проявления двух незаурядных творческих личностей эпохи, «связанных одной и той же – неизвестной – судьбой», отвечают осознанной для автора установке говорить «не о литературе, только о людях и о их душах, еще вернее – о их образах»; желанию вывести универсалии мирочувствия всего «блоковского» поколения творческой интеллигенции, заключенные, по Гиппиус, в совершенно особых «детскости», «безволии», «ненормальности». Эти психологические черты косвенно сопрягаются здесь с жизнетворческими стратегиями младосимволизма, склонного, как полагает автор эссе, «оправдывать и безволие, и невзрослость свою – именно причастностью к «искусству»», что в конечном итоге предопределило драматизм исторической судьбы этого поколения: «Не видели, что отходят от жизни, становятся просто забавниками, развлекателями толпы, все им за это снисходительно позволяющей».

Варьирующиеся ритмы повествования о Блоке оказываются в эссе Гиппиус имманентными смене различных периодов личностных отношений автора и героя. Щедрая, неторопливая описательность («Осень на даче под Петербургом. Опушка леса, полянка над оврагом…») переходит в калейдоскоп отдельных, подчас выглядящих случайными эпизодов встреч, разговоров («Вот в таких пустяках являлся тогда Блок между нами»), уступает место перерыву в непосредственном общении («помню Блока… не в нашей жизни – а близ нее») и оборачивается потом новым узнаванием: «Снова Петербург… идем друг к другу издалека». В этой разнонаправленной динамике субъективных восприятий Блока автор стремится приблизиться к пониманию диалектики «прежнего» и «нового» в духовном и творческом развитии поэта – начиная с образного мира «Стихов о Прекрасной Даме», сохранившего свое присутствие в драме «Фаина» и послужившего импульсом к прорастанию блоковской «несказанной» России. В живом диалоге с поэтом здесь зреют подходы к интерпретации его творческой эволюции, призванной соотнести логику блоковского самопознания и видение объективных закономерностей пройденного им пути:

«Я говорю невольно:

– Александр Александрович. Но ведь это же не Фаина. Ведь это опять Она.

– Да.

Еще несколько страниц, конец, и я опять говорю, изумленно и уверенно:

– И ведь Она, Прекрасная Дама, ведь Она – Россия!

И опять он отвечает так же просто:

– Да. Россия… Может быть, Россия. Да».

Важным творческим заданием становится для автора эссе нащупывание сложных взаимовлияний биографического, эстетического и социоисторического измерений в мироощущении Блока. Резкой «вспышкой» памяти освещаются его душевные состояния в период ожидаемого отцовства – «когда он ждал своего ребенка, а больше всего в первые дни после его рождения». Ключевым изобразительным средством становится у Гиппиус развернутая эпитетология, которая подчас выстраивается в градационные ряды, нацеленные на тончайшую нюансировку рисуемой картины: «В эти годы, такие внешне шумные, порою суетливые, такие внутренне трудные, тяжелые и сосредоточенные…»; «а вот полоса, когда я помню Блока простого, человечного, с небывало светлым лицом…»; «лицо у него было растерянное, не верящее, потемневшее сразу, испуганно-изумленное». В символической трактовке Гиппиус едва ли не испуганная растерянность Блока перед перспективой будущего воспитания сына («Как его теперь… Митьку… воспитывать?..») указывает на особые, неизбывные «безответственность» и «невзрослость» в его натуре. Потеря же сына, драма несостоявшегося отцовства, так слабо сочетавшегося с возвышенным образом певца Прекрасной Дамы, расширительно воспринимается здесь как драма не обретенной «кровной связи с жизнью», укорененности в земном бытии. Сквозь внешние жизненные потрясения просматриваются контуры внутреннего мира поэта, перепутья его эстетических исканий: «Блок – отец семейства! Он поэт, он вечный рыцарь, и если действительно был «невзрослым», то не прекрасно ли это – вечный юноша? Останься сын его жив, – что дал бы он поэту? Кое-что это отняло бы скорее; замкнуло бы, пожалуй, в семейный круг… Блок сам инстинктивно чувствовал, что может дать ему ребенок и как ему это нужно. А мог он ему дать кровную связь с жизнью и ответственность… В ребенке Блок почуял возможность прикоснуться к жизни с тихой лаской; возможность, что жизнь не ответит ему гримасой, как всегда. Не в отцовстве тут было дело: именно в новом чувстве ответственности, которое одно могло довершить его как человека»[v].

Подобная мучительная «вненаходимость» поэта-символиста в отношении к явленному, воплощенному бытию «мешает определять его обычными словами» и актуализирует в эссе Гиппиус поэтику отрицаний в выстроенных по принципу «от противного» характеристиках: «не эрудит», «не философ», «не метафизик», «вне многих интеллигентских группировок», своим обликом («бледный, тихий, каменный, как никогда») ассоциирующийся с «вечно пребывающим, вечно изменяющимся обликом Прекрасной Дамы». В призме указанных параллелей воспринимаются и общественно-политические искания Блока предреволюционного десятилетия, и его стихи о России как о «вечно облик меняющей Прекрасной Даме», в которых ощущалась «даже не любовь, а какая-то жертвенная в нее влюбленность, беспредельная нежность».

Воссоздавая выразительный словесный портрет Блока «очень скоро после революции» («Лицо у него было не просветленное; мгновеньями потерянное и недоуменное»), Гиппиус сопрягает личностное с глобально-историческим и проводит парадоксальную, а потому облеченную в осторожно-вопросительную модальность параллель с прежним душевным состоянием поэта, ожидавшим появления сына: «Может быть, и тут для Блока приоткрылась дверь надежды? Слишком поздно?». В концепции Гиппиус утопическая надежда на революцию как на земное воплощение метафизического идеала до неузнаваемости сместила и деформировала водоразделы осознанной и стихийно-бессознательной сфер в творческом акте Блока: «Собственно, кощунство «Двенадцати» ему нельзя было ставить в вину. Он не понимал кощунства. И главное, не понимал, что тут чего-то не понимает. Везде особенно остро чувствовал свое «ничегонепониманье» и был тонок, а вот где-то здесь, около религии, не чувствовал – и был груб».

Знаменательная встреча с Блоком в трамвае, эта «последняя встреча на земле», явившая роковое рассечение «личного» и «общественного» в отношениях автора и героя эссе, запечатлена Гиппиус как одно из наиболее зримых воплощений его «коренной трагичности», которая «сделалась видимой для всех» и по силе и глубине своей не отменялась последующими прозрениями, но предопределяла скорый и неминуемый исход: «Он буквально задыхался; и задохнулся».

Предложенный З.Гиппиус опыт эссеистского «прочтения» ряда важнейших аспектов личностной и творческой биографии Блока представляется ценным как в историческом, так и в методологическом планах. Пытливым и пристрастным взглядом современника и активнейшего участника культурной жизни Серебряного века здесь восприняты истоки драмы и Блока, и его поколения, и до некоторой степени всего символистского мировидения, по-своему реагировавшего на вызовы катастрофического времени. В россыпи частных наблюдений, эскизных зарисовок, подчас с нескрываемой субъективностью подбираемых эпитетов, деталей, речевых характеристик для Гиппиус оказываются чрезвычайно существенными поиск особого языка («около слов»), приближенного к пониманию и раскрытию именно данной творческой личности; обнаружение объективно значимых сцеплений личностно-биографического плана с закономерностями эстетических поисков и отношений художника с историей.

Список литературы

[i] Блок А.А. Избр. соч. М., 1988. С.449.

[ii] Гиппиус З. Мой лунный друг // Воспоминания о Серебряном веке / Сост., авт. предисл. и коммент. В.Крейд. М., 1993. С.139 – 170. Далее текст эссе приводится по данному изд.

[iii] Ничипоров И.Б. Жанр эссе // Ничипоров И.Б. «Поэзия темна, в словах невыразима…». Творчество И.А.Бунина и модернизм. М., 2003. С.203 – 227.

[iv] Курсив в цитате принадлежит З.Гиппиус.

[v] Курсив в цитате принадлежит З.Гиппиус.

Оценить/Добавить комментарий
Имя
Оценка
Комментарии:
Где скачать еще рефератов? Здесь: letsdoit777.blogspot.com
Евгений08:02:29 19 марта 2016
Кто еще хочет зарабатывать от 9000 рублей в день "Чистых Денег"? Узнайте как: business1777.blogspot.com ! Cпециально для студентов!
09:23:41 29 ноября 2015

Работы, похожие на Изложение: Пути создания образа поэта в эссе З.Гиппиус «Мой лунный друг»

Назад
Меню
Главная
Рефераты
Благодарности
Опрос
Станете ли вы заказывать работу за деньги, если не найдете ее в Интернете?

Да, в любом случае.
Да, но только в случае крайней необходимости.
Возможно, в зависимости от цены.
Нет, напишу его сам.
Нет, забью.



Результаты(149889)
Комментарии (1829)
Copyright © 2005-2016 BestReferat.ru bestreferat@mail.ru       реклама на сайте

Рейтинг@Mail.ru